Bigler.Ru - Армейские истории, Армейских анекдотов и приколов нет
VGroup: создание, обслуживание, продвижение корпоративных сайтов
Rambler's Top100
 

Авиация

ЭКСТРАСЕНС

По пятницам наш шеф всегда выглядел расстроенным, так как ему предстояло на два дня расстаться с подчиненными, из командира-единоначальника превратиться в деклассированный элемент и заступить на двое суток в хозяйственный наряд по квартире. В доме у шефа царил настолько густопсовый матриархат, что даже кот перебежал на сторону победителей и предательски царапался. Семейный очаг вместо положенного тепла выделял угарный газ, поэтому выгнать шефа со службы домой было практически невозможно.
Чтобы как-то сгладить безутешную скорбь по окончанию рабочей недели, шеф завел привычку проводить служебные совещания в пятницу после обеда. Спастись от них можно было только на лекции, но еще неизвестно, что хуже - самому дремать на совещании или полтора часа прыгать у доски перед полумертвой, измученной высшим образованием аудиторией, которая способна адекватно воспринять только фразу «Вольно! Конец занятия».
- Сегодня, - начал совещание шеф, - на повестке дня только один вопрос, пробная лекция майора Окунева. Тема: «Боевое применение армейской авиации для непосредственной авиационной поддержки сухопутных войск». Прошу!
Майор, сидевший в первом ряду и которого я раньше не заметил, вышел к доске.
Майор Окунев был аккуратно подстрижен и одет строго по форме, но все равно сильно смахивал на доисторического человека. Невысокий, сутулый, как многие вертолетчики, очень широкий в плечах, с огромными кулаками, тяжеленной, тщательно выбритой нижней челюстью и глубоко сидящими остренькими глазками. Казалось, что плотность его тела раза в три больше нормальной, человеческой.
Ступив на жалобно пискнувшую трибуну, майор Окунев неожиданно нацепил очки, отчего его физиономия стала выглядеть еще более дико, пошуршал конспектами, потом орлиным взором оглядел аудиторию и начал лекцию резко:
- Когда вертолет появляется над полем боя, победа сама падает в руки пехоты!
От неожиданности кто-то на задних рядах зааплодировал. Тогда майор Окунев отложил конспект и взялся за дело по-настоящему. Материал он излагал уверенно, говорил громко, но имел какой-то неуловимый дефект речи, в результате которого понять в ней нельзя было совершенно ничего. Больше всего это было похоже на грохот пустых бутылок в мусоропроводе.
Конечно, с такой дикцией в аудитории Окуневу появляться было нельзя, но вопрос о его назначении был решен в Самом Высоком Штабе, поэтому шефу приходилось как-то выкручиваться.
С трудом уловив момент, когда Окунев закончил изложение первого вопроса, шеф предложил перейти к вопросам. И тут, услышав знакомое заклинание, проснулся Дед.
Дед был настоящим дедом советской РЭБ, его книги издавали и до сих пор издают за границей, он стоял у истоков создания первых помеховых станций для ВВС, в общем, был классическим гуру. На совещаниях, защитах и ученых советах Дед сладко и привычно дремал, но в нужную минуту всегда просыпался, причем выяснялось, что он как бы и не спал, потому что своими ядовитыми вопросами он всегда попадал в самое уязвимое место.
По сроку службы Деду вставать на совещаниях не полагалось, но в знак вежливости он ритуально оторвал зад от стула и спросил:
- Вы, коллега, если не ошибаюсь, э-э-э... вертолетчик?
- Так точно! - рубанул Окунев, - удивленно разглядывая невзрачного дедка в гражданке.
- Тогда поясните мне э-э-э... принцип действия вертолетной станции оптико-электронных помех «Липа».
Окунев заметно покраснел. Как большинство летчиков, он понятия не имел, как работает та или иная железка на борту, поэтому угрюмо бухнул:
- Об этом я знаю не больше вашего! - и сорвал вторые аплодисменты.
Майора Окунева на кафедру все-таки взяли, но решили пока приставить к занятиям по строевой подготовке, чтобы со временем прейти к огневой, а в случае значительных методических успехов - к уставам.
Студенты майору Окуневу не понравились сразу и решительно, причем это чувство у них получилось взаимным. Весь институт мгновенно покрылся карикатурами, на которых в небесах парил полосатый окунь с неуловимо знакомой нижней челюстью и огромным х#ем, на котором крутился пропеллер. Через месяц продвинутые студенты организовали производство переводных картинок, и стайка фаллических окуней поплыла по Кировско-Фрунзенской линии Московского метро.
Это уже была слава.
Однажды весной Окунев приказал студентам своих взводов на занятия по строевой подготовке прибыть в головных уборах. Предстояла отработка отдания чести, а к пустой голове, как известно, рука не прикладывается. В назначенное время Окунев подошел к строю двух взводов и пошатнулся. Шестьдесят два богатыря стояли в пластмассовых шеломах. (У одного из богатырей мама работала костюмером на Мосфильме). Окунев не пожалел времени и полчаса записывал в журнал взыскания всем двум взводам, после чего решил пропустить их мимо себя строевым шагом. Взводы прошли с молодецким присвистом, печатая шаг, а шишаки шлемов качались настолько единообразно, что уставное сердце Окунева дрогнуло, и до конца занятия он прилежно снимал ранее наложенные взыскания.
Вообще, Окунев оказался странным человеком. Он неплохо рисовал, был твердолобым и догматичным марксистом-ленинцем, но главное, он был экстрасенсом. В те годы на телеэкране шаманили всякие чумаки, кашпировские и другие «психотэрапеуты», поэтому над талантами Окунева мы посмеивались. До поры до времени.
У одного из наших офицеров после летного происшествия один глаз стал моргать чаще другого, причем, не равномерно, а какими-то сериями. Со стороны создавалось впечатление, что он как бы призывно и разухабисто подмигивает. Военные медики, осмотрев больного, развели руками и сплавили его к нам на кафедру, как «годного к нестроевой», Окунев же заявил, что ему такая задача по плечу. Сильными и жесткими, как пассатижи пальцами, он вдавил коллеге в мочку уха рисовое зерно, после чего глаз сначала вообще перестал мигать, а потом вышел на штатный режим.
Авторитет Окунева поднялся за облака, и он завел обширную медицинскую практику в подразделениях института на букву «Б» - библиотеке и бухгалтерии. Он тоже заряжал воду, а дыры в биополе искал на ощупь: бродил вокруг больного и шевелил пальцами, как будто считает деньги. Лично я у него лечиться не мог, потому что на первом же сеансе меня пробивало на такой смех, что биополе начинало опасно вибрировать. Впрочем, Окунев не обижался.
Периодически из Высоких Штабов за Окуневым приходила машина и он убывал на целый день врачевать тела и души, измученные управлением войсками. Однако истинный смысл этих поездок я понял только через год, в командировке.
Как-то в штабе вертолетного полка ко мне подошел незнакомый капитан. Представившись, он спросил:
- Товарищ подполковник, а майор Окунев у вас служит?
- У нас, только он уже подполковник. А что?
- Привет ему передавайте. С ним служить хорошо было: он всему полку похмелье снимал, пошепчет что-то, в ухо зернышко вдавит - и можно по новой... - мечтательно и лирично ответил капитан.
Оценка: 1.8082 Историю рассказал(а) тов. Кадет Биглер : 19-10-2004 16:36:13
Обсудить (49)
, 21-10-2004 17:41:15, Unrg
Бобнев Матвей Петрович Спасибо... громадного ума был мужик...
Версия для печати

Остальные

Обещал я тут (по просьбам трудящихся) кое-какие геологические легенды привести. Но времени пока нет совсем. То есть абсолютно. И решил я тогда выложить на суд передовой общественности творения моего друга. Мужик он бывалый, рассказать ему есть чего.
К вопросу о тематике. Кто ищет, находит и добывает всё то, из чего потом делают всю эту хрень, которой военные пуляются во все стороны? Геологи. А ещё им иногда дают всякие ружья и карабины с наганами, с которыми они бегают по лесам, являя собой готовые паризанские кадры. Так что, кто скажет, что геология к армии отношения не имеет, тому по башке каёлкой.

В я ч е с л а в О з е р о в

Б О Б

Между собой мы называли его Бобом, а в глаза - Боб-Cанычем. Не знаю, откуда взялось это прозвище, может быть, он сам его и придумал.
Про Боба, нечасто бывавшего трезвым тщедушного мужичонку с узким скуластым лицом, в тяжелых очках и неизменной черной шляпе, среди геологов нашей северной экспедиции ходили легенды. Всю жизнь он занимался поисками, разведкой и добычей благородных металлов на обширном пространстве от Урала до Чукотки. При этом должности он занимал самые разные - от техника до главного геолога и директора прииска, причем около двух десятков раз пересчитывал собственными ребрами все ступеньки карьерной лестницы и вновь молниеносно взлетал по ним на самый верх.
Меня, только что прибывшего на место службы молодого специалиста, познакомили с Бобом, когда он едва выкарабкался из очередного запоя в почетной должности старшего техника-геолога. Через неделю-другую, убедившись, что "выйти из запоя" означало для него выпивать за вечер не больше двух бутылок "Портвейна", я решил для себя, что этот человек кончит свои дни в каком-нибудь бичевском кильдыме. И ошибся. Почаще бы так ошибаться! Впереди у Боба был самый замечательный взлет, или, если хотите, - его по-настоящему звездный час. Впрочем, "высоких" слов он никогда не любил.

В начальники Боб никогда не рвался. Очередную почетную запись в трудовой книжке ему подносили, можно сказать, "на блюдечке с золотой каемочкой", без всяких с его стороны усилий в этом направлении. Как-то так случалось каждый раз, что за полгода-год, пока он, попивая "в разумных дозах" любимое вино, отдыхал от многочисленных начальственных забот на описании керна или документации канав, начинал "гореть" план по добыче или приросту запасов драгметаллов. На полторы тысячи километров в округе каждая собака знала, что выправить положение сможет только Боб.
В таежную глухомань, где на буровой счастливо сибаритствовал, охмуряя очередную коллекторшу, наш герой, на вертолете засылались гонцы с ящиком коньяка. Этот напиток Боб очень уважал, говорил, что выпил за свою жизнь не меньше цистерны, и добавлял: "И заметьте, все на халяву! Дорогой он, зар-раза!" Упирался он обычно недолго. "Брали" его всегда на жалость: "Борис Александрович, второй квартал люди сидят без премии! А им же надо детей кормить!" А людей (и особенно детей) он очень любил и жалел.
Был у него какой-то чудесный нюх на золото и платину. Я сам в этом убедился, когда наш главный геолог, почувствовав, что я вот-вот сбегу с осточертевшей бездумной документации керна куда-нибудь на БАМ (так оно и случилось потом), выдал мне на откуп в полное распоряжение золотой участок и, чтобы я уж очень там не накуролесил по молодости и по глупости, выпросил у начальника соседней экспедиции на неделю Боба "для консультаций". Естественно, всю неделю, пока буровики осваивали новый разрез и выдавали керн по двадцать сантиметров за смену, мы с Бобом глушили традиционный "Портвейн".
В последний день командировки я его обидел, вслух предположив, что никакого золота здесь, наверное, и в помине нет.
- Как это нет ?! - встрепенулся он. - Это же моя рекомендация! А ну, пошли!
Заставив меня взять на буровой кувалду, Боб нетвердым, но быстрым шагом засеменил по редколесью, где между сосен тут и там из под полуперепревших иголок выглядывали глыбы рыжеватого от гидроокислов железа жильного кварца. Часа два я таскал за ним эту проклятую кувалду на восемь кило, и уже хотел послать всю затею к чёртовой бабушке, когда Боб вдруг остановился и, не нагибаясь, внимательно пригляделся к одной из глыб.
- А ну-ка, долбани, студент, вот по этой, - показал он пальцем.
На втором замахе Боб меня остановил сердитым криком:
- Ты чего, парень, слепой что ли? Чуть мне музейный образец не ухряпал!
Действительно, образец был шикарный - на сколе желтели с десяток крупных пластинчатых золотин.
После его отъезда я чуть ли не каждый день ходил в этот лесок и часами долбил кварц, разглядывая обломки в десятикратную лупу, но так и не нашел ни одного даже микроскопического золотого зернышка.

Рассказывали, что однажды Боба попросили соседи с платинового прииска подыскать богатый участок. Кровь из носу надо было поставить одну драгу на капитальный ремонт, а как при этом выполнишь план? Боб приехал, два дня с утра до ночи лазил по округе с лотком, потом вытащил из кабинета директора прииска и привел его к сухому логу.



- Вот сюда, Петрович, затащишь свою самую мелкую посудину. Когда она доползет вон до той скалы, можешь спускать ее в долину - больше тут нет ни хрена.
- Ты чего, Боря, совсем уже того..., - чуть не заикаясь, возмутился директор. - Как же я ее подыму, на такую высоту? Тут же ни капли воды! Ты бы еще на самом гольце местечко приискал!
- Затащишь, если захочешь!, - усмехнулся Боб. - Соберешь всю свою кодлу, у тебя, небось, человек семьсот с семьями наберется? Пару раз пописают - и хватит на неделю.
- Ну ты ладно шутки-то шутить! - обиделся директор. - Я ж тебя серьезно просил...
- А я и не шучу, - продолжал ухмыляться Боб, - подымешь сюда свою "малютку", и можешь хоть два больших корыта на полгода на прикол поставить. Богатая россыпуха! А с водой - это уже твои заботы. Пара километров труб - не такая уж проблема.
Сказал и уехал, наотрез отказавшись и от коньяка и любимой баньки.
Директору было жутковато затевать это дело: и так-то план по всем швам трещит, а тут полмесяца одну драгу придется вхолостую поднимать в этот проклятый лог, в котором, как утверждал главный геолог прииска, никто еще ни разу не находил ни одного зернышка платины... Да еще и трубы надо где-то доставать, мощные насосы, провода тянуть... Но положение было настолько безвыходным, а авторитет Боба - настолько непререкаемым, что уже на следующее утро он отдал все необходимые распоряжения по перебазировке.
Через несколько месяцев возле буровой, чуть не на шляпу сидевшего на керновом ящике Боба, приземлился МИ-2, а потом две с половиной недели на прииске Боба поили коньяком, кормили паюсной икрой, парили в бане и всячески ему угождали. А особенно старалась дородная повариха, приютившая его в своей холостяцкой квартире...
"Малютка", поднятая в тот самый сухой ложок, за квартал сделала годовой план всего прииска!
А может, и вранье это все, легенда. За что купил, за то и продаю. Сам Боб ничего мне об этом случае не рассказывал.
А рассказчик это был просто удивительный. Любая вечеринка, любое застолье с его участием превращались в "спектакль одного актера", причем никому даже в голову не приходило перебить своей историей этот тихий, с длинными паузами монолог бывалого человека. Как я жалею, что не записал тогда ничего на магнитофон! Кое-какие сюжеты еще помнятся, а вот голос, интонации, детали, в которых, собственно, и заключался основной смысл, совсем забылись. Смех вспыхивал чуть ли не каждые полминуты, но чем таким особенным он мог нас смешить - ну хоть убей, не помню.
Как-то раз Боб заявился к нам в камералку с журналом "Роман-газета" и небрежно кинув его на стол, как бы между прочим, сообщил:
- Тут мой кореш, Олежка Куваев, роман накарябал... Правда, он все переврал и перепутал, но почитать можно...
Заметив, что всех гораздо больше заинтересовало сколько бутылок "Портвейна" рассовано у него по карманам, Боб повторил раздраженно:
- Нет, мужики, на самом деле стоит почитать!
А когда наш главный геолог, человек очень практичный, начал ощупывать ладонями круглые бугры, торчащие из-под его плаща, он и вовсе озверел:
- Шесть штук, всего шесть, успокойся, Эдик! Вы что, засранцы, не поняли?! Первая хорошая книга вышла про геологов, а они горлышки считают!
Роман назывался "Территория", все потом им зачитывались, а для меня эта "Роман-газета" стала просто настольной книгой на два десятка лет.
Подробно расспросив в следующую встречу что там Куваев переврал и что перепутал, я поинтересовался у Боба: а чего бы ему самому не написать роман или хотя бы десяток рассказов?
- Пробовал, - грустно ответил он. - Положу перед собой лист бумаги, ручку, сижу несколько часов и пялюсь на них. Столько пикетажек исписал, столько отчетов составил, докладных, рапортов всяких... А тут ни строчки из себя выжать не могу. Раз пять от такой беспомощности в глухие запои уходил... Больше не рискую.
Боюсь пересказывать его истории - это надо было слышать. К тому же, столько людей за прошедшие годы рассказывали мне подобные байки у таежного костра, в балке у буровой, на устье разведочной штольни, что можно легко ошибиться с авторством. Пожалуй, только одну историю не мог рассказать никто, кроме Боба - просто у меня не было других знакомых, которые бы когда-либо трудились директорами приисков.
Прииск работал нормально - план перевыполняли, уже год не было ни одного серьезного ЧП ни на производстве, ни в поселке. И вдруг Бобом всерьез заинтересовались "органы". Возвращаться на Колыму, тем более под охраной, как-то не хотелось. И в чем подозревают - непонятно. Хотя, с этим-то как раз в те времена было просто - мало ли кому на ногу мог наступить. Одна анонимка - и ты уже лагерную баланду хлебаешь...



Порасспросил Боб знающих людей, собрал все, что надо, в дальнюю дорогу и приготовился к аресту. Хотя, как к этому приготовишься! Несколько ночей не спал, вздрагивал от каждого шороха...
- Знал бы ты, как я тебе завидую, студент, - как-то заявил Боб за бутылкой вина на моем золотом участке, - вот ты во все горло орешь, что Брежнев из ума выжил, а у меня аж все внутренности вниз опускаются от страха, оглядываться начинаю... А чего, кажется, в мои годы уж и бояться-то? Нет, пока наше, насмерть испуганное поколение целиком не вымрет, никаких перемен в этой стране не будет. Вся надежда на вас, щенков.
Вызвали, наконец, Боба "куда следует" и дали три дня, чтобы разобраться почему за последние два месяца постоянно снижается средняя пробность сдаваемой прииском платины.
Это было, как гром среди ясного неба. Десятилетиями добывали здесь платину и каждому мальчишке было известно, что она практически не содержит примесей. Значит, действительно диверсия!
Три дня Боб проверял всю цепочку от драги и промприборов до посылочного контейнера, сам чуть не по зернышку перебрал под микроскопом отправляемый металл, но из города сообщили, что проба стала еще хуже. Двое в штатском буквально ходили за ним по пятам, даже в туалете велели дверь не закрывать, так что если бы ему пришла в голову мысль покончить с собой, то это вряд ли удалось бы сделать.
Спасла Боба, да и не только его одного, обыкновенная женская болтливость.
Кроме добытой на прииске, контора принимала платину от старателей, семьями или в одиночку намывавших ее на отработанных полигонах или по мелким ложкам, в которые не залезешь ни с драгой, ни с громоздким промывочным прибором. По инструкции было положено весь старательский металл проверять, а инструкции тогда выполнялись неукоснительно. Лаборантка рассыпала сдаваемую платину ровным слоем и капала из пипетки царской водкой на каждое зернышко. Если через полминуты кислота не запузырилась, не запенилась, значит металл чистый. Не было случая, чтобы кто-нибудь принес засоренный шлих - в поселке вряд ли можно было найти такого человека, кто бы не отличил платину от других тяжелых минералов.
В этот день лаборантка уже заканчивала приемку у последнего старателя - старого лысого деда с перепутанной, заплесневелой бородой, от которого за полверсты разило ядреным потом и недостоявшей брагой. Убедившись, что пузырьков нет, она уже хотела ссыпать платину в чашку, но не успела - позвали к телефону "по срочному делу". Потом, на перекрестном допросе и очных ставках выяснилось, насколько срочным было это дело - просто болтали о том, о сем с подружкой почтальоншей. Целых пять с половиной минут! И это в рабочее время! Когда она вернулась, то не поверила своим глазам - все до одной капельки кислоты вскипели.
Деда, конечно, сразу взяли "под белы ручки". На допросе он рассказал, что, копаясь в огороде, наткнулся на кусок старого то ли жернова, то ли диска от какой-то машины. Отволок его на межу и бросил. От удара об камень от этой штуки откололся небольшой кусочек и как-то знакомо блеснул на свежем сколе. Дед заинтересовался, ударил обухом кайлушки и осколок рассыпался на мелкие зернышки, похожие на шлиховую платину.
В первый раз он добавил к намытой им на проходнушке платине всего пару зернышек. Пролезло. Добавил еще десяток. Приняли. Ну а в тот день, когда его застукали, в принесенной им в контору чекушке вообще не было ни одного зерна платины.
Деда, конечно, посадили. Ни в поселке, ни в суде никто не поверил, что человек, который сызмальства промышлял старательством, не смог отличить платину от зерен какого-то там, как сообщили "органы", легированного чугуна. Самое интересное, что Боб божился: не бывает такого чугуна, который две минуты мог бы сопротивляться царской водке.

Самое большое в своей жизни открытие Боб сделал, когда его впервые понизили не до геолога или техника, а до рабочего четвертого разряда. Про крупное месторождение золота, которое он нашел чуть ли не в самом геологическом поселке экспедиции, до сих пор пишут, что оно относится к новому, неизвестному ранее, "нетрадиционному" типу. Это была настоящая слава с многочисленными интервью в газетах, на радио и телевидении, с вояжами в столицу края и Москву, с очередной цистерной коньяка...
Только значок первооткрывателя месторождений так и не довелось Бобу поносить. Убили его. Ножом. По дороге домой. Не знаю, кому мог перейти дорогу этот добрейший, веселый и жизнерадостный человек?

В последнюю нашу встречу было выпито немало вина, рассказана не одна история. Только нам с товарищем в этот вечер было не до смеха - какие-то неприятности по работе не давали расслабиться. Боба уложили в спальном мешке на полу. Целый час он не давал нам уснуть - все ворочался, кряхтел, ругался вполголоса, двигал спальник то в один угол, то в другой, пока я его не спросил несколько раздраженно: уж не блох ли он нам притащил?
- Да нет, - ответил он на полном серьезе, - никак не могу понять где у вас здесь север? Не могу спать поперек магнитных линий!



Когда мы отсмеялись, Боб уже спокойно посапывал носом во сне. Цели он соей добился - рассмешил-таки нас напоследок.


Оценка: 1.8057 Историю рассказал(а) тов. Sovok : 24-10-2004 16:12:44
Обсудить (16)
, 04-02-2005 00:29:15, chaldon
КЗ! Я маёшник (МАИ) 1976-83 гг. Куваевская "Территория" был...
Версия для печати

Свободная тема

Ветеран
МЕМУАР ОФИЦЕРСКОЙ ЖЕНЫ

Уже на третьем месяце жизни на станции Мирная я поняла, как местная популяция офицерских жен вычисляет вновь прибывших. Новенькие всегда ходят с дамскими сумочками. С риди-, прости, Господи, - кюлями. В которых лежат кошельки с бесполезными деньгами и бесполезные ключи от казенных квартир. И на каблуках, которыми они очень смешно ковыляют по разбитым дорогам там, где нет тротуаров (а их нет нигде), и царапают сухую пыльную землю там, где дорог тоже нет. А если дождь, новенькие ходят с беспомощными зонтиками и стоически сглатывают льющуюся по лицу воду пополам со слезами и соплями. Каждая новенькая, желая сделать приятное аборигенше, продающей молоко, делает комплимент его дешевизне, после чего на следующий же день цены на молочные продукты взлетают вдвое. Резиновые сапоги, плащ-палатки и «вы чо, охуели?» появляются позже.


В тот момент, когда мы, ошалевшие и заржавевшие от нескольких суток в поезде, скрипя суставами, выползли на аэродромные плиты, заменявшие перрон в пункте назначения, на станции Мирная не было НИ-ЧЕ-ГО. По нашу сторону поезда простиралась безжизненная степь, и единственным признаком цивилизации в ней был огрызок грунтовой дороги и ярко-синий щит «Счастливого пути», под которым дорога заканчивалась. А между тем Лехе следовало кому-то доложить о своем прибытии. Доложить о прибытии - это первое, что должен сделать офицер на новом месте службы. Потом уже можно пописать, умыться, побриться и т.д. Кстати, это хорошее правило - оно помогает не растеряться в незнакомой обстановке.
Поскольку в пустой степи наше прибытие, кажется, никого не интересовало, Леха снял фуражку и полез под вагон, надеясь на другой стороне найти кого-нибудь, кому можно доложиться.
Оставленная при багаже, некоторое время я рассеянно прислушивалась к нетрезвой болтовне проводников, потом поезд чихнул, свистнул и уехал, увезя их с собой, и я испугалась так, как никогда до этого. Потому что по другую сторону колеи ТОЖЕ ничего не было. Вообще ничего. Только огромная, выжженная солнцем и выдубленная ветром степь, стеклянное небо и полоумные кузнечики. Я сидела посередине всего этого со своим телевизором и ревела от мысли, что Леха, проползя под вагоном, влез в него с другой стороны и уехал дальше в Китай, выбросив меня, как ненужный чемодан. Я тогда не знала, что меня-то Леха еще может выбросить, но телевизор - никогда.
Потом уже, спустя два-три месяца, я обнаружила, что там была и станционная будка, и штаб дивизии в каком-то полукилометре от нее, и еще какие-то постройки, и даже люди. Оказалось, что с перрона из аэродромных плит их было прекрасно видно. Не знаю, где оно все пряталось в тот самый первый день. Чудеса маскировки.
Но настоящий офицер даже в арктических льдах найдет, Кому Доложить, и уже через полчаса появился и Леха, и грузовик с двумя военными, и нам сказали «Добро пожаловать», и пожали руки, и сказали, что очень рады и давно ждали.
- Моя жена, - сказал Леха и показал меня приехавшему за нами капитану. Капитан посмотрел на меня, как папуас на Миклухо-Маклая, и задал удивительный вопрос:
- Так вы что, тоже приехали?
- Ну да. Разве непохоже? - удивился Леха.
- Впервые вижу, - пробормотал капитан и поволок в кузов наши вещи.
Я, кстати, тоже видела его впервые, и меня это ничуть не удивляло.
Солдат за рулем тоже вел себя странно. Леха с капитаном телепались в кузове, а две главные драгоценности - меня и телевизор - определили в кабину, и я всю дорогу старалась произвести на бойчишку хорошее впечатление. Он молчал, иногда угукал и исподтишка косился на меня, как на спущенного с поводка носорога. И лишь много времени спустя до меня дошло, почему у встречавшего нас капитана был такой вид, словно он борется с желанием потрогать меня рукой и сказать «Ух ты!» Дело в том, что Настоящие Офицерские Жены НИКОГДА не едут в Дальний Гарнизон вместе с мужьями. В лучшем случае - через пару месяцев, после того, как он обживется-осмотрится-устроится. Но чаще все же никогда.


Потом было офицерское общежитие, где мы были единственными постояльцами, если не считать тараканов. Впрочем, тараканы были не постояльцами, а скорее законными хозяевами. Они сидели на стенах, сложив лапки, ревностно следили за нашими действиями, и казалось, что они обмениваются критическими замечаниями.
А потом началась какая-то фантасмагория, и я до сих пор не уверена, что все это мне не приснилось в дорожной усталости. Пришли два мужика в штатском, пьяные и веселые, попытались ввалиться в нашу комнату, но застряли в двери и оттуда начали орать, что они тоже офицеры, тоже ротные и тоже саперы, что один из них вот-вот уезжает отсюда ко всем ебеням, а Леха приехал на его место, и что вот сейчас они празднуют у него дома этих самых ебеней, и надо немедленно отпраздновать и Лехин приезд, потому что если бы Леха не приехал, то хрен бы он отсюда вырвался, и короче, ребята, собирайтесь, пошли к нам, потому что там уже сидит толпа человек в двадцать, которая ждет только вас, и выпивки у них залейся, но если у вас есть, то тоже возьмите. У нас было. Мы взяли и пошли. Шатаясь от усталости и поддерживая друг друга на поворотах.
Толпа из двадцати человек встречала Леху овациями, а меня - тем же тихим и недоверчивым изумлением, которое я поняла впоследствии. В тот вечер я подумала просто, что они залюбовались. Но мне это было уже по фигу. Масса незнакомых людей, в центре внимания которых мы вдруг оказались, орала, наливала, чокалась, хлопала по плечам и лезла обниматься. Я не запомнила ни имен, ни лиц, ни званий. Запомнила только, что через неделю, сдав дела, хозяин этой квартиры уедет к ебеням, и она станет нашей, в доказательство чего нам тут же передали запасной комплект ключей. Местонахождение квартиры я тоже не запомнила, но от ключей не отказалась.

В тот же вечер я имела удовольствие прокатиться на мотоцикле с коляской по пересеченной местности. Водитель, наш будущий сосед-старлей, был пьян, сидел, как мне казалось, спиной к рулю и все время размахивал руками, показывая нам местные достопримечательности. Достопримечательностей мы не разглядели, потому что ночь была безлунна, а у мотоцикла не горели фары.
Кроме нас с Лехой на мотоцикле стояли и висели еще человека четыре, которым вообще не надо было никуда ехать - им просто захотелось нас проводить.
Всю ночь я ехала в поезде, который свистел, визжал и плевался коньячным паром.

Вскоре мы переехали из общежития в тот самый ДОС. Если кто не знает, ДОС - это Дом Офицерского Состава. И от обычных домов от отличается так же, как и Офицерский Состав от обычных людей, даже если выглядит простой пятиэтажкой. Вот хотя бы номер. Знаете, какой у нашего ДОСа был номер? Нет, названия улицы не было. Там вообще не было ни одной улицы. А ДОС был N 988. Еще там были ДОСы N 745, 621, а номера четырех других я уже не помню. Конечно, выговаривать такие сложные номера на морозе было сложно, поэтому все дома имели клички. Наш,например, назывался Горбатым. Он стоял на пригорочке, и три первых подъезда были на этаж выше четвертого и пятого. Еще там был Копченый, получивший свое прозвище из-за пожара в начале семидесятых, был Зеленый и был еще один, который все называли уважительно по имени-отчеству - Дом, Где Живет Комдив. Этот был элитным - там электричество отключали только два раза в сутки.

Вскоре после нашего новоселья Леха впервые проявил себя как добытчик. Он принес домой две бутылки портвейна в целлофановом пакете. Т.е. в пакете не две бутылки, а только их содержимое. Потому что у Лехи не было пустой тары для обмена. Тара была на вес золота. Впрочем, перелить портвейн из бутылки в пакет - дело нехитрое. Гораздо сложнее его потом из этого пакета наливать в посуду для непосредственного употребления. Особенно когда этой посуды нет. Дело в том, что мы с Лехой, как я уже говорила, ехали в Забайкалье налегке, в полной уверенности, что весь жизненно необходимый хозяйственный минимум сможем приобрести на месте. Хренушки!!! Я тогда просто не знала, что такое НАСТОЯЩИЙ минимум. Это когда в магазине - три полки мышеловок, полка фотоальбомов в роскошных кожаных переплетах и хрустальные вазы, которые не продаются, потому что дефицит. А в квартире... Однако про квартиру потом. В общем, на тот момент, когда удача улыбнулась нам портвейном, у нас из посуды имелся только полуторалитровый эмалированный ковш (тарелку мы купили уже позже). Из него мы и пили по очереди. Один пил, а другой в это время держал пакет и зажимал пальцами маленькую дырочку, которую мы прорезали в нижнем углу, чтобы проще было наливать. Потом менялись местами.

Таки собственно о квартире... В общем, ничего примечательного. Четвертый этаж, кухня, раздельный санузел и длинная, узкая комната-кишка. Кухня была большая, а в комнату вела двустворчатая стеклянная дверь, поэтому, когда я рассмотрела квартиру при дневном свете и с трезвых глаз, она мне сразу понравилась. В кухне помимо четырехконфорочной электрической плиты, с которой я так и не нашла общего языка, имелась школьная парта, сколоченный прежними хозяевами рабочий стол, похожий на гигантский посылочный ящик, занавешенный шторкой (шторку, правда, они сняли и увезли), и огромный глубокий противень из нержавейки. Противень был до краев забит окурками - бывший хозяин квартиры праздновал свою «отвальную» больше недели, и выносить мусор ему было некогда. Всю остальную мебель мы добывали собственными силами. Из шести казарменных табуреток, нескольких необрезных досок и борцовского мата Леха соорудил двуспальную кровать. Из подобранной у помойки шкафной дверцы и четырех украденных у аборигенов поленьев - журнальный столик. В качестве письменного стола была притащена не какая-то там школьная парта на железных ногах, а настоящая - из батальонного учебного класса. Когда мне было скучно, я изучала автографы, вырезанные на ее суровой деревянной поверхности, и пыталась представить, чем сейчас занимаются их авторы. Особенно те, которые «ДМБ-63»...

Спустя два месяца мои родители все-таки прислали нам контейнер. Им кто-то из знакомых сказал, что военная семья без контейнера - и не семья вовсе, а так, недоразумение. Как балерина на лесоповале. Таким образом наше хозяйство пополнилось двумя школьными книжными шкафами и холодильником. Оно вообще много чем пополнилось - даже веником, потому что в контейнере оставалось свободное место, но шкафы и холодильник были наиболее крупными предметами. Холодильник, правда переезда не вынес, и где-то на полпути испустил свой фреоновый дух. До следующего лета мы его использовали в качестве шкафа, а потом обменяли на китайскую кожаную куртку у соседей. Соседи, - капитан Толян и старлей Юрка, - как раз собирались открывать в Мирной бар, и сломанный холодильник им был нужен до зарезу. Пустые пивные банки им тоже были нужны, и их мы отдали просто так, без обмена. Что-то нам подсказывало, что до следующего Нового года мы на станции уже не дотянем, и украшать этими банками елку нам больше не придется.
Еще через какое-то время Леха обзавелся велосипедом. Это, конечно, было не так круто, как мотоцикл с коляской (мотоциклов на станции было всего штук пять, и их владельцы были заносчивы и пренебрежительны), но для начинающего ротного - все равно что папин автомобиль для 17-летнего оболтуса.
Ближе к зиме в ходе дефицитно-распределительной кампании в батальоне Леха вытянул счастливый лотерейный билет - немецкий бюстгальтер и три куриных яйца. Яйца с презрением отверг в пользу коллектива, потому что я уже работала в военторге, а талон на немецкий бюстгальтер обменял на талон на стиральную машину. Узнав об этом, я его забранила совсем как старуха старика за золотую рыбку. «Лифчик ты и сама себе связать можешь, - отрубил Леха, - А стиральную машину я сам не сделаю». С тех пор я с Лехиной логикой больше не состязаюсь. Машину, правда, Леха немного помял по дороге из магазина - он ехал на ней с ледяной горки и не успел увернуться от ухаба. К слову: в те времена отечественная бытовая техника была не в пример надежнее нынешней импортной. В нашу трепетную «Занусси», например, Лехин бушлат даже не умещается, а вот то конверсионное недоразумение с вертикальным взле... загрузкой даже после аварии на ледяной горке играючи не только стирало бушлаты, но даже мыло посуду (тоже Лехино ноу-хау). А швейная машина «Чайка», привезенная мне моими родителями, имела движок от истребителя и могла шить брезент, войлок и тонкую фанеру. И не ломалась, даже когда я молотком выбивала иглу из гнезда. Вообще-то мои родители приезжали к нам не столько ради того, чтобы привезти швейную машину, сколько ради того, чтобы прокатиться. Они тоже приехали поездом, причем в СВ, успев по дороге даже покутить в Чите у папиного одноклассника. За те три дня, что они у нас гостили, мой папа успел открыть мне глаза на ту сторону жизни, о которой я даже не подозревала. Как-то в моем сознании очень быстро закрепилось, что продукты бывают только в пайках, по талонам или по военторговскому блату. Папа же, блуждая по гарнизону в поисках «чего-нибудь и закуски» забрел в местный военный супермаркет и увидел в витрине Мясо, которого в Москве в тот период уже не было. Сезон прошел.
- Что это? - спросил папа.
- Баранина. Разве не видите? - ответила Машка Скрытникова, с которой мы еще не успели подружиться, и которая, конечно, не знала, что за мужик стоит перед ней.
- И что, продается? - удивился папа.
- А на хуя она тут, по-вашему, лежит? - Машка тоже удивилась, потому что ей никогда раньше таких вопросов не задавали.
- И что, можно купить? - не отставал папа.
- Деньги есть - покупайте.
- А сколько можно?
- Сколько нужно - столько и можно.
- Что, вот прямо так можно купить?
- Нет, бля, через жопу правой ногой, - рассердилась Машка, - Мущщина, не морочьте мне голову, я замужем.
Потрясенный неосязаемой связью между бараньей тушей и Машкиным мужем, папа тут же купил баранины на все деньги, заныканные на пиво, и в тот же вечер безжалостно развенчал мой миф о том, что в мирненских магазинах пища вообще не продается. Этот миф я придумала, чтобы достойно прикрыть от окружающих свою неприязнь к электрической плите и к кухонному труду как таковому.
Еще родители сделали перестановку мебели. Они были большими любителями этого дела.
Не успели мы после их отъезда вернуть наши нехитрые мебеля в прежнюю диспозицию, к нам нагрянул Лехин отец. Он тоже сделал перестановку, поставив один книжный шкаф вверх ногами, а другой - горизонтально, плюс к этому соорудил угловую полочку под телевизор. Он сказал, что смотреть телевизор, лежа на нарах и переключая программы большим пальцем ноги вредно для зрения. Полочка была слаба здоровьем, то и дело норовила телевизор уронить, и ей пришлось приделать костыль - лыжную палку. Чтобы вторая лыжная палка не пропадала без дела, Лехин отец отодвинул вертикальный шкаф на метр от стены, положил на него палку одним концом, а другим - на стоящий неподалеку холодильник, и заявил: «А занавесочку сама повесишь»... Оказалось, это такая кладовка для разных вещей...
Однако хватит ностальгировать. Что любопытно - эта ободранная, несуразная, не своя квартира с нищенской казенной обстановкой до сих пор кажется мне лучшим домом из всех, в которых я когда-либо жила. Хотя бы потому, что это единственное в моей жизни жилье, из окна которого был виден горизонт.

А вообще я вам так скажу: в гарнизоне жить можно. Жить можно везде, где живут люди. Даже если кажется, что это вообще не жизнь.

Главное - не забывать мудрые слова Карлсона, который живет на крыше: «Если человеку мешает жить только ореховая скорлупа, попавшая в ботинок, он может считать себя счастливым».

Оценка: 1.8000 Историю рассказал(а) тов. Mourena : 12-10-2004 17:03:13
Обсудить (88)
, 28-12-2008 17:00:10, анна данюк
[C транслита] > то Ветеран СГВ > > то роэр > > ... > > Блин ...
Версия для печати

Авиация

В сентябре 1983 года в нашем кабульском авиационном транспортном полку случился переполох.
Командующим 40-й армии тогда был генерал Генералов. В общем-то, подходящая фамилия для генерала. Но учтите, что он был и курсантом Генераловым, и лейтенантам Генераловым и т.д.! Но, как видите, своего добился и стал генералом Генераловым.
И вот, вылетая в Кундуз, наш дважды генерал из иллюминатора увидел на стоянке кроме серо-голубых АН-26-х, такой же АН-26, но только грязно-буро-зеленого цвета с бортовым номером 10. С приспущенным колесом и по виду слегка заросший мхом.
Хотя, откуда в Афгане мох?

Но про мох генерал спрашивать не стал, а строго задал самый главный военный вопрос: «Почему?!».
Услышав в ответ нечто невразумительное, мол, самолет не летает давно, нет запчастей, ничего не можем сделать, Генералов коротко резюмировал: «Скоро операция. Самолетов не хватает. Даю ТРИ дня на востановление. В пятницу после облета доложите». И уткнулся в оперативную карту, давая понять, что разговор окончен.

Легко сказать - три дня, а как сделать?
«Десятка» была нормальным летающим самолетом. Три года назад. Пока на ней не заболел борттехник. Желтухой.
Ну и что? Да ничего, просто в это же время на другом самолете полетел топливный насос, а нового на складе не было. Вот и решили - переставим пока с 10-ки, все равно не летает. Сняли, переставили. Заказали в Союз новый.
Самолетов много, летают каждый день. Насоса нет. Болезнь продолжается. Через какое-то время понадобился масло-воздушный радиатор. На складе - обычное для войны дело - опять нет, значит, снимаем с «десятого», он все равно не летает, без насоса стоит. Потом был нужен цилиндр разворота передней ноги. Без вопросов - с N10. Генератор - все оттуда же. Турбохолодильник - опять с десятого. Он все равно..., ну, вы знаете.

И пошло-поехало. За любой мелочью - на десятку, как в магазин.
Сначала все ампутации старательно записывали в формуляр. Кроме, конечно, экстренных случаев, когда срочный вылет и заниматься бумагомаранием некогда. Или когда просто забывали...
Потом записывали только основные агрегаты. Да и какой смысл записывать всякую мелочь, например, ручку для открывания капота? Со временем и с крупными записями завязали и брали то, что надо, по прямому указанию начальства и без оного.
А что - все по законам военного времени!
Не для себя ведь, а для помощи братскому афганскому народу!
И понес куда-то вдаль преобразователь тока...
Добавьте ко всему ежегодную ротацию личного состава, замену, когда меняются все - снабженцы, желтушные технари, инженеры и командиры, а сиротинушка-самолет остается дальше заростать местной флорой.

В обшем, через три года «десятка» представляла собой жалкое зрелище. Грязный, заброшенный, полуразобраный, стоящий на стоянке, заросшей желтой травой, он только номинально носил гордое звание «самолет».
Не зря на нем по густой бортовой пыли было кем-то написано: «Склад, работает с 9 до 18, спросить техника Васю»
По слухам там даже мыши жили.
Да что говорить, если на N10 вместо сиденья борт-радиста стояла... солдатская табуретка!
Вот такое чудо нам и предстояло восстановить за три дня.

Руководить безобразием назначили инженера полка Водовозова.
Командир просто сказал ему: "Водовозов! Не будет «десятка» через три дня летать - ключ на 32 в жопу засуну. Рожковый".
Получив столь мудрое указание сверху, инженер задумался.
Найти, чего не хватает, достаточно легко. Сначала - визуально. Радио и электрооборудование покажется при проверке под током. Потом сделаем движкам холодную прокрутку - где дыры есть, оттуда польется.
Людей для восстановления - навалом, будут технари круглосуточно в три смены работать как миленькие. У меня ведь тоже набор рожковых ключей на 32 есть!
Но главный вопрос - где, где, черт возьми, взять все эти недостающие агрегаты?!

И ведь додумался, где их взять!
Все гениальное - просто. Взял наш инженер другой, летающий самолет, который через три дня должен был отправиться на регламенты в ТЭЧ и уже вылетал все «плюсы». Поставил его рядом с «десяткой». После чего жужжащие технари распугали всех мышей и трудолюбиво переставили все недостающее с одного самолета на другой, уложившись в два (!) дня.
Утром третьего дня самолет прогазовали, заменили потекший маслонасос и назначили облет на 14-00.

Провожали экипаж на облет почти всей эскадрильей. Как настоящих героев. Не было только оркестра, флагов и пионеров. Роль последних выполняли чумазые технари.
Командир экипажа, татарин Алик Хасанов, перед входом в самолет широко осенил себя крестным знамением.
Радист Величко напомнил штурману, что согласно НПП при экстренном покидании самолета, он - радист - делает это первым.
На что штурман почему-то зло сказал «Блядь!»
Остальные хмуро молчали, про себя кляня глазастого Генералова и проверяя, надежно ли затянуты парашютные ремни.

Все закончилось хорошо. Самолет благополучно облетали. Только на разбеге передняя стойка стучала так, что, по словам командира «у меня все коронки почти с зубов слетели!». Ну, да это мелочи.
Радостный сохраненным в пределах ключа на 14 размером жопы инженер выкатил технарям и экипажу 5-ти литровую канистру спирта и погнал докладывать об успехе человеческого разума на КП.
Спирт выпили.
Все агрегаты переставили на родной самолет.
А «десятку» после этого стали называть «Летучий голландец»

В.Хорошилов
Оценка: 1.7813 Историю рассказал(а) тов. Виктор : 28-10-2004 08:34:33
Обсудить (14)
, 07-10-2005 08:49:19, данила мастер
ми 8 сломали ногу переднюю, да так , что пол помяли и топлив...
Версия для печати

Авиация

Я попытаюсь представить уважаемой публике несколько историй -- воспоминаний когда-то услышанных мной от интереснейшего человека - дяди Левы. В войну он был летчиком-истребителем и воевал как следует - об этом свидетельствуют его Золотая Звезда и еще с полдюжины орденов.

Я сознательно не называю его фамилии - ведь не помню я в точности его рассказов, а прибавлять от себя в отношении конкретного лица считаю некорректным. Поэтому получилось нечто в столь любимом поручиком Куприным жанре апокрифа. Скажу лишь, что прообраз главного героя моих скромных опытов живет и здравствует ныне в Хайфе, окруженный любовью и уважением детей, внуков и правнуков. И дай ему Бог здоровья еще на многие годы.

Истории эти будут идти от первого лица - просто так удобнее писать.

Итак, дядя Лева вспоминает.

Рассказ первый. Еврейское счастье.

Вот вы говорите о своих несчастьях -- «еврейское счастье». А иногда действительно бывает счастье....

Дело было летом 42-го. Уже счастье, что к тому времени жив остался. Войну я начал в августе 41-го в Н-ском штурмовом полку. В штурмовом.... Как вспомню, так в глазах темнеет. На вооружении - биплан И-15 бис. Грозная машина... для тех, кто на ней летает. Перкаль, фанера и аж 360 километров скорости. Но что делать: подвешивали бомбы или РС и на этом чуде технике летали на штурмовку немецких моторизованных частей на Южном фронте.

Потери несли колоссальные - машины тихоходные, слабовооруженные, кабина открытая, и ни тебе бронестекла, ни тебе протектированных баков. Прикрытие нам давали крайне редко. Полк в полтора месяца сгорел. Осталось концу сентября 41-го 5 машин и 7 летчиков. Добавили нам таких же латанных- перелатанных самолетов и людей, благо безлошадных было много - и снова штурмовки. Не могу сказать, что я особо храбрым и умелым летчиком тогда был, но везло. Даже счет сбитых открыл - завалил чешский истребитель-биплан - Авиа назывался. Номер не помню. Принадлежал он, по-моему, словакам. Что мой «бис», что эта «Авиа» были самолеты устаревшие и годились в 41-м только чтобы сбивать друг друга. Эту победу я помню хорошо, потому что изрешетили мы с этим фрицем или словаком друг друга капитально, но что-то у него там рвануло, и развалился он на части, а я кое-как дотянул с двумя пулями в груди и одной в ноге.

Ранение в ногу было пустяковым - так, навылет прошило. Зато в грудь получил по первому разряду - пару ребер раздробило, осколки в грудной клетке и легких - два раза резали, чтобы их достать. Потом плеврит. В общем только к весне 42-го очухался.

Попал после ранения в полк резерва летного состава. Скучно. Тошно. Изредка приезжают «покупатели». Шансов у меня было очень мало. Сидят в резерве летчики с опытом боев побольше, чем у меня, и не с одним сбитым. А главное жрать все время хочется - я после ранения и болячек отощал совсем , а звание - старший сержант, доппайка не положено - спасибо лучшему другу летчиков товарищу Тимошенко*. Уже думаешь - скорее бы на фронт - хер с ним что собьют, только бы пожрать по фронтовой летной норме.

Но счастлив мой бог - вызывают меня в штаб. Сидит там незнакомый подполковник. Ну я как положено рапортую начальнику штаба - «Товарищ подполковник, старший сержант Г**** по вашему приказанию прибыл». Начштаба говорит мне, что подполковник И**** , командир вновь формируемого М-ского истребительного полка, хочет поговорить со мной. Разговор был сначала самый обычный - кто такой, где учился, где воевал. Докладываю ему все как есть, грудь с нашедшей меня в госпитале «Красной Звездой» выпячиваю, а он вдруг спрашивает: «Ты, сержант, случаем по-английски не знаешь?» Я отвечаю, что знаю, читать, во всяком случае, могу. Достает он тут из портфеля книжку - оказалось что это инструкция по эксплуатации «Аэрокобры». Перевел я страницу и оказался зачисленным в полк. Я и еще пятеро сержантов-летчиков из резерва. И**** объяснил нам что особых успехов он от нас поначалу не ждет, но учить легче, чем переучивать, поэтому он нас, салаг, и выбрал.

Потом месяца два учились, машину осваивали. В полку были «Аэрокобры» модификации Д-2, кажется. Отличная по тем временам машина. Металл, бронестекло, кабина удобная, радиостанция отличная, вооружение - целый арсенал. Тут тебе и пушка 37 мм, и пулеметы крупнокалиберные, и пулеметы обычные. Скорость и маневренность вполне сравнимы с «мессером». В общем, не машина - мечта, особенно после И-15. Попотеть при освоении пришлось - «Кобра» оказалась довольно строгой машиной и далеко не все огрехи прощала. Но я еще в училише на «ишаке» летал, а кто летал на «ишаке», тот и на помеле летать сможет. В общем подружился с «Беллочкой».**

А еще эта «Беллочка» была невестой с приданым - с каждой машиной шло много всего -- легкие и удобные летные ботинки, комбинезоны все в «молниях», роскошные кожанки с меховой подстежкой, пистолеты «Кольт» на необычных портупеях - оденешь - открытая кобура под мышкой оказывается. Все это великолепие было закуплено на средства собранные еврейскими общинами американского штата Огайо.***

Спасибо нашему начальству -- не дали тыловикам «раскулачить» нас. Все досталось тем, кому это предназначалось - летчикам. Было это очень кстати: мы совсем обносились, а сроки формы еще не вышли.

В июле 42-го оказались мы на фронте под Воронежем. Обстановка там и на земле, и в воздухе была не в нашу пользу, вот и перебросили несколько полков, в основном на ленд-лизовской матчасти, в надежде потеснить немцев в воздухе. Помню вместе с нами перебросили еще полк «Киттихауков» и бомберов на «Бостонах».

И опять везение - я в первом же бою «мессера» завалил. Отчасти случайно. В первый вылет я шел ведомым у нашего комэска - капитана Р***. Храбрый был летчик, но поначалу воевать по-старинке пытался . При встрече с мессерами выстроил он нас в круг и начали мы вертеть карусель. Тут один «мессер» влез в хвост командиру. Влезть-то он влез, но у меня в прицеле оказался. Метрах в 30. Я с перепугу так жиманул на обе гашетки - пушки и пулеметов - что 109-й буквально и развалился. Знали мы что у «Кобры» оружие мощное, но такого эффекта не ожидали. Потом многие летчики просили технарей переделать оружие «Кобр» от одной кнопки. У меня, например, было так переделано.

Через 3 недели после этого боя и случилось у меня это самое еврейское счастье. Сразу скажу, запомнился мне этот вылет тем, что событиями он был насыщен выше крыши.

Вылетели мы с капитаном Р**** на разведку - искать аэродром, с которого действовали какиe-то особо зловредные пикировщики - лапотники ( Ю-87). Только перелетели через линию фронта - у Р**** из мотора дым пошел и потянул он домой. И остался я один-одинешенек. Растерялся сначала. Потом вспомнил как мы с Р**** перед вылетом все обсуждали, и -- дуракам везет - минут через 20-25 нашел я этот аэродром. Запомнил все ориентиры. Прикинул курс, штурманское дело я всегда любил, - и домой. Только развернулся - на меня пара «мессеров» вывалилась. Таких я еще не видел - у них хвосты и капоты желтые были. Летчики в них сидели опытные и преимущество в высоте у них было, короче навалились на меня сверху. Решил я высоту набрать и «бочку» сделать - чтоб пропустить их вперед. Они за мной и тоже «бочку». Спасло то, что пилотажник я, в отличии от них, тогда еще херовый был и сделал бочку коряво - они и выскочили перед моим носом. Тут мне и удалось долбануть ведомого из всех точек практически в упор - одно крыло на нет отстрелил, а сам развернулся и со снижением домой. Как летел -- не помню, очухался только над линией фронта.

Перелетел линию фронта, расслабился - тут меня пара наших «Яков» и взяла в оборот. По немцам бы так эти мудаки стреляли - разворотили они мне как потом оказалось, два цилиндра в моторе - пришлось садиться на вынужденную. Сел на брюхо на какой-то луг где-то во втором эшелоне пехоты.

Сижу - перед глазами желтые круги, трясет всего, сил нет даже дверцу кабины открыть. Тут какой-то пехотинец вытаскивает меня из кабины, ставит на ноги и ни слова ни говоря - по физиономии и орет :

-- Ну все, фриц, долетался, п%*»!ец тебе.

-- Разуй глаза, старшина! -- отвечаю,-- Какой я к такой-то матери фриц? Веди к телефону, мне в полк звонить надо,-- а он меня снова по морде, ну прямо как в картине Быкова.

Tут опять же прямо как в том же кино - дал я ему сдачи. Правда, результат был другой. Подбежали другие пехотинцы, скрутили меня, наваляли, так что в глазах темно стало и ствол автомата под нос сунули.

-- Вы что,-- говорю,-- охренели? Летчик я, из М-ского полка. Если мои разведданные опоздают, вас во все дырки вые*:%.т

А они мне снова по физиономии:

-- Ишь, сука, по-нашему говорит, даже маты трехэтажные гнет, а в самолете все не по-русски написано, одежда не наша, пистолет не наш, даже висит не по-нашему. И наши ястребки же тебя сбили. Они, что ли, перепутали? Ну и фриц хитрожопый попался, документы наши подделал, даже на крыльях звезды нарисовал, но не знал как правильно - в синих кругах наляпал (наши технари для скорости только звезды на американских эмблеммах красным замазали).

Начал я было лепетать что-то про ленд-лиз и снова по морде получил. Оба глаза уже заплыли, хочу заплакать, но не могу. Разозлился и говорю:

-- Да не фриц я, а вообще еврей.

-- Видел я этих Меиров Абрамовичей, у нас на мылзаводе. Они все маленькие и черненькие. А ты вон какой здоровый и белобрысый. И нос у тебя прямой, не крючком, - это их старшина голос подал.

-- А ты сними с меня штаны, сам увидишь,- отвечаю.

Задумался старшина и говорит:

-- Делать мне больше нехрен, кроме как фрицевские болты рассматривать. Сейчас позову нашего батальонного фельдшера, уж она-то своего Янкеля от Ганса отличит.

Посадили меня под дерево, в живот ствол ППШ уперли. И, не знаю, то ли от нервов, то ли от того, что побили меня крепко, потерял я сознание.

Очнулся от того что кто-то начал трясти меня, потом слышу:

- Левка, да очнись же.

Открываю глаза, вижу Мирра, дочь наших соседей. Вместе в нашем местечке в школу ходили, вместе в институты в Днепропетровск уехали - я в транспортный, она - в медицинский. Гуляли вместе в Парке Шевченко, целовались. Потом, когда я после 2 курса ушел в летное училише, она на меня обиделась, на письма не отвечала. А сейчас обнялись, как будто и ссоры не было.

Потом она всегда была рядом со мной - и когда в 44-м мы узнали, что сиротами остались, и когда в 45-м мне «Золотую Звезду» вручили, и когда в 48-м меня из армии выперли, и потом, когда летал на Севере, и потом, когда вернулись в наше местечко, где от родных только ров полуприсыпанный остался. Вместе дом строили, вместе детей растили...
Вот вам и еврейское счастье...
_________________________________________________
* имеется в виду приказ Наркома Обороны Тимошенко, согласно которому выпускникам летных училищ присваивались не офицерские, а сержантские звания.
** Беллочка - от полного названия самолета -
Bell P-39 "Airacobra"
*** когда я слушал этот рассказ, я не мог даже предположить, что буду жить именно в Огайо.
Оценка: 1.7742 Историю рассказал(а) тов. Greg : 05-10-2004 06:55:09
Обсудить (38)
, 25-12-2004 07:01:04, Greg
> to Kir > Большой привет Вашему Деду от Днепропетровского а...
Версия для печати
Читать лучшие истории: по среднему баллу или под Красным знаменем.
Тоже есть что рассказать? Добавить свою историю
    1 2 3 4 5 6 7 8 9 10  
Архив выпусков
Предыдущий месяцДекабрь 2017 
ПН ВТ СР ЧТ ПТ СБ ВС
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
       
Предыдущий выпуск Текущий выпуск 

Категории:
Армия
Флот
Авиация
Учебка
Остальные
Военная мудрость
Вероятный противник
Свободная тема
Щит Родины
Дежурная часть
 
Реклама:
Спецназ.орг - сообщество ветеранов спецназа России!
Интернет-магазин детских товаров «Малипуся»




 
2002 - 2017 © Bigler.ru Перепечатка материалов в СМИ разрешена с ссылкой на источник. Разработка, поддержка VGroup.ru
Кадет Биглер: cadet@bigler.ru   Вебмастер: webmaster@bigler.ru   
Предлагается профессиональная биологическая очистка сточных вод для заводов недорого.
купить пластиковые окна в москве