Bigler.Ru - Армейские истории, Армейских анекдотов и приколов нет
VGroup: создание, обслуживание, продвижение корпоративных сайтов
Rambler's Top100
 

Флот

Ветеран
Гробовые доски

«...служба военного до безобразия проста.
Приказали. Выполнил. Доложил.
И никаких глупых вопросов...»
(Капитан 1 ранга Баженов В.Н. Командир РПК СН «К-44»)

Система, а точнее, училище - это не только место, где из мальчика делают мужчину и офицера, это место, где, образно говоря, этого мальчика жить учат... по Уставу, со всеми вытекающими веселостями и правильностями этого самого Устава. И учить жить начинают именно с того места, где мальчик и живет. Со шконки, то бишь, с коечки, а значит, и с кубрика, и с умывальника, и уж само-собой с гальюна. А любая учеба - это в первую очередь и ее контроль. А контроль - это и есть смотр казармы.
Смотр казармы - это не просто квинтэссенция того, что все нормальные люди называют военным маразмом. Это и есть воплощенный в жизнь маразм. Но чрезвычайно веселый, хотя и изматывающий как морально, так и физически. Вот кто из гражданских может сказать, что больше всего характеризует военнослужащего? Никто. А ответ чрезвычайно прост. Какова тумбочка курсанта, таков и он сам! И если у нерадивого и неаккуратного гардемарина в тумбочке все навалено, как ни попадя, и еще сверху засунуты кеды, на которых лежат слойки из чепка, а поверх всего шестидневные караси, пахнущие смертью, то у примерного, а значит, и аккуратного и передового военнослужащего, в тумбочке все лежит, как в строю. Расческа, платочек, ниточки с иголочками, зубная щетка в футляре и мыло в мыльнице. Про зубную пасту и бритву и говорить не надо. И все разложено по ранжиру, не свалено как попадя, и максимум чего в тумбочке есть лишнего, так пара учебников и письма из дома. И укладки в баталерке выложены в шкафах повзводно, и у каждой бирочка есть с фамилией, и даже толщина каждой уложенной вещи одинакова. И снова как в строю. Внизу брюки и темные фланелевки, выше все светлое, а на самом верху чистый и отглаженный гюйс сияет. А уж о том, что все должно быть натерто, выровнено и надраено, тут и говорить нечего. И вот утром рота уползает на занятия, и начинается эта самая фантасмагория под названием смотр казармы...
3 курс. Весна. После завтрака в казарме остался только я, как старшина роты, дневальные с дежурным по роте и командир. К этому времени мы уже успели рассовать по тумбочкам «аварийные» наглухо запаянные полиэтиленовые пакетики с девственно чистыми шильно-мыльными принадлежностями. Проверили наличие навсегда пришитых к кроватям прикроватных ковриков и ножных полотенец с гигантской буквой «Н». Отбили рантики на заправленных кроватях и выровняли их под нитку, предварительно прощупав все матрасы на предмет запрятанных курсантских трусов. Все укладки были поправлены еще раз, а уж про натертый мастикой центральный проход, бирки на утюгах и вылизанные дучки в гальюне и говорить нечего. Прошлый смотр рота провалила на все 100%, и на этот раз командир лично руководил подготовкой, да так, что даже у меня появилось призрачное предчувствие, что нас пронесет. Смотр, как правило, производило несколько человек, начиная от начальника вещевой службы, заканчивая электриком, и мог даже заглянуть сам адмирал, но по большому счету, окончательно оценивал только один человек. Начальник строевого отдела, капитан 2 ранга Заславский. Как правило, на такой должности в училище серостей никогда не было, но вот Заславский по личной легендарности превзошел всех и всея, носил прозвище «Конь» и внушал почтительный ужас всем без исключения кадетам, независимо от курса. Вот от его окончательной оценки и зависела степень раздирания задницы старшины роты после этого мероприятия.
Заславский появился как всегда внезапно, козырнул дневальному по роте и покатился по всем помещениям своей знаменитой походкой быстро семенящего тюленя. Мы с командиром еле успевали за ним, а кавторанг, семеня по роте, только кидал назад замечания, которые мы с командиром старательно фиксировали в блокноты. На мое удивление, ничего криминального начальник строевого отдела не нашел, и все выданные им замечания носили общий характер, и основанием для «высочайшей порки» служить не могли никак. Видимо это обстоятельство тоже озадачило Заславского, и он, тормознув в коридоре после тщательного, но безрезультатного осмотра дучек в гальюне, ненадолго задумался и рванул в то место, где можно было всегда найти массу таких замечаний, что в военное время годились даже для расстрела. Начальник строевого отдела пошел в сушилку, осматривать калориферы...
Сушилка - это особенное место, смысл которого кроется в самом ее названии. Там должно все сохнуть. В первую очередь, обувь, ну а затем, и выстиранная форма одежды военнослужащих. У нас сушилка представляла собой узкую комнату, одну стену которой занимали огромные батареи, закрытые огромными дверцами. Дверцы эти никогда не закрывались до конца по причине огромного количества обуви, рассованной в батареях. Ну, а где обувь, там, собственно, и ее запах, перемешанный с запахом потных пяток, флотского гуталина, влажной кирзы и хрома. Влажность в сушилках поддерживалась огромным количеством стираных роб и белоснежных фланок, висящих на веревках. А если учесть еще и то, что по традиции в сушилках, за неимением другого места, оборудовался небольшой спортзал с гирями, самодельными штангами и собранными где попало разнокалиберными гантелями, то можно представить, что за вертеп являло из себя это помещение. Заславский проковылял в сушилку, и обозрев ее состояние и тот максимально возможный порядок, который мы попытались там навести, сдвинул фуражку на затылок и изрек:
- Вот, товарищ командир... видите?
Командир неуверенно кивнул. Видеть-то он видел, но вот на чем акцентироваться, пока не понял.
- И ты, Белов, иди сюда...
Я протиснулся между офицерами и тоже попытался увидеть что-то из ряда вон выходящее. Такого и на мой недальновидный старшинский взгляд не обнаруживалось.
- Непорядок, командиры... непорядок...
И командир роты, целый капитан 3 ранга, и я, старшина роты, пристыженно молчали, опустив глаза к полу. Обоим было ясно, что Заславский за что-то зацепился взглядом и сейчас роте поставят полный «неуд» со всеми вытекающими последствиями.
- Беспорядок... обувь засунута как попало... смотрите, как загнуты эти хромовые ботинки!!! Они же так испортятся... А это, кстати, предмет вещевого аттестата со своим конкретным сроком службы! И других форменных ботинок вам государство раньше этого срока не даст!
На мой личный взгляд, обувь стояла на батарее так, как всегда, и за предыдущие три года таких замечаний я не слышал.
- Нужны полки... нормальные деревянные полки, чтобы на них ставить туфли, а не пихать их как попало... Все ясно?
Мы синхронно кивнули. А Заславский неожиданно хитро улыбнулся и добавил:
- А так помещение заслуживает очень хорошую, даже отличную оценку. Исправите замечание до завтра, так и поставлю. Задача ясна?
Яснее быть и не могло. С первого курса рота никогда не получала за содержание своего помещения выше удовлетворительной оценки, а тут всего одно замечание, причем вполне устранимое.
Заславский унесся, а командир, шумно выдохнув, сказал просто, но емко:
- Белов... усрись, но полки к завтрашнему дню сделай. Как - меня не интересует, но чтобы были! Учить тебя не буду, ты же сержантом в войсках был...
После ужина я собрал старшин классов и обрисовал задачу, стоящую перед всеми нами. Доски. Нормальные. Обструганные. Можно некрашеные. Штук восемь-десять, метра по два. И сегодня. Пила, гвозди и молоток в роте имелись, да и умелые руки тоже. После бурного обсуждения оказалось, что вариантов выполнения этого, по сути пустячного дела, совсем мало. Да по большому счету всего один. Училище наше, как известно, занимает целую бухту в славном Севастополе, и кроме него и трех десятков жилых домов там больше ничего и нет. Пилорамы в обозримой дали не наблюдалось. Так что оставалось только одно место, где можно было разжиться досками. Мастерские училища, располагавшиеся на его территории, выше учебного корпуса. Там были и механически и деревообрабатывающие цеха, в которых на первом курсе практиковались курсанты. Работали в них гражданские, у которых выпросить что-то было трудно, да и рабочий день их к этому времени давно закончился. А потому, принимая в учет эти обстоятельства, мной было принято решение выслать диверсионно-поисковую группу трофейщиков, которую я сам и возглавил.
На дело вышли после 24.00, когда уже прибыли все увольняемые, и все дежурные по факультетам расселись по дежуркам заполнять журналы. После непродолжительного совещания я принял решение взять только четверых. Из расчета по четыре доски каждому, на полки хватало с избытком, да и нести было гораздо удобнее. Поход я решил возглавить лично, чтобы в случае задержания группы дежурно-вахтенной службой училища принять первый удар на себя. Нарядились в старые робы, без боевых номеров и гюйсов, вооружились фонарями, двумя молотками и топором, и около половины первого вышли из казармы.
До мастерских добрались минут за пятнадцать без происшествий. Шли обходной дорогой, мимо лаборатории ДВС и вокруг камбуза и складов. Но, прибыв на место, нашу спецгруппу постигло обескураживающее разочарование. Около деревообрабатывающих мастерских не было даже щепок, не говоря уже о каких-либо досках. Вообще создалось впечатление, что гражданские сотрудники либо трудились в полном соответствии с кодексом строителя коммунизма, и даже щепок не оставляли, либо они просто ничего не делали, и тех же самых щепок просто не производили по определению. После тщательного, поквадратного осмотра двора мастерской с фонариками, наощупь и по периметру, группа пришла в уныние. Наш партизанский рейд по тылам училища оказался неудачным, и завтрашний день грозил обернуться новой «торжественной поркой» как со стороны Заславского, так и со стороны командира роты.
- Борисыч, а давай я тут вокруг пошарахаюсь, может, чего и найду.
Валера Гвоздев, мой друг, человек неугомонный, юркий и верткий, сдаваться сразу не хотел, а потому, когда мы обреченно расселись на крыльце мастерской перекурить перед обратной дорогой, проявил нездоровую для военнослужащего инициативу, и засунув в рот сигарету, рванул куда-то за угол мастерской.
- Может, сходить к овощехранилищу... там доски из-под ящиков овощных всегда валяются...
- Да они все засраные, этими помидорами гнилыми... лучше по дачам прошвырнуться...
Пока мы грустно делились неосуществимыми проектами, потягивая зажатые в кулаках сигареты, Валера явно время не терял, и неожиданно нарисовавшись из темноты, как заправский следопыт, почему-то шепотом сообщил:
- Мужики, там, на торце, окошко на чердак этой богадельни. Без рамы и стекол. Может, вы меня подсадите... посмотрю... может, есть чего.
Вариантов было немного, и мы, затушив окурки, двинулись за Гвоздевым.
Окошко на чердак располагалось не так уж и высоко, метрах в трех от земли. Мы подсадили Валеру, и он, подтянувшись, скрылся в темном проеме. Пару минут оттуда доносился шорох, а потом в свете наших фонарей появилась голова Гвоздева.
- Мужики... бл... тут гроб стоит... новенький... еще даже материей не обитый...
Мы офонарели. Что-что, а вот возможность производства в нашем высшем военно-морском учебном заведении гробов никто предполагать просто не мог. Теперь подсаживали уже меня. В отличие от спортивного и сотканного из мышц и сухожилий Гвоздя, я уже тогда обладал небольшим пивным животиком, и преодолел путь на чердак не в пример Валерке тяжело и с придыханием. Но то, что я увидел там, стоило того. На засыпанном опилками полу чердака, на импровизированной подставке из нескольких кирпичей и правда стол гроб. Довольно большой и рассчитанный на человека с ростом явно выше среднего. Отсутствие на чердаке чего-либо другого, стропила, косые своды крыши и мерцающий свет от наших фонарей, вообще создавали на чердаке атмосферу какого-то готического вурдалачьего романа, отчего нам с Валеркой даже стало немного не по себе.
- Борисыч... давай решать... побыстрее... неуютно тут как-то... бл...
Я обошел гроб. Был он сколочен из великолепных струганых досок, ошкурен и обработан на совесть, и, судя по запаху свежего дерева, был изваян совсем недавно. И по всем показателям этот гроб как сырье для полок подходил нам как нельзя лучше. Я посмотрел на Гвоздя. Тот пожал плечами, и угадав мои мысли, сказал:
- А что... на плечи и в роту... по быренькому так...
Я вернулся к окошку и спросил у оставшихся внизу:
- Мужики, никто некрологов в училище не видел в последние дни?
Ребята переглянулись.
- Не-а, Борисыч... я сегодня через центральный вход два раза ходил. Не было там ничего.
- А я сменялся с «Борта».... На КПП тоже ничего не было.
Некрологи в училище вывешивали в фойе парадного входа и на КПП, и хочешь не хочешь, но они в течение дня на глаза курсантам попадали.
- Так, мужики... гроб берем. Несем в роту, там и разберем, здесь стрёмно ломать... услышать могут.
Когда гроб спустили вниз, и мы попримерились к нему то так, то эдак, оказалось, что гроб легче всего нести, как в траурной процессии, водрузив его на плечи с накрытой крышкой. Обвязав его какой-то найденной в кустах веревкой, чтобы крышка не спадала, мы синхронно подняли этот похоронный атрибут и двинулись старой дорогой обратно в роту.
На подходе к складу нашу процессию остановил неясный шум, доносившийся со стороны находившегося там у ворот часового. Аккуратно сняв гроб с плеч, мы отослали Гвоздя в разведку. Минут через пять он вернулся, озабоченно сообщив, что там дежурный по училищу проверяет караул, и судя по всему, надолго. Дежурным по училищу в этот день заступил капитан 1 ранга Коломаренко, мужчина довольно немолодой, и в силу этого предпенсионного возраста сильно раздражительный. Был он начальником кафедры турбин, умом обладал изрядным, но под старость обрел немного склочный характер, который выражался в том, что уж очень ему нравилось учить курсантов жить и служить правильно. А значит, и часового сейчас наставляли, как правильно обходить тесный дворик склада, учили по-настоящему носить автомат и десятый раз отрабатывали с разводящим процедуру смены часового с поста с самым правильным эмоциональным и патриотическим настроем. А отсюда следовало, что мимо склада нашей похоронной процессии хода нет.
- Мужики, а может, напрямик? Через плац. А что? Коломаренко с караулом еще минут пятнадцать проколбасится, старший помощник дежурного сейчас спит. Дежурные по факультетам у себя в рубках ко сну готовятся. Быстренько промчимся через плац и по трапу вниз... в принципе, можем проскочить.
Алёхин Толик парнем был взвешенным, и попадаться ни на чем не любил, а оттого его слова я принял к сведению и призадумался. Торчать с гробом на месте было как-то неудобно. Мог случайно забрести первокурсник из состава дежурного взвода, охраняющий так называемый гидролоток, и узрев в ночи четырех неизвестных с гробом, дать волю своей неокрепшей психике. Тот же Коломаренко после наведенного шороха на складе мог элементарно направится сюда в надежде перепугать того же первокурсника до нервного поноса и выпадения волос на затылке. Да мало ли чего... А тут и правда можно было совершить наглый, практически «суворовский переход через Альпы». Я еще почесал затылок и отдал команду:
- Гроб на плечи! Вперед!
И мы, презрев всю безопасность нашего рейда, рванули напрямик по склону, к правой патерне. Проходя ее, мы уже взяли ногу, чтобы разнобой не замедлял движение, и уже синхронно, шагая походным строевым шагом, вышли на плац. Наверное, это было красивое, завораживающее и одновременно страшноватое зрелище. Огромный училищный плац ночью освещался скупо, и теперь на него падал лишь лунный свет и подсветка парадного входа в учебный корпус. И вот по нему быстро и практически беззвучно плыл гроб, лежащий на плечах четырех абсолютно темных фигур. В какой-то момент мы немного задели самую освещенную часть плаца, но вновь быстро нырнули в темноту деревьев. По трапу мы уже практически бежали, и, миновав самое узкое место в подземном переходе, вздохнули уже спокойнее, и через несколько минут влетели в свою казарму, как мне казалось, не замеченные никем.
Дежурным по роте в тот день стоял старшина 2 статьи Дубровинский Сашка, в простонародье Дубрик. Парень безобразно умный до такой степени, что будучи старшиной класса, за пару занятий рассчитывал всем своим курсовики по ядерным реакторам только для того, чтобы его потом не драли за успеваемость всего класса. Как и все талантливые люди, Дубрик имел свои заскоки, причем часто веселые чуть ли не до паралича, а иногда и жутко принципиальные и вредные, за что позднее и вылетел из училища. Сейчас Дубрик, дождавшийся своих законных двух часов ночи, собирался спать и дефилировал по спящей казарме, опоясанный одним полотенцем, но нацепив еще ради хохмы повязку «РЦЫ» на голую руку, пилотку и штык-нож на ремне. Наше появление с гробом вызывало у него неописуемый восторг, впрочем, как и у дневального. И Дубрик, не долго думая, скинул с него крышку и улегся в гроб, скрестив руки на груди и закрыв глаза. При этом Дубрик умудрился потерять полотенце, и мы дружно заржали при виде лежащего в настоящем гробу голого дежурного по роте, но тем не менее, при всех атрибутах дежурно-вахтенной службы. Так бы мы наверное и ржали еще минут пять, но только наше веселье прервал скрип двери. На пороге стоял дежурный по факультету, капитан 2 ранга Расщепков, и было заметно, что фуражка на его голове как-то самостоятельно начала поднимается вверх. Вообще лицо у него было просто неописуемым. Глаза открылись на максимально возможную ширину, и в них мелькала смесь всех возможных человеческих эмоций, начиная от неудержимого смеха, заканчивая затаенным испугом. К тому же мы не успели занести гроб куда подальше от входа, и дежурный по факультету имел возможность в подробностях лицезреть немалое мужское достоинство Дубрика, отчасти прикрытое завалившимся на него штык-ножом. Сам же Дубрик за нашим хохотом не расслышал звука открывавшейся двери, и, лежа в гробу с закрытыми глазами, уже в воцарившейся тишине, продолжил начатый спектакль.
- Борисыч... прошу похоронить меня на пляже в парке Победы с почетным караулом из начальников всех кафедр с палашами наголо и троекратным салютом со всех кораблей Черноморского флота. Также прошу на мои похороны пригласить всех лаборанток с кафедры физики и электричества, особенно мясистую Танюшу из лаборатории ТОЭ...
В этот момент Расщепков вышел из состояния транса и вспомнил, что он офицер с двадцатью календарями за плечами.
- Я тебе, Дубровинский, сейчас твою мясистую часть оторву без наркоза!!! Дежурный говноголовый, бля... встать!!!
Дубрик открыл глаза, и сообразив, что он в не самом одетом виде лежит ногами к рычащему дежурному по факультету, тем не менее, презрев условности и отдав дань всем воинским уставам, сразу вскочил, и будучи все же в головном уборе, приложил руку к пилотке и бодро отрапортовался:
- Товарищ капитан 2 ранга, личный состав 131 роты спит. Готовлюсь к ночному отдыху. Дежурный по роте старшина 2 статьи Дубровинский.
Чуть ли не булькающему от возмущения Расщепкову не осталось ничего, кроме как принять доклад, и тоже, скорее автоматически, приложить руку к козырьку.
- Вольно, Дуб... блин... ровинский... ёб... Хобот прикрой, чудовище прибрежное...
После этого он уже более спокойно повел глазами, и заметив в нашей кучке меня, коротко приказал:
- Белов, быстро в старшинскую. Всем, кто здесь есть, ждать на месте. Не пытайтесь заползти в кубрик, я всех запомнил... и этот... ящик убрать с глаз долой с центрального прохода...
В старшинской Расщепков, швырнув фуражку на стол, усевшись и закурив, поведал следующую историю. Оказалось, что старшим помощником дежурного по училищу сегодня заступил такой же как и Коломаренко флотский раритет, капитан 1 ранга Перминов. Страдая от возрастной бессонницы, он вместо того, чтобы чмокать губами на диванчике в дежурке, вышел на улицу перекурить. И надо же ему было это сделать именно в тот момент, когда нам пришлось на пару мгновений выскочить на свет, пересекая плац. Надо сказать, что увиденное впечатлило его до глубины души, а потому, опасаясь обвинений в старческом бреде и галлюцинациях, он обзвонил всех дежурных по факультету, тактично попросив незамедлительно осмотреть ротные помещения на предмет недавнего вноса в одно из них большого продолговатого ящика, при этом старательно и суеверно обходя слово гроб. И лишь только Расщепкову, прослужившему под его началом еще на действующем флоте лет десять, он доверительно сообщил, что видел четырех неизвестных, проносивших через плац самый настоящий гроб. Расщепков, на тот момент уже распластавшийся на шконке, мысленно чертыхнулся, и хотя абсолютно не поверил Перминову, как офицер исполнительный, привел себя в порядок и отправился осматривать казармы. И надо же ему было практически сразу обнаружить этот самый гроб, да еще с таким пикантным содержимым.
После своего рассказа дежурный как-то успокоился и даже нервно развеселился.
- Буду потом рассказывать... ха.... не видел еще такого... голый дежурный в гробу. Белов, а зачем вам гроб-то?
Теперь уже рассказал я. Расщепков, выслушав, ошалело покачал головой.
- Мама родная... из-за каких-то досок... Они что... организованно это сделать не могут... всем...
Я пожал плечами.
- Наверное, не могут.
Расщепков почесал небогатую на волосы голову, и, видимо приняв какое-то решение, хлопнул ладонью по столу.
- Так, Белов, мне стакан чая сообразишь?
Я, естественно, кивнул.
- Тогда так. Пока я пью чай, этот... ритуальный ящик должен испариться. Выносите, разбирайте, что угодно, но когда я допью и выйду осмотреть помещения, чтобы даже его следов не было. Дежурного по роте снимать не буду. Рассмешил. И чтобы все, кто тут был, про это забыли. Навсегда! Ясно? А Перминову скажу, что ему померещилось... А то как доложишь... сам потом не обрадуешься... затаскают, да еще и дурака из тебя сделают...
Я молча кивнул.
- Тогда наливай чай... и от пряничка не откажусь...
Надо ли говорить, что уже через пять минут гроб был разобран, и все доски были запрятаны по разным углам казармы. Коридор быстренько подмели, и когда дежурный покидал нас, все блестело и никаким образом не напоминало о творившемся тут десять минут назад безобразии. Дневальный выглядел как глянцевый военнослужащий на агитплакате, а Дубрик, которому уже давно полагалось спать, стоя навытяжку, с огромной преданностью в глазах, и не опуская руку, вздетую к бескозырке, терпеливо дожидался, когда Расщепков покинет помещение. Дежурный по факультету, узрев эту картину всемерной преданности воинской службе, насмешливо хмыкнул, и открывая дверь, все же не удержался, и наклонившись к Дубрику негромко сказал:
- А ты, Дубровинский, свою мошонку больше в гроб заживо не клади. Примета плохая, знаешь... Отсохнет! Ха...
Утром, после того как вся рота отправилась на занятия, Дубрик с дневальными оперативно и с большим энтузиазмом превратили гробовые доски в довольно аккуратные полки в сушилке, а я, забежав перед обедом в роту и осмотрев работу, смог с нескрываемым удовольствием доложить на построении о устранении замечаний самому «Коню», гарцевавшему вдоль строя училища в поисках одной, только ему ведомой жертвы. Тот принял к сведению, и, надо отдать должное, уже через час залетел в нашу роту, где его с самого утра ждал настроившийся на нужную волну Дубрик. В итоге, в первый и последний раз за пять лет, наша рота получила отличную оценку за содержания казарменного помещения. Как я ни опасался, но гроб никто не искал. То ли рабочие просто занимались халтурой, и опасаясь репрессий, умолчали о пропаже, то ли кто-то, собравшийся отдать богу душу, срочно передумал, но ничего о пропавшем гробе я не слышал, а сами мы, естественно, благоразумно помалкивали.
И только на пятом курсе, на каком-то групповом занятии на кафедре ВМиС, уже как год ушедший в запас, но оставшийся работать на родной кафедре лаборантом капитан 1 ранга Перминов, помогая нам что-то заполнять, неожиданно рассказал, что первым звоночком, который заставил его крепко задуматься о пенсии, была одна ночь пару лет назад, когда ему померещилась траурная процессия с гробом посреди плаца...
Оценка: 1.9000 Историю рассказал(а) тов. Павел Ефремов : 23-11-2008 12:35:50
Обсудить (38)
04-12-2008 13:53:17, Шевелюрыч
===пилотка-бескозырка..(предразнивая) В истории акцент делае...
Версия для печати

Военная мудрость

Ветеран
Перечитывая Зощенко, наткнулся я в малоизвестных ныне "Рассказах о партизанах" на историю про «Неуловимый отряд товарища Германа», который в дремучих псковских лесах был очень силен, и чуть ли не открывал в селах и деревнях напротив немецких комендатур сельсоветы и исполкомы, да так твёрдо отстаивал Советскую власть, что каратели и прочая нечисть предпочитали перемещаться по «своей стороне», не пытаясь переходить дорогу.
Очень смешно.
Все мы знаем Зощенко, как выдающегося мастера гротеска, гиперболы и сарказма. Но вот выдумщиком и фантазёром я его совсем не считаю, тем более, что тема в те годы (а рассказ 1947 года) была более чем серьёзная.
Ни с того, ни с сего решил я предпринять небольшое изыскание. В мемуарах известных деятелей партизанского движения я ничего внятного на сей счёт не обнаружил, что только раззадорило.
И вот что удалось установить.
Заранее предупреждаю, что истории хотя и выглядят совершенно фантастичными, однако всё изложенное базируется на исторических фактах. Убеждать кого-либо и приводить объёмистый список первоисточников я не собираюсь, любой Фома Неверующий легко может предпринять собственное путешествие в историю.
Итак.
Начнем с того, что никакого таинственного «товарища Германа» не было. А был вполне реальный кадровый офицер, капитан Красной Армии Герман Александр Викторович. Родился в 1915 г. в Ленинграде. Русский. Член КПСС с 1942 г. Перед войной несколько лет жил и учился в Москве. Выпускник Орловского танкового училища, окончил Военную академию им. М.В. Фрунзе. С июля 1941 г.— на Северо-Западном фронте, офицер разведотдела, отвечал за связь и координацию партизанских отрядов. В сентябре 1941 года был направлен в немецкий тыл, основная задача - разведка, уничтожение немцев и диверсии на коммуникациях. Первоначальная численность отряда составляла около 100-150 бойцов.
Отряд не только успешно воевал, но и совершенно нетрадиционно для партизан обустроился - в глубине лесов, вдали от наезженных дорог возникла стационарная база, со временем превратившаяся в настоящий укрепрайон - с капитальными строениями, казармами, кухнями, банями, лазаретом, штабом, складами и т.п.
К лету 1942 года успехи отряда, командирский талант и хозяйственные способности Германа привели к тому, что на его базе была сформирована кадровая партизанская бригада, численность её возросла до 2500 человек, зона боевых действий распространилась на большую часть территории Порховского, Пожеревицкого, Славковичского, Новоржевского, Островского и других районов Псковской области.

Но - остановимся. О деятельности А.В. Германа, о его военных новациях и не-стандартных решениях можно рассказывать сколь угодно долго, приводить сотни примеров, и всё будет мало и не даст полного впечатления об этом талантливом человеке.
А теперь - несколько фактов.
Впервые в партизанской практике Германом рядом с базой был создан стационарный аэродром, прорублена просека в лесу, оборудована полоса и инфраструктура для приема тяжелых транспортных самолетов, выставлены посты оповещения и зенитные расчёты. Проблема снабжения и связи с «большой землей» была решена. Несколько попыток поднять истребительную авиацию на перехват партизанских самолетов закончились атаками (захватить аэродром, конечно, было нереальной задачей) на нефтяную базу в городе Порхов и авиасклады в поселке Пушкинские Горы, в результате были уничтожены все расходные запасы горючего, боеприпасов и прочего. Полк оказался небоеспособным и не смог выполнять боевые задачи на фронте. За партизан могли и поругать, а вот за такие последствия можно реально «загреметь». Командир полка люфтваффе это отчётливо понимал. И самолеты в «лес» летали регулярно.

Впрочем, Герману этого показалось мало. В ходе одной из вылазок была обнаружена проходившая недалеко от базы «торфяная» узкоколейная железная дорога с брошенным на ней впопыхах при отступлении подвижным составом - паровозами, вагонами и платформами. Дорога вела к линии фронта, причём по самым глухим топям и болотам (собственно, там торф и добывается). Была одна незадача - участок узкоколейки проходил по окраине узловой станции Подсевы, служившей перевалочным пунктом немецкой армии и имевшей сильный гарнизон. При необходимости перевозок каждый раз наносились сокрушительные удары по станции и «под шумок» партизанские составы успешно проходили нехорошее место. В конце концов (жить-то хочется) командование гарнизона просто прекратило обращать внимание на снующие туда-сюда через окраину станции маленькие паровозики и вагончики, тем более, что они проблем особых не создавали, вели себя прилично и предпочитали перемещаться по ночам. Всё это время осуществлялись партизанские перевозки с линии фронта (!) в тыл противника (!) по железной дороге (!). Такого никогда не было ни до, ни после.

После плановой замены прежнего состава гарнизона на станцию прибыл новый комендант, из штабных, майор Паульвиц. Несмотря на «тонкие» намеки сменщика, ситуация с постоянно следующими через его станцию составами противника его настолько поразила, что тем же вечером путь был перерезан и очередной транспорт попал в засаду. Наутро станция была стремительным ударом захвачена и удерживалась несколько дней, гарнизон уничтожен, грузы взорваны или взяты трофеями. Попутно были «капитально» взорваны пять мостов, в том числе - стратегический, через реку Кебь. Дорога «встала» ровно на 12 дней. Кто именно застрелил Паульвица точно неизвестно, по крайней мере, в рапортах бригады этот подвиг ни за кем из партизан не значится.
По воспоминаниям железнодорожников колючую проволоку с путей немцы вскоре оттянули ДО узкой колеи и в упор её больше не замечали.

Любителей «бефель унд орднунг» начало беспокоить такое безобразие. Из абвернебенштелле Смоленска прибыла спецгруппа под началом авторитетного специалиста по борьбе с партизанами (имя не сохранилось, да и неважно). На совести этого «умельца» было около десятка уничтоженных партизанских отрядов на Смоленщине. Используя свои агентурные каналы, Герман выявил секрет его успеха: при захвате или уничтожении партизан с них снимали одежду и обувь, давали понюхать обычным полицейским ищейкам - после чего отряд карателей выдвигался по следам точно на партизанскую базу, минуя все топи, засады и мины. Использование известных методов - посыпание следов махоркой, поливание мочой не помогало, потому как сей факт только подтверждал правильность маршрута. Группы стали уходить одной дорогой, а возвращаться - другой. Сразу после прохода «туда» дорожка тщательно минировалась. Как и после прохода «обратно». С самим «умельцем» (после гибели нескольких карательных отрядов он быстро сообразил, в чём дело, и сам не «вёлся» на этот трюк) разобрались ещё более изящно: заминировав на глазах у пленённого «языка» по стандартной схеме «обратную дорожку», дальше повели его по секретной притопленной гати. Точно неизвестно как, но он всё-таки сбежал и вернулся к своим по этой гати. Живой. Значит, гать чистая. Абверовец, довольно потирая руки, затребовал большой отряд, и нагло улыбаясь, повел его в обход мин именно этим путем. Сам не вернулся и две роты СС «демобилизовал». Гать всё-таки взорвалась, без особого шума. С обеих концов одновременно. Стрелять не пришлось, болото справилось стопроцентно. Командование встревожилось - как мог бесследно пропасть ВЕСЬ отряд СС, да ещё без всяких признаков боя? Но больше базу найти не пытались до осени 1943 года.

С местным населением отношения у бригады Германа складывались более чем дружественные. Благодаря действующим на базе аэропорту и ж/д вокзалу(!) было налажено сносное снабжение, так что партизанских продотрядов селяне не видели, да и немцы предпочитали в селах близ отряда по известным причинам харчами не разживаться и население лишний раз своим присутствием не беспокоить.

Постепенно Герман начал менять тактику на подконтрольной территории - от чисто военной к военно-политической. Был организован военный трибунал, который проводил открытые выездные заседания в селах и деревнях (институт полицаев и прочих старост и пособников мгновенно исчез как биологический вид, а попавшиеся немцы переводились в статус военнопленных, и по железной дороге отправлялись в лагеря на Большую Землю... да-да... мимо той самой станции Подсевы).

Открыт лазарет, в который могли обратиться окрестные жители и получить посильную медицинскую помощь. В тяжелых случаях врачи выезжали на дом (!). Советская «скорая помощь» в немецком тылу. Да-а..
С целью решения текущих вопросов сформированы временные сельсоветы и исполкомы, которые выезжали на места, занимались пропагандистской работой и вели прием населения. Конечно, здания напротив немецких комендатур они не занимали, как иронизирует Зощенко, приезжали ненадолго и в заранее подобранное место, но, тем не менее...
Тут и случилось непоправимое. Нет-нет, никакой исполком захвачен не был, и среди больных немецких лазутчиков не случилось.

На очередной прием подпольного исполкома заявилась депутация станционного гарнизона, этаких поумневших наследников Паульвица, с нижайшей просьбой - их должны заменить, очень хочется обратно, в Фатерлянд, к семьям. А поскольку пути и мосты в округе все взорваны, а дороги заминированы и вообще - по ним всё равно не проехать, то... нельзя ли им получить пропуск? Или по партизанской железке выбраться (одна ведь только и исправна), но в обратном направлении. А они, вообще, ничего. Со всем пониманием. Составы исправно пропускают и даже за путями следят, чтоб не повредил кто.

Через несколько дней и вовсе заявился офицер из местной фельдкомендатуры с жалобой на отряд фуражиров из какой-то соседней части, которые рыскают по деревням и заготавливают для себя продовольствие и овес, чему селяне совсем не рады. А поскольку он лично и его воины своей шкурой за это бесчинство отвечать не собираются, то, нельзя ли... этот отряд... ну... в общем, выгнать восвояси?
Неизвестно, чем для просителей закончились эти ирреальные иски (о последствиях в первоисточниках не сказано, хотя сами эти факты отмечены), но каким-то образом они стали известны высокому командованию, в том числе и в Берлине.

Сказать, что командование было взбешено - это ничего не сказать. Целый ворох местных начальников и офицеров был арестован, осужден, разжалован или отправлен на фронт. Невзирая на напряженную обстановку, с фронта была ЦЕЛИКОМ снята боеспособная дивизия вместе с танками, артиллерией и авиацией и две части СС общей численностью около 4500 человек.
Бригада была окружена, завязались упорные бои, выводом командовал лично Герман спланировал очередную блестящую комбинацию, и, хотя и с потерями, бригада успешно прорвалась к регулярным войскам, уничтожив более половины атакующих войск. В ходе боя командир 3 партизанской бригады полковник Александр Викторович Герман был трижды ранен, последнее ранение в голову оказалось смертельным. Он погиб 6 сентября 1943 года близ деревни Житницы. Посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

Читая сухую официальную сводку (...бригадой под командованием Германа с июня 1942 года по сентябрь 1943 года уничтожено 9652 гитлеровца, совершено 44 крушения железнодорожных эшелонов с живой силой и техникой врага, взорван 31 железнодорожный мост, разгромлено 17 гарнизонов противника, до 70 волостных управлений etc...), я не понимаю, почему мы почти ничего не знаем об этом человеке, как могло имя одного из самых талантливых и успешных военачальников, обладавшего нетривиальным стратегическим мышлением, растаять в тумане седой старины?
Детальное описание боевых действий бригады Александра Германа и вовсе ставит в тупик - мог ли человек т а к действовать, добиваться т а к и х поразительных результатов в разгроме противника в тяжелейших условиях, действуя в тылу противника, когда регулярная армия стремительно отступала, когда исход войны ещё был совершенно неизвестен...

Прочитайте этот документ, отдайте должное: http://www.ainros.ru/materPP/404PobPrib.htm

Трагическая у меня получилась история. Но. Ведь смешная. Он умел так делать.
Д.Черкасов, 2008
Оценка: 1.8248 Мудростью поделился тов. Дмитрий : 19-11-2008 01:45:00
Обсудить (120)
23-02-2010 22:27:05, Leiser
КБ бывало такое. во всяком случае у нас в Латгалии где то...
Версия для печати

Флот

Ветеран
Недавно мне сделали замечание: «Ленину верить - себя не уважать!». Опрометчивая фраза в адрес старого и опытного коммуниста. Да я облысел, сидя на партсобраниях! И нисколечко не жалею, что в Коммунистическую партию вступил. В связи с этим навалились приятные воспоминания. Имею некоторые сомнения в необходимости обнародовать этот материал. Надеюсь, что все люди, о которых я тут пишу - живы и здоровы. Поэтому и сомневаюсь.
Но вот что. Если вдруг кто-то себя узнает, не переживайте. Это не про вас!
Вступить можно во что угодно. Случайно на улице, по недомыслию - на каком-нибудь собрании, поддавшись на чьи-то уговоры и осознанно, преследуя определенные, далеко идущие цели. В КПСС я вступил именно осознанно. Именно преследуя личные, корыстные цели. От сексуального голода! Вот как это было.
Обычно выпускник военно-морского училища, согласно тогдашней традиции - в период, близкий к получению диплома, лейтенантских погон и кортика, обзаводился и партийным билетом. Ну, так было принято. Офицер должен был быть коммунистом по определению. Так вот, меня в училище не угораздило. Почему? Сам не понимаю! Откровенным негодяем не был, учился ни шатко, ни валко. А по марксистко-ленинским дисциплинам типа «парт-полит. работа на кораблях ВМФ» и вообще ходил в отличниках. Правда, был однажды отодран за неприличествующие сокращения в конспекте типа: «ВИЛ» и «ЛИБР» и на третьем курсе был снят с забора дежурным по училищу, когда лез через него в близлежащий гастроном, в простонародии именовавшийся «ГПУ» - гастроном против училища. А... Ну еще мы были отловлены при групповом прослушивании антипролетарской музыки в исполнении «Pink Floyd», но ведь это не запрещал даже Устав ВЛКСМ. Так что быть коммунистом, по моему мнению, я был полностью достоин. Вон народ с полной сумкой «Агдама» попадался, и ничего. Принимали всех, не глядя на неуставные носки. А у меня как-то не сложилось. Так и выпустился с комсомольским билетом в кармане. В отделе кадров Черноморского флота, куда я был распределен, понятно, знать не знали, какой я хороший. И отсутствие партбилета кадровиков сразу насторожило, они долго шелестели моим личным делом в разделе «взыскания», ничего там не нашли, лениво поизгалялись над моей фуражечкой, сшитой по ленинградской моде: «В Севастополе ТАКОГО не носят!» и кровожадно вынесли приговор: «150 бригада! На «Славу»! Там тебя научат, какие фуражки должны быть! В БЧ-2!». «Так ведь, это...» -я попытался спорить - «Училище радиоэлектроники, АСУ заканчивал, имени Попова..., а БЧ-2 - это ракетчики...». «Ха-ха-ха» - кадровики развеселились: лейтенант что-то бормочет - «там такие «умные» как раз и нужны, из вашего клоунского училища!». И я понуро убыл на эту страшную 150 бригаду. О зверствах по отношению к младшим офицерам на этой бригаде ходили легенды.
«Слава» - это такой ракетный крейсер, который был головным в серии и строился в это время в Николаеве. А офицеры и личный состав были разбросаны «для стажировки» на различных кораблях флота. Несколько месяцев я в режиме «лейтенант подай, принеси, заступи в патруль» помыкался на «Москве» и «Керчи» и наконец-то убыл вместе со всем экипажем в славный город советских корабелов для приема крейсера от промышленности в состав флота. В Николаев из Гомеля приехала жена с совсем маленьким сынишкой, мы сняли комнату в частном доме у хороших пожилых людей на окраине города и впервые зажили самостоятельной семейной жизнью. Встретили новый 1982 год... вся жизнь и все моря были впереди! Хорошо жили. Жрать нечего было. Хлеб в магазинах на юге Украины заканчивался к обеду, а молока купить вообще было невозможно. Всегда в продаже имелись халва и прекрасное пиво. Чехи недавно в Николаеве завод открыли. Немного спасал рынок и посылки из Гомеля, который тогда казался раем на земле. Жена по своему обыкновению тут же устроилась на работу в ближайший детский садик воспитателем, там же и малой был пристроен. Работы на Корабле было - выше крыши. И все равно, считаю, что мне очень повезло, что попал на новостройку. Перед этим кораблем мы были все равны, независимо от того, кто сколько и где прослужил, командир ты, или трюмный матрос. Такого Корабля еще нигде не было. И никогда. Кроме нашей «Славы», которая уже была на плаву, жила вспомогательным котлом и всякими своими механизмами - на стапелях завода, в разной степени готовности находилось еще 3 аналогичных корабля. Родина планировала достойный ответ американским «Тикондерогам» - серией из более чем 30 подобных кораблей!
Ввели в строй только три, потом Родины не стало... Но это совсем другая история. А тогда наша великая и могучая Родина еще строила боевые корабли, да какие! А мы учились. И Корабль по мере нашей учебы все более оживал, начинал вращать антеннами, задирал стволы в голубое украинское небо, угрожающе клацал пустыми пока крышками ракетных контейнеров и лениво проворачивал ходовые механизмы. Мы, все вместе, Корабль и его экипаж, готовились к первому выходу в море. К ходовым и государственным испытаниям, стрельбам из всех видов оружия и всем прочим делам, для которых и был построен ракетный крейсер, как любили говорить политработники: «по его основному боевому предназначению».
Понятно, что вырваться домой лейтенанту удавалось нечасто, но это всегда был праздник. Жили дружно, любили, растили малыша и были счастливы. Да собственно, и сейчас мало что изменилось. Не помолодели, не похорошели, не стали, конечно, здоровее... Но и только! Еще стали менее мобильны. А тогда жили с двумя чемоданами, складной детской кроваткой и телевизором «Шилялис-402Д», который в один из чемоданов и помещался.
А время шло и заводской период «Славы» заканчивался. В назначенное время буксиры вывели Корабль из завода в Днепро-Бугский лиман, развернули форштевнем на курс, близкий 180 градусам, и за кормой впервые забурлила вода. Днепровская, а значит и Припятская, Березинская и Сожская, вода Ипути, Свислочи и Ствиги - живая вода моей удаляющейся Родины. Семьи офицеров остались в Николаеве. После государственных испытаний «Слава» должна была вернуться для устранения некоторых недоделок и возникших в процессе испытаний неисправностей. «На ревизию» - так это называлось. Мы еще постояли некоторое время на размагничивающем стенде, и через несколько дней Корабль впервые увидел море.
Испытания - это практически постоянное пребывание Корабля в море. После очередных стрельб из очередного ракетного оружия «Слава» с обгоревшими от частых пусков газоотбойниками быстро заходила в Севастополь, высаживала одних представителей промышленности, забирала других, очень быстро грузилась новым боезапасом и в ночь опять выходила в море: отрабатывать слежение за подводной лодкой, полеты вертолета или стрелять артиллерией... И так изо дня в день. Месяца три. Многого не хватало. Пресной воды, продуктов, постельного белья, да и мест в жилых помещениях тоже не хватало из-за большого количества заводчан со всех концов Советского Союза. А вот топлива и боезапаса, самолетов и кораблей закрытия района стрельб, всевозможных мишеней - хватало всегда. И вот честно: Корабль еще ходил под Государственным флагом СССР, еще не вошел в состав ВМФ, но был уже отработан и «обстрелян» лучше и больше любого корабля Черноморского Флота. Пока на соседней «Керчи» проверяли прически и подворотнички, мы быстро швартовались, загружали всем экипажем в «мыле» 130 мм. артбоезапас, и также в «мыле» снимались, потому как буксир уже тащил артиллерийский щит в район полигона. Родина торопила! Осенью нас планировали продемонстрировать миру. Осенью мы должны были выйти на боевую службу в Средиземное море, затем на север, на совместные стрельбы с атомным крейсером «Киров» в районе Новой Земли... Капиталистический мир потихоньку наглел, и его надо было как-то поставить на место. Времени было мало.
И вот в это неспокойное время капиталистического «обнагления», я, практически уже «старый лейтенант», служил на ТАКОМ корабле без партбилета! Тут я некоторым штатским поясню. Не путайте «старого лейтенанта» со старшим лейтенантом. Старший лейтенант - это уже офицер, сложившийся корабельный индивидуум. А складывается он в период своего «старого» лейтенантства. На некоторых кораблях лейтенантов вообще за офицеров не считают. Наиболее продвинутые старпомы так и командуют по трансляции: «Офицерам и лейтенантам прибыть в кают-компанию!». Под радостный рогот старослужащих матросов. Те же старослужащие матросы молодому, только что прибывшему лейтенанту, присваивают звание «ушатый». Причина понятна: почему-то каждый молодой лейтенант дохл, голоден и стрижен таким образом, чтобы его уши неестественно оттопыривались под фуражкой уставного образца. (Голодный вид не относится к выпускникам Киевского политического и училища тыла и транспорта). Таких лейтенантов обычно кусают собаки на берегу, они постоянно наивно попадаются на глаза комбрига, когда тот не в духе (а кто видел комбрига в духе?) и с ними вообще происходят самые невероятные вещи. Я, наверное, был особо «ушатый», т.к. меня попыталась забодать овца, которая до моего появления мирно паслась на берегу Ингула. Имеется еще одна, совершенно отдельная от других лейтенантов когорта молодых полуофицеров - выпускники военных кафедр институтов. Но феномен «двухгодюшников» сполна изучен в мемуарной военной литературе, и касаться его в своем повествовании я не буду.
Пока такой лейтенант шугается каждого корабельного звонка, верит всем россказням опоздавшего к подъему Флага мичмана и не знает, как и где можно спокойно покемарить часок-другой перед вахтой, так он и будет существовать в роли молодого, «ушатого» лейтенанта. Получить негласное, но почетное звание «старого лейтенанта» в одночасье невозможно. Даже сдав все положенные зачеты и экзамены, досконально уяснив, где находится пятый водоотлив и залетев в образцовую Севастопольскую комендатуру после второй бутылки «Муската красного камня» в одном из ресторанов города. Хотя уважения и очков это добавляет. Правильной дорогой идет товарищ! А вот когда однажды он за ухо стянет с койки сладко спящего после подъема «годка», нахамит чужому бычку (командиру БЧ) в ответ на его очевидное хамство и спокойно предложит командиру для постановки помех, к примеру, лечь на курс такой-то, вместо того, которым мы идем - процесс произошел. Офицер практически состоялся. Вот и я - уже почти состоялся. Овцы перестали реагировать на меня неадекватно, уши уже не топорщились от постоянного ужаса, я хамил направо и налево «чужим» старшим офицерам, и командир сам несколько раз просил совета по вопросам выдачи целеуказания главному ракетному комплексу. Моему быстро растущему самоуважению поспособствовала и та радиоэлектронная аппаратура, которую довелось обслуживать. Хотя прошло с тех пор более 25 лет, но наш Корабль до сих пор в боевом строю, ходит в дальние походы, полон сил и боевой мощи. Поэтому я не вправе посвящать вас в какие-то особенности обслуживаемой техники. Но кратко поясню: предназначалась она для дальнего, очень дальнего, обнаружения боевых кораблей наглеющих капиталистов с точностью, позволяющей применять по ним ракетное оружие. И в информации от этого комплекса очень нуждались наши штабы. Не только Черноморского флота, но и значительно выше. И так получилось, что на боевое дежурство я и мой Комплекс заступили задолго до первой боевой службы всего Корабля. Мы еще проходили мерные мили на рейде Севастополя, выполняя программу испытаний, а я уже что-то обнаруживал в районе Мальты, классифицировал и строчил телеграммы ЗАС типа: «Дата, время, АВМ «Эйзенхауэр» Ш.... Д.... Курс.... Скорость....; ЭМ «Кэрон»....», ну и так далее. Причастность к большому и полезному делу, постоянное чувство огромной ответственности воспитывают, обучают и понуждают к взрослению очень быстро. Командир Корабля как-то сразу забыл, что я «лейтенант», называл по имени и вообще начал относиться с уважением. Между прочим, взаимным. И это было замечено. В первую очередь политработниками.
На описание деятельности «проводников и вдохновителей», конечно, следует отвлечься. Было их на корабле человек 8, это только офицеров, а с учетом мичманов, причастных к пропаганде и агитации - и того больше. Возглавлял эту братию «Большой ЗАМ». Так его все звали, и аналогия с оруэлловским «Старший БРАТ» здесь не будет излишней. Справедливости ради следует сказать, что энергии, работоспособности и знаниям этого человека можно было позавидовать. В отличие от прочих политработников, он заканчивал командное военно-морское училище имени Нахимова в Севастополе, которое среди выпускников инженерных училищ именовалось как «училище имени гарнизонной и караульной службы». И быть бы ему командиром, но что-то там в прошлой его службе сложилось так, а не иначе, что-то опять напортачили кадровики, либо он сам глубоко уверовал в святость Программы Коммунистической партии - стал он замполитом. Но вот эта нереализованная амбициозность несостоявшегося командира-единоначальника ощущалась на каждом шагу. По любому сигналу: «Аврал, с якоря и швартовых сниматься!» - он мчался на ходовой, топтал там сигнальщиков, рулевого и вахтенного офицера. Истошно что-то орал в штурманской рубке и учил определять элементы движения цели командира радиотехнического дивизиона по индикатору навигационной РЛС. Нет никаких сомнений, что если бы не существовало на наших кораблях принципа единоначалия, он бы отнял у командира микрофон и весь севастопольский рейд услышал в подробностях, что думает он, «Большой ЗАМ», о действиях швартовых команд и лично о маме главного боцмана вместе с мамой капитана буксира. В повседневной жизни «Большой ЗАМ» был сразу везде. И это опять приводит к аналогиям известного произведения: «Старший БРАТ - смотрит на тебя!». Ну, а не успевала по трансляции прозвучать команда: «Начать политические занятия по группам!», «Старший БРАТ» метеором врывался в кубрик, изрыгая проклятия, срывал просроченный «боевой листок» и волок провинившегося руководителя занятий (обычно какого-то лейтенанта) многократно вздергивать на рею. Нечего и говорить, что по понедельникам - дням единых политических занятий, корабль вымирал. По норам ныкались даже самые отчаянные «флибустьеры». Жизнь прекращалась даже в районе кают пилотов вертолета. Посещаемость политических мероприятий была стопроцентной. В дальнейшем на растерзание «Старшему БРАТУ» были отданы все корабли многострадальной 150 бригады, он был назначен начальником политотдела, или в простонародии: «Нач. Пнем».
Остальные политработники: «малые замы» (замполиты боевых частей и особо крупных дивизионов), пропагандист, секретарь парткома (освобожденный от всего остального), комсомолец - были классическими продуктами производства Киевского политического училища. Улыбчивыми и якобы доброжелательными бездельниками, достигшими совершенства в имитации бурной комиссарской деятельности. Коротко говоря, гвозди ковать из этих политруков не удалось бы.
Ну так вот, я и моя служба были замечены. В первую очередь, конечно, «Старшим БРАТОМ». Замечены и тщательным образом исследованы на предмет моего личного дела: «Хм... по марксистко-ленинской философии - «отлично»... по ППР - тоже... странно!». Также были изучены состояние боевого листка в кубрике подчиненного личного состава и личные конспекты по материалам какого-то там съезда КПСС. После этого за мной ленивым котом стал ходить и мурлыкать наш «малый зам» Володя. Володя отличался известными на корабле афоризмами типа: «Рот открыл - матчасть в строю; рот закрыл - матчасть в исходном» (это он о своей службе), или: «Моется тот, кому лень чесаться» (это он матросу, который жаловался на отсутствие воды). Володя ходил и стонал: «Витя! План по коммунистам горит! Ну я тебя прошу! Ну все равно когда-то придется... Я уже в каюте «Большого ЗАМА» устал на дыбе висеть!», и тому подобные жалостливые вещи. Я нормально относился к Володе, мне его даже было немного жалко, но то был период моего полного «фанатения» от аппаратуры, ее возможностей и нормальной мужской работы «Защищать Родину», что мне было недосуг заниматься какой-то ерундой, да еще сопряженной с разного рода неприятными процедурами. Тянулось так достаточно долго. Практически все время испытаний Корабля. Но так получилось, что мы успешно отстреляли очередные стрельбы и на длительный период встали на якорь на рейде Феодосии - для юстировки антенны ЗРК С-300. Лето, жара, городской пляж во всей своей красе и более 600 мужиков в стальной коробке начинают потихоньку маяться бездельем. Ну, сутки все отсыпались, ну что-то там подремонтировали... и к корабельной оптике потянулись очереди. Надо ли объяснять, что на Корабле приличные оптические приборы. И все они с вожделением были направлены в сторону феодосийского пляжа. Со сходом на берег вопрос как-то не решался, кто-то видимо решил, что мы стоим на рейде иностранного порта Зурбаган. Поэтому сход был заменен «дополнительными политическими занятиями по группам». Со всеми вытекающими подробностями. А юстировка как-то затягивалась. Некоторым удалось вырваться на экскурсию в картинную галерею Айвазовского с целью пополнения запасов различных антидепрессантов и попасться с ними «Большому ЗАМу», бдительно дежурившему на трапе. Длительное ничегонеделанье продолжалось уже третью неделю. У меня еще была работа, я продолжал что-то обнаруживать, классифицировать и доносить об этом в штабы, но тоже стал уставать. Начал появляться на верхней палубе и по возможности заглядывать в окуляры корабельного визира. Там, в этих окулярах, представали дивные видения во всех своих выпуклостях и впадинках, со всеми соответствующими подробностями. А остальное дорисовывало воображение. Немцы из бывшей ГДР очень постарались, отливая оптические линзы для нашего корабля. И они способствовали развитию объемного воображения. Вот в это время как раз и прибежал ко мне в очередной раз Володя. Взъерошенный, похоже, что прямо с дыбы.
- Слышишь! Кончай! Больше кандидатов нет! Срочно пиши заявление! Да я все остальное сам... Какой партком? Какой Устав! Ты и так все знаешь! Я уже и протокол вот заготовил! Характеристика! Видишь? «Море и морскую службу любит!» Ты дурак какой-то! В Николаев на парткомиссию поедешь! Мы пока к их бригаде относимся. Вот и поедешь к жене и детям, а мы тут пухнуть будем с выпученными глазами...
- В Николаев!!? Так меня не отпустят. У меня тут работа вовсю. Информацию надо гнать.
- Ты че? «Страшный БРАТ» сейчас телегу в политуправу накатает - тебя на руках туда понесут!
- Да? Точно? Ну давай, что там писать?
Нет! «Большому ЗАМу» надо отдать должное. Организатор из него был что надо! Уже вечером кэп получил телеграмму за подписью командующего: командировать такого-то и такого-то в в/ч такую-то, г. Николаев (!!!). Мне выдали командировочных сполна, перевозочные документы, а утром я проснулся от страшных криков на верхней палубе. «Большой ЗАМ» лично руководил спуском командирского катера. Через час я и сопровождающий меня секретарь парткома уже мчались на «Волге» командующего феодосийской базы в сторону Симферополя. Билеты на поезд «Симферополь - Одесса» были заказаны, мы просто обменяли на них наши перевозочные документы, купили бутылку «Ай Петри», и поезд медленно тронулся. К Перекопу, бескрайним южно-украинским степям, Херсону и НИКОЛАЕВУ.
Секретарь парткома нашего Корабля - личность, тоже достаточно интересная. И требует некоторого описания. Но я не могу. Извините! Сейчас не могу. Поезд несет и несет меня к моей единственной женщине, к сынуле - смышленому и непосредственному пацаненку... А я тут буду про какого-то «секретаря»? С этим персонажем связано немало разных курьезных и не очень событий, поэтому как-нибудь я к нему вернусь. Только потом. Мы с ним треснули этого прекрасного коньяка для снятия напряжения и повалились спать. Завтра же тяжелый день: в ПАРТИЮ вступать!
По мере приближения к Николаеву наш секретарь начал волноваться. Он несколько раз убегал к проводнику, возвращался, шелестел денежными знаками в уголке и опять убегал. Наконец вернулся и сказал: «Ты вот что. Ты сегодня в бригаду не ходи! Я на пару дней в Одессу смотаюсь. К своим. Я с проводником договорился - довезет до Одессы. А ты домой езжай и не высовывайся. Встретимся утром в пятницу... У них по пятницам парткомиссии проходят. Понял?»
Господи! Ну конечно, понял. Через некоторое время я оказался на Николаевском перроне, глупо улыбаясь и ничего не соображая. Вокзальный люд натыкался на меня, что-то говорил и торопился дальше в сторону одесского поезда. Ко мне подошел товарищ милиционер и участливо спросил, не нуждаюсь ли я в помощи. Я и сам толком не знал, поэтому спросил у него, где стоянка такси, он показал и тут я вспомнил, что прекрасно это знаю и без него.
Знаете что? Я не буду больше описывать ничего. Только скажу, что корабельная служба, кроме всякого прочего, подарила мне еще и такой восхитительно острый праздник, который я называю «Как в первый раз!». В связи с наступающим склерозом мы никак с женой не можем сойтись во мнении, сколько раз нам Родина дарила этот «Первый раз!». Но вот тот «РАЗ», осененный благословением Коммунистической Партии и его передовым отрядом ЦК КПСС, вспоминается с особым удовольствием.
Ни минуты не раскаиваюсь, что вступил в Партию.
http://vik-sergeev.moy.su/publ/2-1-0-21
Оценка: 1.7465 Историю рассказал(а) тов. vik-sergeev : 25-11-2008 17:59:20
Обсудить (60)
05-12-2008 00:13:11, dazan
> to Александр > ------------------------------------------...
Версия для печати

Флот

Ветеран
Мент


«Есть три рода подлецов на свете: подлецы наивные,
то есть убежденные, что их подлость есть высочайшее благородство,
подлецы, стыдящиеся собственной подлости при непременном намерении
все-таки ее докончить, и, наконец, просто подлецы, чистокровные подлецы.»
(Достоевский Ф. М.)


Писать о человеческой низости всегда тяжело. Но необходимо. Народ обязан знать своих героев. Даже отрицательных. Для того чтобы не стать такими же, и не дать стать другим. А история эта о том, как глупый юношеский проступок, столкнулся с взрослой изощренной подлостью.
Четвертый курс я встретил снова в звании главного корабельного старшины. К этому времени в моем военном билете уже не осталось места для записи воинских званий, которые снимались и давались мне с высокой частотой. После «организации» празднования 23 февраля в санчасти училища, когда я был лишен своего старшинского звания вместе с постом старшины роты, прошло больше полгода. Я отсидел положенные месяцы без схода на берег, попрактиковался в Нижнем Новгороде, потом отгулял летний отпуск. Мало помалу все понемногу начало забываться, а когда мы в сентябре уже официально надели свои мицы, перед командиром встала одна небольшая, но серьезная проблема. С четвертого курса мы начинали ходить в комендантский патруль начальниками патрулей, и уже не простыми патрульными, а начальниками. А ими могли заступать только главные старшины, или главные корабельные старшины. Благословенное время адмирала Крастелева, когда поголовно всем старшекурсниками присваивал ГКСовские звания давно прошли, а ныне в комендатуре в обязательном порядке проверяли военные билеты, тщательно сличая запись о воинском звании с нашивками на погонах. Поэтому с началом нового учебного года, мой командир курса, приказал мне вернуть нашивки главного корабельного старшины на погоны, и констатировал, что отныне все гарнизонные патрули мои. Я шибко расстраиваться не стал, принял это как должное, и все потекло своим чередом. И вот однажды в середине октября случилась эта злополучная история.
Как у всякого уважающего себя гардемарина, а тем более старшекурсника, у меня в городе был комплект гражданской одежды. Те заповедные времена, когда моряки презрительно относились к «штатскому одеянию» давно канули в лету благодаря современному укладу жизни и неустанным усилиям севастопольской гарнизонной службы, и если ты намеревался провести увольнение, не выбираясь в центр города, то гражданка была просто необходима. Ну а уж если тебя отпускали «на сквозняк» до утра понедельника, то тут уж сам бог велел ставить хромачи в угол, а мицу класть на полку. На ночь в город отпускали либо севастопольцев, либо женатых, а с остальными вопрос решался каждый раз индивидуально, чуть ли не с написанием рапортов. Мой отец, после перевода из Гремихи в Феодосию, сначала послужил там несколько лет, а потом перевелся в Балаклаву, откуда и уволился в запас. А поэтому, Севастополь был просто наполнен его сослуживцами, как черноморскими, так и с Северного флота, которые после десятков лет службы в Заполярье, переводились на юг, дослуживать до пенсии под ласковым крымским солнцем. Так только в моему училище было минимум человек шесть старших офицеров, только из экипажа отца, а общее количество бывших гремиханцев кажется, вообще не поддавалось подсчету. Мои гражданские пожитки базировались на квартире одного из лучших друзей отца и его бывшего сослуживца, Геннадия Ивановича Отдельнова, который к этому времени тоже уже ушел в запас и проживал на Лётчиках. Как правило, отец с мамой, когда приезжали в Севастополь, останавливались у них, куда естественно приходил и я. Вот Геннадий Ивановича я предусмотрительно и объявил своими родным дядей, сразу на первом курсе, отчего имел периодические, и главное законные возможности зависнуть в славном Севастополе не до «нолей», а на полноценную ночь. Откровенно говоря, я нечасто пользовался своим «штатским» облачением на младших курсах, по причине редких увольнений, да и то только по выходным. Но вот начиная с третьего курса, нас начали выпускать в город уже и по средам, джинсы и прочее тряпье, уже стало определенной необходимостью. Стало гораздо сильнее хотеться погулять с девушкой без ежеминутного одергивания формы, потанцевать не на флотских танцплощадках, да и просто спокойно пива попить иногда хотелось, без нервных озираний во все стороны и игре в прятки с патрулями. Так, что с начала третьего курса, я все чаще и чаще пользовался услугами квартиры дяди Гены, стараясь при каждой возможности задержаться в городе на ночь. Естественно не у них дома. А потом случилось злополучное 23 февраля, этой возможности я был надолго лишен, и только с начала четвертого курса, после частичной и тихой реабилитации, снова начал помаленьку позволять себе дрейфовать по славному городу Севастополю в одеяниях мещанского сословия.
В ту субботу, я был просто обязан уволиться «на сквозняк» до понедельника, или хотя бы до вечера воскресенья. На неделе, моя неугомонная подруга Капитолина, в жизни просто Капелька, с присущем ей энтузиазмом, неожиданно решила меня осчастливить торжественным субботним ужином у себя дома, при шампанском, свечах, и в импортном нижнем белье, по случаю приобретенном на толкучке. Случай этот она дожидалась давно, и теперь спешила продемонстрировать мне в романтической обстановке трусики, которые очень походили на те, какие ныне называют стрингами, и на бюстгальтер, с веселеньким простонародным прозвищем «бесстыдник». Вообще, мне иногда казалось, что Капелька просто отрабатывает на мне то, чем в будущем собиралась покорять более достойную кандидатуру в мужья, и оттачивала эти навыки самозабвенно, с полной отдачей духовных и физических сил, при этом не забывая периодически напоминать мне, что наши отношения не навсегда, а ровно до того момента, как лично мне они станут ненужными. Саму ее пока устраивало все. Не скрою, мне идея с вечером пришлась по душе, но Капелька выдвинула два категорических требования. Первое, чтобы я обязательно остался на ночь, а второе, чтобы на мне не было этого грубого и шершавого флотского одеяния, от которого по ее словам, потом на всем теле оставались натуральные борозды, а все эти побрякушки, якорьки и пуговички, просто расцарапывали ее кожу, словно хищные звери. Доводы, что форма продержится на моем теле, максимум минут пять после прихода к ней, успеха не имели, и мне пришлось подчиниться. Для этого, я накатал рапорт командиру, с просьбой уволить меня до понедельника в связи с «приездом» родителей. До понедельника командир отпустить меня не решился, а вот до вечера воскресенья отпустил спокойно, и без лишних вопросов. Отстояв очередь к телефонному аппарату, я тут же отзвонившись Капельке, поставил ее в известность, о том, что торжественный вечер состоится при любой погоде, затем оповестил дядю Гену, что сегодня вечером ненадолго буду, и отправился готовить форму. Каждый построение увольняемых, стараниями нашего заместителя начальника факультета по учебной части, Сан Саныча Плитня, превращалось в небольшой, но яркий моноспектакль, правда с участием всего «зрительного зала», то есть нас, а потому засыпаться из-за мятой формы и неподбритого затылка очень не хотелось. В процессе подготовки, мой друг и боевой товарищ Валера Гвоздев, в этот день уезжавший к какой-то девчушке в Инкерман, предложил встретиться в воскресенье, и съездить к одним нашим общим знакомым, поздравить их с юбилеем свадьбы. Я, грешным делом об этой их дате забыл, и сразу согласился. Капелька, надо отдать ей должное, совершенно серьезно считала, что каждому мужчине в этой жизни необходима определенная порция свободы даже от самой любимой женщины, а потому я был уверен на все 100%, что ничего против того, что я ее покину в воскресенье не вечером, а в обед она иметь не будет. Да к тому же, плотским страстям, Капелька всегда предавалась так самоотверженно и фанатично, что уж если заводилась, то до самого утра, и на следующий день спала минимум до обеда, да и потом ходила сонная и томная чуть ли не до ужина. И наличие нового белья вкупе с шампанским, предполагало именно такой кордебалет, продлящийся в самом стыдливом и скромном варианте минимум до первых утренних лучей солнца. Вообщем договорились мы с Валеркой встретиться, в начале третьего, сразу после того, как катер привезет на Графскую увольняемых из училища, прямо там на площади Нахимова у стоянки такси. Порешив на том, мы добросовестно отстояли построение, и разъехались каждый в свою сторону.
Как раз перед этим была выдача денежного довольствия, а так как я получал гораздо больше других, по причине своего бывшего сухопутного сержантства, то экономить я не стал, и сразу на Графской влез в такси и рванул к дяде Гена на Лётчики. Вообще цены тогда были демократичные, и от Графской на Лётчики доехать стоило ровно один советский неконвертируемый рубль. Уже через полчаса я переодевался у Отдельновых дома, а любопытная тетя Зина, выговаривала меня за то, что редко заезжаю, а если и прихожу, то сразу сбегаю неизвестно куда. Я покаялся, как мог, постаравшись объяснить, что мол, дело молодое, и сбегаю я не просто куда попало, а практически к будущей невесте. Тетю Зину это удовлетворило, и окончательно успокоив ее обещанием познакомить со своей девушкой в самое ближайшее время, я так же стремительно покинул их гостеприимный дом. До площади Макарова, где обитала Капелька, я добрался на троллейбусе, прикупил у какой-то бабушки три красивых бардовых розы, которые Капелька ставила выше все остальных существующих цветов, и направился в ее логово. Капелька ждала меня при полном параде, что в данном случае, конечно, отражало ее личное видение парада, как такового, ну и с самого порога начала, следуя аналогии «прохождение торжественным маршем». Подробности ужина и всего за ни последовавшего, я стыдливо упущу, упомянув лишь о том, что в эту ночь, Капелька до такой степени превзошла все свои прошлые подвиги на фронте всеобъемлющей любви, что проснулся я около двенадцати часов дня, что для меня было нехарактерно, и с ее тонюсенькими трусиками, натянутыми мне на шею, наподобие галстука.
Пробуждение было не столь тягостным, сколь просто тяжелым. Как известно большая любовь, не признает одновременно с собой большую пьянку, что Капелька поняла твердо и давно. Поэтому утренняя побудка для меня была абсолютно непохмельная, а скорее напоминала медленный и тяжелый отход от сна грузчика, разгрузившего накануне вагонов шесть кирпичей. Сама Капелька, розовенькая и свеженькая, как неоперившийся подросток, мило посапывала рядом на подушке, ничем не напоминая ту ненасытную женщину, которая терроризировала мой растущий курсантский организм до семи утра. До встречи с Гвоздем, оставалось еще два часа, и я приняв душ, и немного приободрившись, сотворил себе неплохой кофе, всегда водившийся у Капельки благодаря ее благоустроенным родителям, прозябавшим кажется в «Курортпродторге». Устроившись на кухне, на удобной кушетке, я дымил любимое «Родопи», и прикидывал, чтоб бы такое купить нашим юбилярам, чтобы одновременно и не разориться на месяц вперед, и не ударить лицом в грязь. Мысль как-то не шла, и поглядев на часы, я решил, что времени осталось как раз на то, чтобы еще на полчасика прижаться к утренней Капельке, а уж и потом вместе с Гвоздем решать насчет подарка. Появившаяся было шальная мысль, о том, что стоило бы сначала поехать к Отдельновым переодеться, а уж потом ехать на Графскую, я отбросил сразу, лишь посмотрев на раскинувшуюся в постели бесстыдницу Капельку.
Через час, я с блаженным видом стоял на троллейбусной остановке. Капелька с честью выполнила свой «интернациональный долг», даже не открывая глаза, и только помурлыкивала от удовольствия. Прощание было недолгим, но наполненным эмоциями, и закончилось моим обещанием не теряться надолго, и очередной ненавязчивой попыткой Капельки, всучить мне ключи от ее квартиры. До Графской я доехал ровно к двум часам, даже минут на пятнадцать раньше срока. Паром от Голландии до Графской шел как раз эти пятнадцать минут, и за это время спокойно перекурив, я вдруг сообразил, что я стою тут в гражданке, и когда курсанты повалят с катера, среди них может затесаться куча офицеров. Да и концентрация патрулей на площади Нахимова заметно возросла. Это мне никак не подходило. Возможность быть узнанным кем-то из училищных офицеров, могла закончиться не очень хорошо, а лобовое столкновение с патрулем и того хуже. Решение пришло быстро и как-то само - собой. Такси стояли прямо на площади, и нырнув в одну из машин я быстро объяснил диспозицию водителю. Тот все сразу понял, и вырулил прямо к горлышку Графской, остановившись метрах в тридцати от входа в гражданский морвокзал. Отсюда, сидя в машине, прекрасно было видно всех выходящих с катеров пришедших с Северной стороны, и по моему плану, завидев Гвоздева, я просто окликивал его, после чего мы уезжали в нужном направлении. Наверное, все бы так и получилось, если бы не одно...
Катера с увольняемыми подошли как и ожидалось вовремя. Уже через минуту из узкого горлышка пристани в разные стороны потекли потоки черных курсантских бушлатов. Мой расчет оказался не совсем верным. Рассмотреть в этой многочисленной толпе однообразно одетых мужчин своего боевого товарища из машины не представлялось возможным. Как я не таращился, полируя носом лобовое стекло «Волги», ничего не выходило, и пришлось, открыв дверцу вылезти и встать рядом. Гвоздева я заметил практически сразу. Он в одиночку шагал к остановке такси, вертя головой в поиске меня.
- Валера! Валера! Гвоздев!!!
Я начал звать Гвоздева энергично маша рукой. Наверное, я здорово напряг свои голосовые связки, так как Валера внезапно остановился, и закрутил головой, пытаясь понять, откуда его зовут. В один из моментов его взгляд наткнулся на меня стоящего рядом с машиной. Я подал ему знак оставаться на месте, и только собрался нырнуть в машину, как...
- Белов! Белов! Главный корабельный старшина Белов! Стоять на месте! Я вам приказываю!!! Стоять!!!
Из толпы курсантов спешащих по своим делам, неожиданно вырвался невысокий и пухловатый капитан 3 ранга, который комично и суетливо размахивал коротенькими руками, привлекая к себе внимание.
-Белов!!! Это приказ!!! Ко мне!!!
Я узнал его. Это был командир 241 роты нашего набора с 2-го факультета, капитан 3 ранга Бутенко, известный всем по кличке «Мент». Человек он был даже с виду мерзковатый, и прозвищу своему соответствовал полностью, не в обиду будет настоящим милиционерам. На должность начальника курса его перевели с год назад, кажется с ТОФа еще в каплейском звании, и со «звездой шерифа» на груди. Орден этот как-то не очень вязался с обликом и манерой поведения этого офицера, и по разным курсантским слухам бродившим по системе, дан был ему то ли за удаленный в автономке аппендицит, то ли за высокие успехи в комсомольско- передовом стукачестве. Как так могло получиться, нам ведомо не было, но то, что Бутенко оказался капитан-лейтенантом и с орденом на груди в училище, говорило либо о том, что он гений семи пядей во лбу, что явно не соответствовало действительности, либо его хотели любой ценой сплавить с флота куда подальше, что больше походило на правду. Скоро он получил капитана 3 ранга, и постепенно стал походить на масляного колобка, как повадками, так и внешне. Пористое и круглое как луна лицо, одновременная напыщенность и суетливость, торопливость в словах и бегающие глазки, все это вместе оставляло очень неприятное впечатление с самого первого взгляда. В училище Мент очень скоро подтвердил бродившие слухи о своей нечистоплотности и гнилостном характере, с первых дней начав стравливать и курсантов и офицеров. Дошло до того, что начальник курса их факультета, капитан 2 ранга Меринчик, он же «Мерин», известный всему училищу своим громоподобным голосом, приказал своей вахте не пускать Мента в помещение роты, всеми средствами, вплоть до применения физической силы. Меня Мент знал в лицо, так как несколько раз пытался меня отыметь за фуражку, которую я как старшина роты носил уже на третьем курсе. У него это не получилось, фуражку мне на голову одел сам начальник училища, но с тех пор, даже будучи на другом факультете, он всячески старался придраться ко мне при каждом удобном поводе, да и без него. И вот теперь, Мент мчался ко мне на всех парах, визжа и брызгая слюнями от предвкушения сладостной расправы надо обнаглевшим гардемарином. Расстояние между нами стремительно сокращалось, и тут я внезапно осознал, что за руку он меня еще не схватил, и хотя умудрился узнать меня издалека, в гражданской одежде, и в курке с поднятым воротником, это еще ничего не значило. Он ведь мог и ошибиться. Резко нырнув в машину, я просто выдохнул шоферу:
-Гони, командир, а то не то я приплыл!
Водитель, понимающе кивнул, и резко газанул. Я пригнул голову. Мент, сразу остался далеко за кормой машины, не добежав до нее добрых метров пятнадцать. На выезде с площади, мы притормозили, приняли на борт Гвоздева и уехали. Сначала на Лётчики, где я переоделся в форму, а потом мы с Валеркой поехали в Камыши, на годовщину свадьбы нашего друга, который, кстати, учился на 2-м факультете, в роте того самого Мента. Юбилей получился, и за всем этим весельем и атмосферой праздника, я как-то подзабыл об инциденте на Графской, к тому же я твердо решил, что ни в чем сознаваться не буду, а не пойман, как известно не вор. Да и разыграть дурачка из «Мента» мне казалось совсем не зазорным. В систему мы вернулись вместе со всеми увольняемыми, к «нолям», потом еще с час шарахались по роте, обсуждая прошедшие выходные, и отбились спать со спокойной совестью, и уверенностью в завтрашнем дне.
Утром роту как всегда подняли на зарядку. Но, что самое удивительное, сразу после команды «Выходить строиться на зарядку», дежурный подошел ко мне, и уже более тихо, сказал:
- Паша...там тебя вниз требуют...по полной форме одежды. Там внизу такой фестиваль...
Когда я оделся и спустился, то понял, что дело плохо. У подъезда тесной группой стояли: заместитель начальника училища контр-адмирал Сидоров, мой начальник факультета капитан 1 ранга Тур, его заместитель Плитень, мой командир роты, начальник строевого отдела капитан 2 ранга Браславский, дежурный по факультету, еще кто-то, и самое главное- Мент. Он то и был в центре внимания, что-то оживленно рассказывая, и при этом возбужденно жестикулируя руками. Я не знал к кому подойти, а поэтому решил, что идти надо к самому старшему, как предписывает устав
- Товарищ адмирал, курсант Белов по вашему приказанию прибыл.
Я сознательно упустил старшинское звание, чтобы ненароком не подставить своего командира.
- Ну...Белов...бл...докатился, с офицерами драться!!!
Я просто онемел. Язык буквально парализовало. Я и на самом деле не знал что говорить, и по какому поводу. Сопоставить вчерашнюю встречу с Бутенко и какую-то мифическую драку с офицером я даже не помышлял.
- Товарищ адмирал, я не с кем не дрался...
- Не надо пи...врать курсант Белов! Бутенко, повторите, что вы нам рассказали!!!
И тут, прямо перед моим лицом, нарисовалась круглое, лоснящееся лицо Мента.
- Что Белов, а не ты меня ударил, когда я тебя задержать пытался!? Не ты?! Вот у меня синяк на шее, от твоего кулака. Он, тащ адмирал, сначала, когда я его схватил, меня в лицо ударил, но я увернулся, поэтому синяк на шее, а потом еще ногой в живот, и снова кулаком!!! Что глаза прячешь, подлец!!! Руку на офицера поднял!!! Думал я его в джинсах и куртке цветастой не узнаю!!! А когда я упал, удрал трусливо на машине, гавно такое!!! Я тащ адмирал, сначала хотел комендатуру на поиски поднимать, а потом уж подумал, зачем училищу пятно на весь флот, ну и решил с утра вам лично доложить... Все мои курсанты, вся моя рота подтвердит, все видели, что ты делал, все!!!
Я был в коме. Да, мне было понятно, что виноват я сам, и что здорово залетел со своим легкомысленным и глупым желанием встретить Гвоздя на Графской, по гражданке, да еще и на такси. Но мне и в страшном сне присниться не могло, чтобы офицер, старший офицер, в присутствии еще более старших и умудренных опытом офицеров, нагло и беззастенчиво лгал с огромным упоением и высоким мастерством всем им в глаза. Мне стало понятно, что терять уже нечего, и судя по тому, что мне даже не задавали вопросы, а просто и молча смотрели, словно на пустое место, то все уж и определились в отношении ко мне, и рассказу Мента. Я набрал воздуха, и стараясь быть как можно спокойнее, просто прервал Мента, который продолжал кривляться и обезьянничать передо мной, поливая меня словесной грязью.
- Товарищ адмирал! Да, я переодевался в гражданскую форму одежды. Виноват. И на Графской я был. Но до капитана 3 ранга Бутенко даже пальцем не дотронулся. Он ко мне даже подойти не успел. Я уехал сразу, как его увидел, сразу уехал. Честное слово...я...не трогал я его...
Сидоров хмуро оглядел меня.
- Белов бл...ты предлагаешь, мне, адмиралу, поверить тебе, а не боевому офицеру? Не стыдно врать, Белов...бл... Все мне с тобой ясно... Тур, разбирайтесь с ним сами, как хотите... еще старшиной роты был...бл... рекомендацию у меня в партию брал... Мразь ты Белов, а не будущий офицер...
Адмирал отвернулся, и заложив руки за спину, двинулся прочь. Я ошеломленно поглядел вокруг. Ни у кого из стоявших вокруг, я не увидел на лице не тени сомнений в то, что я говорю неправду. Даже мой командир, у которого была возможность, не один раз убедится во мне, стоял с молчаливым приговором в глазах. Тур, поправил свою огромную фуражку, приподнял бородку и презрительно взглянул на меня.
- Белов, шагом марш в казарму. Никаких увольнений, на вахту дневальным через день. Шадурко, после завтрака зайдите ко мне в кабинет...
Следующие пару недель, про меня, как будто забыли. Я стоял на вахтах, как и все ходил на занятия, и даже грешным делом начал надеяться, что все так и обойдется. Погоны с меня снова сняли, да я и не сильно горевал по этому поводу, считая это справедливой платой за собственную дурь. «Мента» я старался обходить стороной, и не потому что боялся, а просто опасался, что выплесну на него скопившуюся злость за наговор. Мой командир, капитан 2 ранга Шадурко, со мной почти не разговаривал, и старательно старался меня не замечать, чему по началу я находил объяснение, а потом постепенно начал настораживаться. И судя по всему не зря.
В один из дней, когда мы всем классом переходили из одной аудитории в другую, по длиннющим коридорам учебного корпуса, откуда-то неожиданно вынырнул начальник строевого отдела, «Конь», он же капитан 2 ранга Браславский, и перехватив меня за рукав, наклонился и сказал мне практически на ухо, всего лишь несколько слов:
- На тебя готовят документы на отчисление. Думай, Белов, что делать будешь....
И унесся по своим делам. Почему он так сделал, я не пойму до сих пор, а спрашивать потом, уже будучиофицером просто постеснялся. Словно в подтверждение его слов, и очень неожиданно для меня, на следующий день было назначено комсомольское собрание класса, для рассмотрения моего личного дела. Я понимал, что меня накажут, но то, что комсорг класса, пряча глаза, после изложения всего, предложит наказанием исключение меня из комсомола, повергло меня в шок. Исключение из ВЛКСМ, автоматически вело к отчислению из училища. Я еще раз покаялся перед всеми в содеянном, но категорически отказался признать случай драки с Ментом. Удивительно, но не смотря на откровенное давление командира роты, собрание меня не исключило, а лишь приговорило к строгому выговору с занесением в карточку. После собрания, у меня как бы спала пелена с глаз, и я понял, что меня и на самом деле готовятся турнуть из училища со страшной силой, и в самый кратчайший срок. А способ на это повлиять у меня был всего один, к которому я очень не хотел прибегать, но кроме которого у меня больше ничего не оставалось. И в этот же день, сразу после собрания я отправил домой телеграмму такого содержания: « Папа, необходимо твоё присутствие. Очень срочно. У меня большие проблемы. Павел».
Потом были еще сутки напряженной тишины, а через день, утром, после первой пары, я встретил своего отца идущего по коридору учебного корпуса с капитаном 1 ранга Придатко, его старым другом и сослуживцем, еще по «К-27». Отец меня заметил, но судя по лицу, разговаривать со мной, настроен не был, а вот Придатко, остановившись, неожиданно сказал:
- Пашка, тебя сегодня при любых обстоятельствах отпустят в увольнение до утра завтра. Вечером приезжай к Отдельнову, отец будет там.
Они ушли дальше по коридору, а я уже через полчаса, понял, что же это за «любые обстоятельства».
На следующей паре, меня внезапно вызвали к начальнику политотдела училища. Причем, за мной на занятия зашел сам командир роты, как всегда хмурый, и с папкой под мышкой. Мы шли по пустынным во время занятий коридорам, и наши шаги гулко отдавались под высокими сводами. Я ничего не спрашивал у командира, и так зная, что меня ждет, а он по каким-то непонятным причинам видимо не хотел ничего говорить, а только морщил лоб и перебирал желваками. В кабинете начальника политотдела, капитана 1 ранга Смирнова, был еще один офицер, неизвестный мне кавторанг. Они о чем-то беседовали, когда мы, постучавшись, вошли в кабинет.
- Товарищ капитан 1 ранга, курсант Белов по вашему приказанию доставлен. Начальник курса капитан 2 ранга Шадурко.
Начпо был представительным, седовласым мужчиной с мягким негромким, но твердым голосом. Служил он в училище давно, и заслужил славу человека внешне безобидного, но со стальным стержнем внутри.
- Ну, здравствуйте Белов... Наслышан, наслышан... Шадурко, дайте документы. Садитесь....
Командир вынул из папки стопку бумаг, протянул их начпо и сел. Я остался стоять навытяжку, а начпо углубился в изучение каких-то бумажек, которые дал ему командир. Листал их он долго. Минут наверное, десять. Я, морально готовый, к тому, что после всех моих чудачеств и залетов последнего года, сейчас выслушаю исчерпывающее и идеологически выдержанное обоснование своего исключения, закусил губу, и уставившись в стенку, раздумывал, о том, что же делать после отчисления. Радовало только то, что долго служить на флоте мне бы не пришлось, имея за спиной полтора года срочной службы. Наконец, начальник политотдела отложил бумаги в сторону, и поглядел на меня.
- Белов, что это с вами творится? Вы вроде были старшиной своей роты, да еще сразу с третьего курса, что на самом деле большая редкость и очень высокое доверие. Объясните? Как это вы умудрились подраться с офицером?
Так, как я уже практически смирился с тем, что буду отчислен, не смотря на приезд отца, то решил и здесь отстаивать свою точку зрения.
- Я не дрался с Бутенко, товарищ капитан 1 ранга! Это неправда. Он врёт! Переодевался - это да, но не дрался. Я уехал на такси, когда до него метров десять-пятнадцать было. Я....
- Разошлись так сказать на встречных курсах...- неожиданно усмехнулся незнакомый кавторанг, и спросил:
- Это он что- ли с Бутенко подрался?
- Возможно - ответил, продолжая перебирать бумаги.
- Ну да, с этим все возможно - туманно подытожил кавторанга и замолчал.
Смирнов встал, и прошелся по кабинету. Постоял у окна, а потом резко повернулся к нам лицом.
- Шадурко, вот вы мне объясните. Как может быть, что курсант два года был старшиной класса, потом старшиной роты, и вдруг обнаруживается, что у него в карточке взысканий и поощрений, за три с лишним года, всего семь поощрений, и целых пять взысканий? Причем взыскания такие, что хоть сразу в тюрьму. Как это у нас готовый уголовник три года в начальниках ходил?
Командир встал, и сразу стало видно, что от этого вопроса ему стало очень и очень неуютно.
- Товарищ капитан 1 ранга, я курсом командую не так давно, чуть больше года, И я не знаю...
- А вот я знаю, товарищ капитан 2 ранга!!! Знаю!!! Ну-ка давайте мне настоящую карточку курсанта, А не эту филькину грамоту, состряпанную только для того, чтобы отчислить парня!
Шадурко немного изменился в лице.
- Давай, давайте...и не говорите, что ее здесь нет.
Шадурко, порылся в папке, и достав оттуда то, что требовал начальник политотдела, отдал ему в руки. Тот подошел к окну и начал изучать документ. Много времени ему на это не потребовалось.
- Это уже похоже на правду. 36 поощрений и шесть взысканий. Причем все взыскания давно сняты. Товарищ Шадурко, а вас не насторожил тот факт, что даже комсомольская организация не захотела исключить Белова из своих рядов? А это показатель...Огромный показатель!
Командир молчал. Сейчас он был похож на меня десятью минутами ранее. Я же не мог поверить своим ушам. Начальник политотдела за меня заступался!
- А может дело в том, что вы товарищ капитан 2 ранга, не смогли правильно расставить акценты, когда пришли руководить курсом? А теперь спешите отчислить бывшего старшину своей роты, который в свое время был одним из самых передовых курсантов факультета. Вы свою вину не видите в этом?
Командир попытался ответить. Мне даже было жалко его. Ему отдало приказание руководство факультета, и теперь, по сути, он пытался оправдаться за них.
- Товарищ капитан 1 ранга, я... Вот Бутенко...
Начальника политотдела просто взбесили эти слова.
- Что Бутенко, что Бутенко!!! Я вас спрашиваю не об этом! Значит так, подписывать и визировать эти...фальшивки я не буду! Так Туру и передайте! А с Бутенко мы тоже поговорим....
Потом Смирнов уже более спокойно обратился ко мне.
- Белов, наказание за свой проступок ты заслужил. И получишь его по всей строгости воинских уставов. Но, принимая, таким образом, лично на себя ответственность, за тебя, и всю твою последующую службу, а может быть и жизнь, я должен быть уверен, в том, что ты сделаешь самые правильные выводы из всего случившегося. Я хочу быть уверен, что мы от тебя никогда ничего подобного больше не увидим, и ты больше не опозоришь свое факультет, роту, и своих товарищей, которые, не смотря ни на что, верят в тебя, Белов!
Я вытянулся в струнку.
- Так точно товарищ капитан 1 ранга! Клянусь, что больше такого не повторится никогда! Честное слово...
Начальник политотдела посмотрел на меня, и неожиданно улыбнулся.
- Верю! Белов свободен. Шадурко останьтесь на пару минут.
Я вышел из кабинета, и прислонился к стенке. Только сейчас я ощутил, что вся моя спина мокрая насквозь и мелко-мелко трясутся руки. Пока я переводил дыхание, командир покинул кабинет начпо, и выйдя, коротко приказал:
- Шагом марш к начальнику училища! Прямо сейчас!
И добавил, с каким-то то внутренним облегчением.
- Один. Без меня. Ну, заварил ты кашу....
У кабинета начальника училища, я набрал воздуха побольше, постучал и вспомнив службу в сухопутных войсках, зашел самым четким строевым шагом, какой смог изобразить. В кабинете сидел начальник училища, контр-адмирал Коротков, и мой отец. Доложившись, я вытянулся в струнку насколько позволял позвоночник.
- Мда Белов... Павел Борисович...позоришь ты отца. А ведь он у тебя заслуженнейший офицер! Один из наших первопроходцев! Не стыдно?
- Стыдно товарищ адмирал!
- Не собираюсь тут выяснять подробности, скажу одно. Я пошел навстречу просьбе твоего отца, и не буду тебя отчислять из училища. Надеюсь, ты оправдаешь доверие, и не заставишь больше Борис Ивановича, краснеть за тебя. Дай мне честное слово, в присутствии отца, что ничего подобного больше не будет.
Мне вдруг стало нестерпимо стыдно. Я почувствовал, что кровь просто хлынула к моему лицу.
- Честное слово...никогда...
- Хорошо. Но вот на гауптвахте тебе посидеть придется...
Коротков вдруг встал, и негромко, но твердо сказал.
- Курсант Белов, за переодевание в гражданскую форму одежды и недостойное поведение во время увольнения в город, объявляю вам десять суток ареста с содержанием на гауптвахте!
- Есть десять суток ареста!
Я отрапортовал эти слова практически с радостью. Меня не выгоняли. Я оставался в системе. И кажется, мне поверили, что я не дрался с Бутенко. Неожиданно слово взял отец.
- Михаил Васильевич, разреши этого разгильдяю, сходить в увольнение сегодня. Мне с ним надо по отцовски поговорить.
Адмирал в знак согласия кивнул головой.
- Конечно, Борис Иванович, конечно... Мне кажется, это будет даже пополезнее гауптвахты... Иди Белов. Командиру доложишь об объявленном тебе аресте, и чтобы через три дня уже сидел! Да, и про увольнение скажи...а то ведь не отпустят.
Выходя из кабинета, я краем уха расслышал, как начальник училища спрашивал у отца:
- А ты знаешь, где сейчас....
До конца пары, и обеда оставалось всего минут двадцать, и все это время я провел в курилке возле левой паттерны, нещадно смоля одну сигарету за другой. Мне было и правда очень стыдно. Стыдно перед отцом, которого я просто заставил вынимать свою задницу из огня, раздутого моей же собственной глупостью. И еще я был дико, по первобытному зол, на толстомясого псевдоофицера по прозвищу «Мент», который сильно поколебал мою практически святую веру в честь и достоинство военно-морского офицерства, веру, взращенную еще в детские годы в далекой Гремихе, и так обгаженную сейчас. Дождавшись построения, я обо всем доложил все еще хмурому командиру, и судя по его взгляду, и взглядам, бросаемым на меня со стороны начальника факультета, понял, что им уже все известно.
Вечером меня отпустили в увольнение. Дома у Отдельновых меня ждал отец. Весь разговор пересказывать смысла нет, уж слишком долгим он вышел. Я получил полный отцовский пакет наставлений, в средней форме тяжести, и выслушал много справедливых слов в свой адрес.
Мы поговорили с отцом о много, и о службе, и об учебе, и о человеческих качествах. Но я очень хорошо запомнил слова моего отца о Бутенко. Оказалось, что он говорил с ним сразу после того, как приехал в училище, и узнал о случившемся. Отец, зная меня, не поверил, что я смог бы ударить офицера. И после разговора с «Ментом», отец был уже на сто процентов уверен, что я этого не делал. На чем основывалась его уверенность, я не знаю, наверное, на том, что я его сын. Но мой отец, которого я безмерно любил и уважал, сказал, что Бутенко, это"...не офицер, не человек, а просто плесень в военно-морском мундире...». На следующий день отец уехал. К моему удивлению, мою гражданскую одежду он не изъял, как мне ожидалось, да и никаких указаний на этот счет дяде Гене он тоже не оставил, сказав только, что голова у меня есть, и он надеется, что я теперь буду ее более правильно использовать.
Я закончил училище и дослужился до капитана 3 ранга. Больше до конца учебы, у меня не было никаких залетов, и даже предпосылок к ним, хотя мягкую нелюбовь факультетского начальства я чувствовал на себе до самого выпуска. Начальник факультета, капитан 1 ранга Тур, надолго запомнивший неудачу с моим отчислением, и наверное, обидевшись таким поворотом, не разрешил мне жениться посреди сессии, написав на рапорте, что отпустит меня только на пару часов расписаться в ЗАГСе. Поэтому свадьбу я играл естественно в Севастополе, но только во время зимнего отпуска на пятом курсе. Тот же Тур, вручая мне кортик на выпуске, отдавая мне его и погоны сказал, «...что не ожидал меня видеть здесь и сегодня...». Но у меня нет никакой обиды на него, я сам был виноват, и слава богу, что дальнейшая моя служба, хоть немного, но оправдала меня перед ним, хотя бы заочно.
Правильность слов моего отца насчет Бутенко блестяще подтвердило время. «Мент» оказался не только лжецом, а самым заурядным подлецом и негодяем. Оказавшись в начале 90-х годов на должности начальника строевого отдела училища, он одним из первых, принял украинскую присягу, что кое-как но еще можно было понять, в то время крушения и развала державы, но он еще стал и верным цепным псом новой власти. Оказалось, что он и потомственный запорожец, и что в предках у него одни атаманы и гетманы, и что кацапов он «завжди ненавидів». Это он выживал своих бывших сослуживцев из недавно еще родного училища, ставя перед самым нелегким выбором: либо служи Украине, либо выметайся на все четыре стороны. Это он пытался сначала при помощи зубила и молотка, а потом уже и краном сдернуть памятник Ленина со ступенек парадного входа училища. К Ленину можно относиться по разному, а вот к истории всегда надо относиться с уважением, без тупого и слепого желания выслужиться и угодить новой власти. Ленин, как стоял, так и стоит. Его не дали свалить, те, у кого еще остались офицерская честь и достоинство. Потом «Мента» за большие заслуги в становлении украинской державности перевели в штаб ВМСУ, откуда он ушел в неизвестном для меня направлении, и надеюсь навсегда.
Эта история окончательно похоронила тогда, мои наверное, по юношески наивные иллюзии, связанные с высоким благородством и достоинством всех без исключения офицеров во флотских мундирах. Даже служа срочную службу в сухопутных войсках, я всегда мысленно отделял военно-морскую офицерскую касту, от массы всех других, носящих форму других цветов. Скорее всего, это было неправильно, но мое детство прошло на крайнем Севере, среди тех, кто создавал атомный подводный флот страны, и они, дети военных лет, на коленях которых я вырос, являли собой тот пример, на который я ровнялся, и буду ровняться всю свою оставшуюся жизнь. Планка, поднятая теми офицерами, оказалась, увы, слишком высока для некоторых пришедших им на смену, и к большому сожалению, с каждым годом опускается все ниже и ниже, приводя порой к самым высоким служебным постам, таких вот «Ментов», в чем я потом неоднократно имел возможность убедиться. Но тот Мент был первым...

P.S. В этом рассказе все фамилии и события не вымышленные, а реальные.


Оценка: 1.7358 Историю рассказал(а) тов. Павел Ефремов : 26-11-2008 10:22:01
Обсудить (200)
, 17-12-2008 10:15:55, Anddy
> to kuch > > to Anddy > > ---------------------------------...
Версия для печати

Флот

Были «паркетного» крейсера N72 или «творческий подход»

БУХ!-БУХ!-БУХ!-БУХ!
До блеска начищенные ботинки как гвозди вбивают в паркет. Выбритый до блеска подбородок, новая кремовая рубашка, о стрелки на брюках порезаться можно, даже заколка на галстуке - тоже новая, специально купленная, уставнАя, а не привычный кортик. Носок оттянут, подошва на 20 сантиметров от пола, пальцы полусжаты в кулак, голова прямо, взгляд перед собой, и - отмашка, отмашка. Ну да для командира почетного караула это - не проблема, тут им никак не докопаться, хоть у них и зеленые погоны с красными просветами, а у него - черные с желтыми.
- Товарищ полковник! Капитан-лейтенант Манеев по вашему приказанию прибыл!
И голос командный - не подкачал. Он должен, должен их убедить! Решающий день сегодня, один из решающих - собеседование в приемной комиссии Академии Советской Армии, этой кузницы шпио... (ой, мы же - свои) разведчиков в погонах. Экзаменов можно не бояться - золотую медаль в военно-морском училище просто так не дают. Да и ходят слухи в кулуарах, что экзамены здесь для проформы. До экзаменов еще добраться надо через профотбор.
- Ну, расскажите нам, э-э-э... своими словами кратенько о, э-э-э... своих успехах в службе.
- Докладываю! В 19... году с золотой медалью закончил высшее военно-морское училище имени ...! Для дальнейшего прохождения службы выбрал Северный Флот! Направлен на ... оперативную эскадру! Назначен на должность инженера группы целеуказания ракетного крейсера! На допуск к самостоятельному управлению подразделением и несению дежурно-вахтенной службы сдал досрочно! Освоил эксплуатацию изделий ... ! В ... году в составе дивизиона поощрен за взятие приза главкома за ракетную стрельбу! В ... году в порядке продвижения по службе назначен на должность старшего инженера! Мастер военного дела! За успехи в службе и боевой подготовке неоднократно поощрялся командованием корабля, дивизии и эскадры! Доклад закончил!
- Замечательно, замечательно... Мы с вашими документами ознакомились - впечатляющая карьера... Но, скажем вам откровенно, молодой человек, - нам строевые офицеры не очень интересны... Тупеете вы там на службе в своих казармах - эти всякие солдаты-узбеки, тапочки у коечек по ниточке, бирочки... Мы лучше кого из учреждения возьмем, из института какого...
Вот так-то. На Севере, конечно, красиво, но сурово. А на железе - тем более. Надо, надо выбираться.
Правая нога согнута в колене, пальцы чуть перебирают по тужурке, голова - слегка на правый бок:
- На крейсерах казарм нет.
- Ну, у вас - матросы...
- Перебью, извините! И за матросов и кубрики у нас комбаты с командирами групп отвечают. А я с лейтенантства - инженер. Техника, чертежи, отношения с управлениями, да базами.
Корпус вперед, ладони на стол, проницательный взгляд:
- Работа, изволите ли видеть, сугубо творческая.
И опять - стойка смирно.
Переглянулись, зашушукались, в бумажке что-то черкают и сверяют. Ну и пусть. Зато у нас грибов море. Рыбалка.
- Ну что же, капитан-лейтенант, поздравляем, готовьтесь к экзаменам, похоже, вы нам подходите. Свободны.
- Й-Й-Й-Е-Э-Э-СТЬ!
Каблуками при повороте через левое плечо щелк, носок оттянут, подошва на 20 сантиметров от пола, взгляд перед собой.
БУХ!-БУХ!-БУХ!-БУХ!
- У-ф-ф-ф...
- Эй, мареман, ну как там?
- Да как всегда у вас, сапогов, главное - ЧЕТКИЙ ПОДХОД И БОДРЫЙ ДОКЛАД!
Оценка: 1.6884 Историю рассказал(а) тов. КДЖ : 19-11-2008 14:53:28
Обсудить (34)
21-11-2008 00:07:19, тащторанга
> to йп > всё по разному. Смотря на какою работу в спецслужб...
Версия для печати
Читать лучшие истории: по среднему баллу или под Красным знаменем.
Тоже есть что рассказать? Добавить свою историю
    1 2 3 4 5  
Архив выпусков
Предыдущий месяцОктябрь 2017 
ПН ВТ СР ЧТ ПТ СБ ВС
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     
Предыдущий выпуск Текущий выпуск 

Категории:
Армия
Флот
Авиация
Учебка
Остальные
Военная мудрость
Вероятный противник
Свободная тема
Щит Родины
Дежурная часть
 
Реклама:
Спецназ.орг - сообщество ветеранов спецназа России!
Интернет-магазин детских товаров «Малипуся»




 
2002 - 2017 © Bigler.ru Перепечатка материалов в СМИ разрешена с ссылкой на источник. Разработка, поддержка VGroup.ru
Кадет Биглер: cadet@bigler.ru   Вебмастер: webmaster@bigler.ru   
перевозки квартирные переезды автоперевозки грузчики нанять
циклевка паркета цена parketov.ru/price_list/