Bigler.Ru - Армейские истории, Армейских анекдотов и приколов нет
e2-e3: недорогой качественный хостинг, регистрация доменов, колокейшн
Rambler's Top100
 

Армия

Влиться в коллектив

1.
Ветеранские сборища все одинаковы, побывав на двух-трех, начинаешь избегать остальных. Сначала тебе издалека кричат: «Василий, братуха!», потом объятия и мощные хлопки по спине, от которых вздрагивают стекла и дребезжат елочные украшения, если дело происходит накануне Нового года; потом много водки, воспоминания, пересыпанные лексикой с большим количеством военных аббревиатур, которые я уже стал забывать; опять много водки, две-три песни воинственного содержания, потому что больше все равно никто не знает... Я вот и по сию пору знаю до конца только две песни — обе строевые. А потом те, кто остался на ногах, эвакуируют тех, кто на них уже не стоит...

Был какой-то момент, когда воспоминания о войне стали мне неинтересны, пьянство не увлекало, и я старательно избегал приглашений на ветеранские сборища, не отказываясь от общения по телефону и помощи, если просили. Но тут был какой-то особый случай, кажется, юбилей, позвонил мой однокашник по военному училищу и стал говорить, что если я на это сборище не пойду, то он приедет ко мне в редакцию и закидает ее гранатами. Он тогда еще служил, но уже в московском штабе, и говорил мне, что с трудом достал приглашения — и на меня тоже. Я же в то время работал в одной известной московской ежедневной газете, работа была интенсивная — все время что-то пишешь, голова занята, незапланированная пьянка мне была ни чему, я отнекивался, но он таки настоял.

Кремлевский дворец съездов был полон, и мы действительно уже в вестибюле стали встречать и однокашников, и однополчан. Товарищ мой прослужил больше меня, он успел побывать на четырех или пяти войнах, как и многие десантные офицеры, служившие до конца, поэтому он встречал однополчан чаще, и вскоре его куда-то утащили бывшие сослуживцы. Я остался один и прошел в зал, где началась торжественная часть с речами и концерт... О-о-о, ветеранские, а в особенности юбилейные ветеранские концерты — это та еще песнь! Особый жанр литературы и искусства в целом... Сначала долго и напыщенно скорбными голосами говорят о подвигах и павших героях, о том, что не посрамили и не посрамим, и музыка при этом звучит соответствующая, которую никогда и ни при каких обстоятельствах сам слушать не станешь — приверженцем каких музыкальных направлений ты бы ни оказался. Обычно о подвигах громко поют задорными бравурными голосами, похожими на то, как если бы Кобзон с Лещенко, глядя глубоко вдаль, спели дуэтом песню «Комсомольцы-добровольцы». Потом выходят все в пятнистом и беретах собственно ветеранские ансамбли и тоже начинают мужественно петь песни, которые лучше не слушать ни с утра, ни перед сном, и все это с героическим грохотанием спецэффектов за сценой. А в тот раз устроители не поскупились и были представлены еще лазерно-голографические инсталляции, и на сидящих в зале зрителей выкатывался сверкающий лазерный бронетранспортер с флагами и пулеметной пальбой. Потом опять бравурные хоры, слова, патриотические песни, и лишь под конец выпускают двух-трех известных эстрадных звезд с очень голыми ногами, когда всем уже не до них. И как бы ты ни сочувствовал мероприятию в целом и ни чтил память павших героев, дослушать все это до конца могут разве только сами устроители-организаторы или те ветераны, которых туда перенесли спать из буфета после возлияний. Поэтому, прослушав пару песен и скорбных речитативов, я решился выбраться в фойе и поискать кого-нибудь знакомых, а вполне возможно, и выпить в буфете водки за победу, за погибших товарищей...

Видимо, эта мысль стала уже проникать во многие ветеранские головы, потому что обширные кремлевские фойе стали наполняться выходящими из зала группками ветеранов и повсюду как пушечная канонада раздавались оглушительные хлопки по ветеранским спинам и радостные возгласы узнавания. Я двинулся к буфетам и на подступах встретил знакомого по Афгану прапорщика; мы, как и положено, обнялись, похлопали друг друга по спинам и коротко пересказали друг другу ветеранские новости — кто, где, кого и когда в последний раз видел и что с ними произошло. Я предложил придвинуться к буфету вплотную и обмыть встречу, но тут прапорщик сконфузился, выругался и разъяснил ситуацию, которая оказалась непроста и драматична...

Буфеты оказались закрыты до окончания торжественной части и концерта: бутерброды и газировку купить было можно, а водки, которая стояла здесь же в ящиках, нельзя. Такой порядок завели после прошлогодней встречи, когда никто, конечно, концерта слушать не стал, а все сразу пошли по буфетам. И к окончанию концерта, а точнее — даже его торжественной части с речами и поздравлениями, большинство храбрых воинов так уже наотмечались, что звуки суровой ветеранской самодеятельности там и сям вполне заглушали мощные динамики официального концерта с поп-звездами и академическими хорами. Чтобы такое разложение не повторилось и в этом году, буфеты закрыли до окончания концерта.

Положение было безвыходным. По коридорам бродили толпы угрюмых, злых ветеранов на взводе, казалось, что еще немного — и они перевернут в Кремлевском дворце все кадки с фикусами и вынесут все буфеты к чертовой матери... Можно было, конечно, есть бутерброды и запивать их томатным соком. Но кровь-то мы проливали явно не за это и в танке горели тоже...

Мы с прапорщиком понуро брели по длинным фойе, с дикой завистью посматривая на более дальновидных воинов, которые, несмотря на обещанную на мероприятии дешевую водку, не купились на агитацию, а прихватили кое-что с собой и теперь торжествовали мелкими группками по углам. Мы разрабатывали сумасбродные прожекты: выскочить, добежать до магазина и вернуться сюда с водкой. Но это был нереальный план. Ближайший магазин только на Арбате, пока туда-сюда да плюс очередь и толкучка, там и концерт окончится — смысла нет. Да еще из Кремля-то выпустят, а обратно могут не впустить. Кремль, он ведь не гарнизонный Дом офицеров, одной охраны проходили при входе пять рядов. Можно было, конечно, одеться, уйти, купить водки и напиться где-то за пределами Кремля, но мы же не за этим сюда пришли, мы еще не всех здесь встретили-поговорили... И мы продолжали уныло брести по коридорам... надежды не было. Придется ждать конца этого дурного концерта, а при любви армейского начальства к официозу это могло произойти не скоро, травить культурой будут до конца.

И тут в одном из кремлевских углов, под фикусом в кадке, в группе ветеранов я вдруг узнал человека, которого никак не рассчитывал встретить сегодня здесь. И эта встреча была, пожалуй, самым лучшим и главным, что могло произойти в этот день. Я еще не верил своим глазам, присматривался, приближаясь. Нет же, это он, ошибки быть не может. Я окликнул его по имени-отчеству, он обернулся. Чуть постарел, но усы и глаза все те же, и улыбка, и плечи, главное плечи — капитан Денисов, мой первый армейский командир (сейчас уж, поди, не капитан). Один из двух-трех человек, оказавших на меня во всю мою жизнь самое сильное влияние, и если во мне есть хоть что-то хорошее, надежное и крепкое, то этим я обязан ему. Потом у меня было много учителей, но он был первым и самым важным. Говорили, что он был серьезно ранен на Кавказе, потом уволился, долго лечился, а потом исчез в неизвестном направлении, никто мне о нем ничего сказать не мог...

Казалось, он и не удивился встрече, будто бы мы лишь вчера с ним расстались. Совершенно спокойно сказал мне, улыбаясь:

— Ба, Федор Николаевич, какими судьбами? Наслышан, наслышан про ваши успехи на поприще, мягко говоря, не военном, профессиональным замполитом заделались? Вы всегда этим грешили, помню-помню...

Для Денисова по-прежнему всё, что не из пушки стрелять, — всё сфера деятельности замполита, особенно журналистика. Хоть и в шутку, но в своем духе. Не меняет время людей. Сколько же мы с ним не виделись? Пятнадцать? Нет, наверное, больше, сразу не сосчитать — почти двадцать лет. Мы обнялись, и я с удовольствием постучал по его огромной борцовской спине. Он представил меня товарищам: «Мой взводный в Афганистане». Представил и их — сослуживцев разных времен, он прослужил существенно больше моего. Затем он взял литровую бутылку из рук одного из своих товарищей, налил мне полный пластиковый стакан водки, поднял свой, насмешливо прищурился и сказал одну только фразу, которую впервые он сказал мне много лет назад во время нашей первой встречи...

И мир снова, как и двадцать лет назад, закачался у меня в глазах еще до того, как я выпил этот стакан.



2.

Выпускным лейтенантом я долго и с перипетиями добирался до Афгана, а всего нас туда было послано из выпуска десять человек — отличников учебы и кандидатов в члены КПСС (был отбор и конкурс), чтобы, не дай бог, честь альма матер не была опозорена. А мы ее позорить и не собирались. Среди десяти отличников двое были даже золотыми медалистами, так что военная наука была усвоена нами «настоящим образом», как и было написано на всех училищных стенках, и сказал это якобы В.И. Ленин. От войны нас отделяли какие-то полтора месяца отпуска и короткой подготовки на базе десантной дивизии в Витебске.

Силы в молодецкой груди бушевали, и сначала мы некоторое время ездили по многочисленным выпускным лейтенантским свадьбам и куролесили как только могли, впереди ведь была такая притягательная, такая романтичная и опасная — война. И мы пьянствовали, буйствовали, прыгали в фонтаны, выворачивали телеграфные столбы. Помню, как я зачем-то, будучи довольно нетрезв, выбрался через форточку трамвая, шедшего по городу тогда еще Горькому, залез на его крышу и, там сидя, проехался пару остановок, а потом снова зашел в трамвай через форточку. Полагаю, я сделал это только лишь потому, что в трамвае наверняка сидели какие-нибудь приятные девицы и мне очень хотелось им понравиться. Теперь я даже не помню, удалось ли. Потом я еще и влюбился, и меня и вовсе понесло: молодость, ветер в голове, влюбленность, впереди война — опасная концентрация эмоций и обстоятельств...

В Москве в метро я случайно встретил выпускника нашего училища прошлого года, с которым мы прежде немного дружили, участвуя в училищной самодеятельности: он пел, а я что-то там декламировал. Звали его Анатолий. Этот случай определил мою жизнь на ближайшие два года, а вполне возможно, и на более продолжительный срок, никто ж не знает, как далеко распространяются последствия. Он был уже старшим лейтенантом, на груди была медаль «За отвагу», и вопреки правилам он носил ее на повседневном кителе живьем, а не как положено — только планку. У меня скулы свело от зависти.

Мы проехали вместе всего одну остановку и успели поговорить о самом важном. Я сказал, что тоже направлен в Афган, кроме того, как особенный отличник, был распределен в очень престижный полк, стоявший в Кабуле, где, как считалось, легче было сделать карьеру. Анатолий сказал на это уважительное «у-у-у». А потом быстро сказал мне следующее: «Послушай, на фиг тебе карьера? Ты же вроде пописываешь что-то и выслуживаться не собираешься. Просись лучше в наш полк, в отдельный батальон полка, который сейчас стоит на границе с Пакистаном, — кругом только шакалы и душманы. Карьеры не сделаешь, зато славы и подвигов мы тебе наложим полные штаны, это я тебе обещаю. Да и от начальства далеко — для тех, кто не делает карьеры, лучше не бывает. У нас как раз вакансия в минометной батарее, взводного тяжело ранило. Прилетишь в Кабул, напросись сам в штабе дивизии. Покрутят пальцем у виска, но направят; на твое место в Кабуле желающие всегда найдутся. Давай — жалеть не будешь». И он вышел на следующей остановке московского метро. Я же так и поступил, как он мне сказал, и примерно через месяц мы уже обнимались с ним на другом конце земли — в пустыне Регистан.

У меня тогда были действительно наполеоновские планы, и они были в меньшей степени связаны с карьерным ростом. Мне хотелось насовершать подвигов, кроме того, у меня были действительно литературные потуги — я сочинял стихи, пописывал рассказы, и еще у меня была идея «усугубить» свое образование... но отнюдь не военное, как думал бы всякий честный, правильный лейтенант, а гуманитарное. Литература, философия, история — это было то, к чему я всегда был склонен. В училище все было довольно интенсивно — учеба, спорт, не расчитаешься всласть, а война представлялась мне идеальным местом для самообразования. Пострелял, поделал себе разных подвигов, а там читай не хочу — чем еще заниматься на войне. Вон как поручик Толстой в Севастополе: воевал, подвиги тоже совершал, «Севастопольские рассказы» пописывал, да еще успевал и в карты играть, и баб трахать... Ну, на баб-то я особенно не рассчитываю, Афган, чай, не Севастополь, в карты я тоже не азартен, а вот хоть книжек вдоволь начитаюсь. Вернусь домой — и в славе, и умный... Поэтому мой лейтенантский оккупационных габаритов чемодан был полностью забит книгами. Кроме меня, к тому же еще и спортсмена-гиревика, никто его поднять не мог...

Про Афган мы, выпускные лейтенанты, знали уже довольно много, изучали опыт первых двух лет войны в училище на занятиях, очень многие выпускники наши там уже служили, приезжали, рассказывали. Так что страху особенного не было, как сейчас помню, был задор, а если и страх, то лишь как бы нечаянно не опозориться, не опростоволоситься, поддержать марку... Знали и о бытовых афганских условиях — о жаре, горячем и мелком цементном песке, вшах, лишениях... ну это уж как на всякой войне. Обычный выпускник военного училища к этому готов. Например, знали также, что водки в Афгане нет, она из-под полы стоит очень дорого, что офицеры пьют самодельную брагу; и что делом чести каждого отпускника, а тем более заменщика (мы ехали либо на замену отслужившим офицерам, либо на вакансии) было привезти через границу товарищам положенные по закону две бутылки водки — причем самые хорошие бутылки, какого-нибудь российского производства, а не из Средней Азии, где водка считалась дурной.

Последняя остановка лошади на пути в Афганистан — Ташкент, прифронтовой город, знаменитая ташкентская пересылка. В Ташкенте — последнее буйство, последние соблазны, клятвы в вечной дружбе и братстве, никогда не забывать, навестить «если что» невесту и родителей, быть верным училищной дружбе. А уже наутро через пару дней — прощай Маруся! — еще полупьяные грузились в транспортный самолет, и через полтора часа другой мир, а точнее, война — Кабул, Кандагар, Шинданд. В Ташкенте сначала лейтенантских денег нам хватало на рестораны, потом на забегаловки восточного типа, где отвратительную ташкентскую водку мы закусывали на жаре крупными узбекскими пельменями — мантами, потом уже просто на пьянство на лавочках «в своем кругу» — с луком и консервами. А потом уже ни на что не хватало, только на икоту, ибо это и было целью — спустить все советские деньги, в Афгане они были не нужны. Но всякий правильный советский офицер всегда берег и не выпивал ни при каких обстоятельствах две положенные по закону для провоза через границу бутылки водки — это святое, это для товарищей, которые там ждут.

И вот в какой-то момент этого пьяного тарарама, в последний ташкентский день-ночь перед вылетом, во время горячих клятв и признаний во всеобщей любви ко всем на свете — девушкам, товарищам и родине-матери, я достал из своего огромного чемодана всего два инородных для находящихся там книг предмета — две замечательные, питерского разлива (невеста была из Питера), экспортного исполнения бутылки «Столичной». А то ведь товарищи, косясь на мой огромный чемодан, все время меня подначивали: «Признайся, ты ведь не две бутылки везешь, весь штаб дивизии напоить собираешься, чтоб служба задалась, карьерист ты хренов, колись...» Вот я и раскололся... Товарищи удивились, но каждый сам знает, что вытворяет, отговаривать не стали. Водка пролилась и растворилась в наших мощных и уже изрядно проспиртованных организмах без всякой пользы для опьянения. Это когда после воздержания пьешь — как там, в Афгане офицеры, — тогда тебе каждый грамм драгоценного напитка в пользу, а когда после полуторамесячного буйства и пьянства, то две бутылки — полная ерунда для трех-четырех тренированных молодых офицеров. У меня еще был какой-то шанс отвратить назревавшую катастрофическую несправедливость: занять денег, которых у меня уж не было, и успеть купить до отлета самолета на Кабул хоть какой-то, пусть даже ташкентской водки, пусть втридорога... это бы спасло мою к тому времени еще не замаранную офицерскую честь. Но я не сделал этого.

То ли от лени и мутной головы, то ли из дурацкого снобизма и легкомыслия — лучше никакой, чем ташкентской, ставшей к тому времени афганским ругательством (чтоб тебе всю жизнь пить ташкентскую водку и трахать потных женщин!), то ли еще по какой причине... вот, например, помню и посейчас одну не вполне трезвую мысль, мелькнувшую тогда в моей голове: «Хватит пьянствовать без ума, теперь у меня начнется чистая, трезвая жизнь — без водки и женщин, а только сплошные ратные подвиги и самообразование... зачем мне теперь водка, даже нюхать не буду...» — словом, не купил я ташкентской взамен питерской.

Припоминаю, что нечто подобное намысливал себе молодой Толстой, едучи на войну: чтоб ни женщин, ни карт, ни пьянства (все офицеры одинаковы) — не дай бог! — ни даже разговоров с дураками (на это я даже не замахивался), — одни подвиги, самообразование и глубокое самоусовершенствование души, ума и организма... Боже, как знакомо! Толстой был для меня тогда большим авторитетом. Правда, продолжение этого толстовского начинания как-то вылетело у меня тогда из головы, а ведь всего двумя-тремя днями позже он пишет в дневнике, что, мол, опять были женщины, карты, дураки и много-много пуншу: «Всю ночь играл в штосс... Ясной Поляны больше нет...»



3.

Еще через пару дней, толком не протрезвев, я вывалился из вертолета навстречу идущей на марше колонне батальона — в каске, бронежилете, с автоматом и ранцем за спиной, полным боеприпасов и... книг. Чемодан свой с полной библиотекой мне хватило ума оставить на базе батальона, чемодана бы, думаю, мне в рейде не простили. А батальон был именно в рейде, то есть уже неделю катился по пустыне в поисках врагов, враги же то появлялись, то исчезали, а мы за ними бегали. Колонна остановилась, густо отпылив; нас было трое молодых офицеров в разные подразделения. Ко мне вышел усатый, широкоплечий, запыленный человек — командир минометной батареи капитан Денисов, представился, улыбнулся и приказал принимать взвод прямо на ходу — в кузове грузовика. Я запрыгнул куда сказано, и матерый дембель с медалью «За отвагу» сказал мне небрежно, как обычно не принято обращаться к офицерам: «Здорово, лейтенант! Дай-ка закурить...» И я понял, что служба моя началась и война тоже...

В ближайшие три дня и две ночи я редко даже виделся с комбатом и другими офицерами батареи — только коротко при отдаче распоряжений. Спал я вместе со своими солдатами под колесами грузовика на бронежилетах или в горах на камнях, разговаривал тоже только с солдатами, к Денисову за все время лишь несколько раз подходил близко да слышал его голос по рации или команды издалека. И в эти первые мои три дня на войне чего только со мной ни случилось, не всякому так и повезет: погоня за душманами по горам с минометами, лихорадочная пальба, опасность окружения, выяснение отношений с собственными солдатами, первые трупы на моих глазах, мародерство, угрозы батальонного командира отдать меня под трибунал, спесь и сопротивление дембелей, опять стрельба, крайнее физическое напряжение, от которого в голове стоял железный звон... Были моменты, когда я уж мысленно и с жизнью попрощался, вспомнив, как и положено пред смертью, маму, невесту и березу под окном. В каком-то смысле все, что случилось со мной потом, во все последующие два с половиной года Афганистана, было лишь более подробным комментарием к этим трем дням, все самое главное произошло уже сейчас. И у меня ни разу за это время даже мимолетно не возникла мысль достать из ранца хоть какую-то книжку (а я туда сдуру напихал штук пять-шесть разного формата — для удобства чтения в любой обстановке, как привык это делать в училище) и прочитать пару страниц, например перед сном; если вообще у меня и появлялись какие-то мысли за пределами выполнения боевой задачи, то это были мысли о еде, воде и сне... Все происходило в каком-то автоматическом потоке усилий и событий, как будто даже без моего участия; не проходило ощущение, что я смотрю по телику какой-то боевик с собой в главной роли.

И вот к исходу третьего дня батальон наконец стал лагерем и нам объявили, что можно передохнуть. Офицеры батареи собрались вместе в кузове командирской машины перед ужином. Приятно садилось солнце; когда оно садится в Афганистане — всегда приятно. Уже включили керосиновую лампу и шла подготовка к ужину; ожидая каши с кухни, нарезали ломтиками лук — «офицерский лимон»; взломали штык-ножами пайковую тушенку. Офицеры находились в радостном, хоть и немного усталом оживлении. С нами еще решил отужинать и саперный офицер, старший лейтенант Соколов — товарищ Денисова. Все радостно гудели, шутили и балагурили, вспоминая три наполненных событиями и приключениями дня.

И тут только в мои воспаленные этими тремя днями войны мозги наконец загрузилось, что вот сейчас, в эти ближайшие пять-десять минут, мне предстоит пережить самое худшее и тяжелое за эти три невыносимые дня, а возможно, и за всю мою прежнюю жизнь — посмотреть в глаза товарищам. Я ведь и думать забыл об этой водке, заботясь лишь о том, чтобы выжить и не упасть в грязь лицом перед солдатами. Или просто я очень хотел забыть о ней... И мне хорошо помнится и сейчас, как, стоя перед колесами командирского грузовика, слушая оживленный гомон товарищей, я вдруг понял неотвратимость предстоящего, и мир закачался передо мной со всеми его пушками, пулеметами, минометами, афганскими горами и небом... и едва не обрушился. Война с душманами мне и правда показалась игрой в «Зарницу» по сравнению с глазами моих товарищей, которые мне предстояло увидеть. Что может быть хуже, чем не привезти им водки? Только предательство родины и сдача в плен вместе со всем подразделением. Даже обрывки своих тогдашних мыслей помню: «Но ведь все-таки я не трус, я ведь справился вполне успешно со всем, навалившимся на меня в эти дни, с собственными солдатами, с собственным страхом, с собственным неумением, и, видимо, вполне успешно, ведь даже командир батальона в конце вчерашнего дня ухмыльнулся и сказал мне, что под трибунал он меня отдавать пока передумал... Ну они же все видели, они же видели, какой я толковый, храбрый, сильный, подумаешь — всего лишь водку не привез... О боже, за что мне еще и это?»

Надо сказать, что офицеры, видимо, так были уверены в ненарушимости и незыблемости древних традиций, что им даже и в голову не приходило, чтобы молодой лейтенант не привез водки в боевой батальон. Про водку меня никто не спрашивал все это время. Потом, много позже, при разных других обстоятельствах я часто слышал осуждающие рассказы о том, что вот, мол, кто-то из отпускников довез до товарищей не два положенных пузыря, а всего один, другой же где-то выпил по дороге, гад проклятый... Но так, чтобы ни одного не довез, такого, видимо, не было за всю историю батальона, а может быть даже, бери выше, Воздушно-десантных войск. Да что там ВДВ, наверное, во всей непобедимой и легендарной не было такого придурка-лейтенанта, как я — чистый позор Красной Армии.

Офицеры сидели в кузове, я же ретировался и как-то маловразумительно шуршал, не помню уж чем, вблизи машины, отдавал какие-то ненужные распоряжения солдатам, изображая занятость и озабоченность какими-то делами, чтоб только оттянуть миг, когда все обрушится и мой позор станет очевидным. Мир плыл, горизонт качался. В такие минуты особенно сильно хочется чуда, какого-то сверхъестественного спасения; чудом бы для меня в этом случае было даже падение шального душманского снаряда прямо мне на голову. И я призывал его со всей искренностью опозоренного воина... Но душманы, как назло, в это время уже не стреляли. Они вообще, как я потом понял, редко стреляли снарядами, а авиабомб у них и в помине не было. Так что шансов исчезнуть и превратиться в пыль от взрыва тотчас же, перед ужином, у меня не было никаких, но я еще об этом окончательно не догадывался, а все продолжал тупо молиться и смотреть в небо. Эх, мертвые сраму не имут...

Копошенье мое сильно затянулось, я находился в оцепенении, как будто мне все тело обкололи такими уколами, которые врач делает в десну перед тем, как вырвать больной зуб, — язык тогда не ворочается и ничего не чувствует.

— Лейтенант, хватит имитировать парко-хозяйственный день вперемешку с политзанятиями, и так все поняли, что солдатам ты отец, а нам сейчас станешь матерью, давай садись за стол, — крикнул мне комбат Денисов.

Я вышел на казнь к заднему борту покрытого брезентом грузовика и встал перед глазами товарищей:

— У меня нет водки, — сказал я хриплым захлебывающимся голосом, — я ее не привез...

Рты у офицеров раскрылись от недоверия. Самые бывалые воины — комбат и саперный офицер смотрели на меня с огромным интересом, как пытливые пионеры, впервые попавшие в планетарий, смотрят на скоростное звездное небо. Старший офицер батареи, которого все звали по отчеству Степанычем, громко сглотнул в полной тишине, а потом так и замер с открытым ртом. И только мой училищный товарищ Толя, тот самый, который за месяц до этого случайно встретился со мною в московском метро, смотрел на меня из глубины грузовика почти с ненавистью. Это ведь он рекомендовал меня сюда, в честное офицерское сообщество... Он отвечал за меня перед боевыми товарищами, а тут такой позор.

— А что же ты привез? — спросил меня комбат. — У тебя РД такой раздутый, будто в нем патроны на весь батальон.

— Это книги, — промямлил я.

— Что? — почти одновременно спросило несколько голосов.

— Книги, — повторил я.

Офицеры как-то разом уронили головы в пустые стаканы, вдруг поняв, что я не шучу. Первым после тяжкой паузы опомнился комбат:

— Ну-у, хоть почитаем...

Он выхватил из рядом стоящего моего ранца толстую книжку, ту, что была прямо сверху. Это была книга «Смеховой мир Древней Руси» Лихачева и Панченко, я тогда очень увлекся Древней Русью и читал много книжек на эту тему.

— Н-да уж, — сказал он задумчиво, поглядев на название, — почитали... Лучше уж сразу на самокрутки.

Комбат передал книгу саперу — старшему лейтенанту Соколову.

Любознательный сапер вдумчиво изучил название и молча покачал головой. Потом, не успокоившись, раскрыл еще пару мест наугад и, беззвучно шевеля от напряжения губами и поворачивая раскрытую книгу к свету коптилки, что-то там еще прочитал-прошептал.

— Наверное, счастье не в водке, — со вздохом и без тени улыбки сказал наконец сапер.

— А в чем? — спросил из глубины кузова мой училищный товарищ Анатолий.

— А вон у лейтенанта спроси. — Он закрыл книгу и точным движением перебросил ее через полкузова прямо к моему ранцу.

Товарищи мои угрюмо молчали, переживая услышанное. Конфузия моя усугублялась еще и тем, что обычно все офицеры батальона ели в импровизированной, ежевечерне и ежеутренне быстро сооружаемой из маскировочных сетей офицерской столовой. А здесь вот специально по случаю моего представления, отложенного до ближайшего затишья в пальбе, минометчики уединились в кузове командирского грузовика. Я видел, как нас провожали завистливыми глазами офицеры других подразделений. Теперь же мне оставалось только стоять, опустив голову, и ждать решения своей судьбы.

— Ладно, лейтенант, давай уже залезай, садись ужинать, — сказал комбат. — Лучше бы тебя действительно под трибунал отправить, да воевать будет некому. Давай, Александр Степаныч, — обратился он к старшему офицеру батареи, — доставай тогда нашего пойла, угостим лейтенанта.

Я запрыгнул и смиренно сел с краю. Мне уже и пить-то было не надо, реальность не воспринималась отчетливо, все плыло... К устроенному в кузове столу из снарядных ящиков, на котором уже дымилась разложенная в миски каша, лежала в тарелках тушенка и нарезанный ломтиками лук, была придвинута внушительная двадцатилитровая фляга, в которых разносили солдатам еду. Крышку открыли, и нас обдало резким неприятным запахом какой-то кислятины и дрожжей. Мне, как и другим офицерам, налили целую солдатскую кружку темноватой мутной жидкости; это была брага — «афганский ликер». Несмотря на состояние полного безразличия и бесчувствия, я, помню, подумал: «Неужели эту дрянь можно выпить?» Я не знал еще, что пройдет совсем немного времени, и эта жидкость будет мне казаться и вожделенной, и приятной. А тогда я как-то механически поднял кружку и, глядя не на офицеров, а куда-то в сторону, в пол, ждал, что скажет комбат. Все тоже ждали. Мне уже было все равно. Сказал бы он сейчас — расстрелять, повесить, и я бы покорно встал к стенке, на эшафот... И комбат сказал:

— Ну что, лейтенант, счастье действительно не в водке. С боевым крещеньем тебя, мать твою, служи, как начал...

И все встали в кузове, упираясь головами в брезент, мелких среди нас не было... И все сказали: «С боевым крещеньем, лейтенант» — и чокнулись со мной полными солдатскими кружками. И я пил, давясь, это отвратительное вонючее пойло и старательно отворачивался от коптилки, чтобы они не видели мои слезы... не хватало еще разрыдаться...

Никто из присутствовавших на этой церемонии офицеров ни разу никогда не напомнил мне о произошедшем, что странным образом мучило меня еще больше. Их спокойное благородство еще больше подчеркивало мою глупость и моральную ущербность. И когда поутру в столовой я, ожидавший насмешек от батальонных офицеров, услышал обращенный ко мне вопрос одного из офицеров другого подразделения: «Ну что, лейтенант, ты, говорят, вчера лихо проставился?» — я весь сжался, приняв это за издевку и готовясь ответить резкостью. Но офицер как ни в чем ни бывало продолжал совершенно серьезно: «А вот нам в седьмой роте как-то не везет, заменщики не едут, молодые лейтенанты со «Столичной» питерского розлива тоже, остается только бражку жрать. Э-эх, жизня...»

У меня опять едва не покатились слезы, и я уткнул нос глубже в тарелку — никто меня не выдал.

Вечером следующего дня, полыхая как чугунная печка, я подошел к Денисову, подловив его одного, и сказал: «Простите, товарищ капитан, больше не повторится». И опустил взгляд ему в сапог. «Да ла-адно, — сказал капитан, — я уже все забыл». И больше он действительно ни разу мне об этом не напомнил ни словом, ни намеком.

Надо ли говорить, что этой ошибки я уже никогда не повторял, изощряясь в перевозе через границу фляг со спиртом, замаскированных под компот, шампунь, крем для сапог, глазные капли, резинку от трусов...



4.

Мы стояли с Денисовым возле кремлевского фикуса, усы его были уже седы, но улыбка была такая же молодая, насмешливая. Он поднял свой стакан на уровень улыбки и сказал: «Ну что, лейтенант, счастье ведь не в водке, да?»

И мир мгновенно уплыл из-под моих ног; мы чокнулись и выпили... Не прошло и двадцати лет, а у меня опять не оказалось водки в нужный момент, а у него была. И я опять должен был отворачиваться от него и от света, почувствовав себя молодым лейтенантом, стоящим перед колесами военного грузовика, только что выкатившегося из боя.

(С)

Рассказ Алексея Козлачкова
Оценка: 1.7313 Историю рассказал(а) тов. Starik : 16-07-2012 17:44:49
Обсудить (17)
23-07-2012 09:31:31, student
Чувствуются профессиональные навыки в стиле "МК" :) Не мо...
Версия для печати

Флот

Командировка как-то с начала не задалась. Нет, конечно, грех жаловаться, свалить с корабля в Москву поучиться в разгар подготовки к задаче К-1 это дорогого стоит. Но тут нужно понимать расклад: хитрожопый комдив Паша, который позарез как хотел перевестись на берег (я бы даже сказал, на Берег), сделал всё, чтобы Саню в эту командировку отправить. Решал Паша триединую задачу: первое - снимал все вопросы по готовности сменщика, второе - для своего возможного будущего места службы, которое он всей тепловой мощностью своей задницы усиленно грел, давал учебную загрузку, ну и плюс к тому, передавал с Сашей гостинцы в виде шила и рыбы для мотивации лиц, принимающих решение о его Пашином переводе. Была еще четвертая, шибко неафишируемая причина - Саня не так давно развёлся, квартиру оставил бывшей жене, поэтому обитал на корабле, а это, как сами понимаете, потенциально опасно в плане возможных срывов и залётов. Поэтому человеку надо давать и «размагнититься». Как не странно, ВПД, предписание и даже деньги выдали без проблем, правда, механик Геннадий Геннадьевич, за личностные качества ласково называемый на корабле Гандон Гандоновичем, попробовал залупиться по поводу этой командировки, но Паша как-то сумел его обломать, и Санька в командировку выпихнул. А вот после всего этого и начались те самые незадачи: на поезд Александр чуть не опоздал, в купе попутчиками оказались противная бабка с капризной малолетней внучкой, да ко всему прочему обычно ходившая как часы «пятнашка», сиречь скорый поезд Мурманск-Москва N 15, безбожно опаздывал, и в столицу прибыл, когда все нормальные московские военнослужащие уже сидели дома у телевизоров. Мобильников в ту эпоху еще не было, поэтому Саня с автомата отзвонился дежурному по учебному центру с просьбой определить его на постой. Дежурный начал усиленно тупить и рассказывать, как можно хорошо переночевать в зале для военнослужащих любого вокзала. Но Саня был всё-таки уже капитан-лейтенантом, то есть не зелёным пацаном, и объяснил дежурному, что может так случиться, что всё, что он привез начальству в подарок, до этого самого начальства возможно и не доедет из-за нежелания дежурного заниматься своими прямыми обязанностями. Удивительным образом сразу оказалось, что есть служебная гостиница, где Саше можно спокойно переночевать, а уж завтра с утра двигать на учебу. Скинув багаж в камеру хранения, Александр понял, что ему очень не мешало бы подкрепиться. На территории между Ярославским и Ленинградским вокзалами благоухали своими ароматами неведомые доселе для Шуры кушанья. Нет, конечно, Саня был в курсе про шаурму, и даже знал, что в Питере сии кулинарные изыски значатся как шаверма, но до сих пор у него не было случая попробовать ни того, ни другого. Вкусив восточной кухни, Саше направил свои стопы в метро. Уже будучи на нужной ветке, Александр остро осознал, что лучше бы он на вокзале попостился. Необратимые процессы в его желудке требовали срочного выхода наружу, но если выскочить из метро на ближайшей станции еще получилось, то вот найти заведение общественного пользования сразу не удалось. Понимая, что в данном случае дорога каждая секунда, Саша кинулся в какой-то двор, надеясь там найти укромное место, чтобы справить, выражаясь языком устава, свои естественные надобности. Двор оказался в этом плане неудачным, доминантой здесь была спортивная площадка, а прикрытых от посторонних глаз уголков наблюдалось полное отсутствие наличия. На площадке какой-то пацан сам с собой играл в футбол и Саша, понимая, что возможно это его последний шанс, обратился к нему с нижайшей просьбой:
- Мальчик, э-э-э, ты не мог бы меня отвести к себе домой? Мне, понимаешь, в туалет очень надо.
Пацан внимательно оглядел Александра с головы до ног, задержав взгляд на звездочках и шитом крабе, махнул головой:
- Пошли.
Саша уже было подумал, что на этом его неудачи закончатся, но тут его ждало новое испытание. Дверь открыла девушка такой красоты, что у Сани, несмотря на все физиологические проблемы, аж захватило дух.
Юный футболист представил его:
- Ленка, тут каплею в гальюн надо.
Саше очень хотелось провалиться под землю, исчезнуть, раствориться в воздухе или еще каким-нибудь способом дематериализоваться, только вот не стоять перед этим небесным созданием с такой нуждой. Небесное создание улыбнулось:
- Ну проходите, конечно.
Понимая, что счёт уже идёт на секунды, Саша, скинув шинель, кашне и фуражку, бросился в обитель «белого друга».
После облегчения выходить не хотелось, хотелось повеситься или утопиться прямо в этом унитазе, так глупо он себя еще никогда не чувствовал. Он тихонечко приоткрыл дверь, поблагодарил судьбу, что девушки в обозримом пространстве нет, и чуть ли не на цыпочках стал выдвигаться в сторону прихожей. Саша уже застегивал последние пуговицы, когда открылась входная дверь и на пороге образовался в полный рост товарищ вице-адмирал. Немая сцена с обменом оценивающими взглядами продолжалась недолго. Адмиральский рык разнесся, казалось, по всей квартире:
- Елена, ты почему меня со своим молодым человеком не знакомишь???
***
Свадьбу сыграли через месяц, то есть во время командировки, но приказ о переводе Саши в Москву был на Севере еще до его возвращения. Кадровики от осознания, что бывают такие синекуры, даже набрались наглости и позвонили в Москву с идеей, что у них есть лучший кандидат на эту должность. В ответ им посоветовали учиться читать приказы. Комдив Паша с учебным центром пролетел как фанера над Парижем, но поскольку хитрожопость никуда деть нельзя, то в этом же году он уехал поступать в академию. Где с удивлением узнал, что в списках кандидатов у всех, за кого просили большие начальники, напротив фамилии стоял плюсик, если просили два начальника, соответственно было два плюсика и так далее, а Пашина фамилия была почему-то обведена в кружочек и возле неё стоял восклицательный знак. Паше представился случай отблагодарить за это Александра, но это совсем другая история.
Оценка: 1.7294 Историю рассказал(а) тов. тащторанга : 29-07-2012 00:21:06
Обсудить (171)
04-09-2012 20:08:42, Кадет Биглер
Сейчас уже точно не помню, но что-то такое на фуре было ...
Версия для печати

Авиация

Авиация

Караван в горах


Афганистан, ОКСВ, Шинданд, 302-я отдельная вертолетная эскадрилья, 1987г.


Те, кто служил или воевал, знают, что пехота не идет вперед, пока авиация не «перепашет» все позиции противника. Но мало кому известно - бомбардировщики никогда не полетят на удар без прикрытия - вертолетов поисково-спасательного обеспечения (ПСО).

...Пара вертолетов летела по утренней прохладе на предельно малой высоте. Миновали посты охранной зоны, борттехник ведущего установил откидное сидение над автопилотом, занял место за носовым пулеметом, заправил ленту, теперь он - воздушный стрелок. В распоряжении командира экипажа четыре подвесных блока с реактивными снарядами. А из членов экипажей лучше всех вооружен штурман ведущего борта по боевой кличке Рембо. Кроме автомата АКС-74 у Рембо по бокам висят две кобуры с пистолетами, а гранаты обмотаны изолентой с кусками гвоздей. Вместо сдвоенных автоматных рожков у него - связки из трех. На ЗШ приклеена эмблема обувной фирмы Pumа - большая дикая кошка в боевом прыжке. Эмблему он содрал с этикетки коробки своих новеньких кроссовок из местного дукана.
По руслу высохшей реки вертолеты долетели до широкой песчаной долины у подножия горной гряды. Здесь, невдалеке от зоны «работы» бомбардировщиков, им предстояло дежурить, летая вокруг гор. Задание у вертолетов - поисково-спасательное обеспечение в районе полета СУ-17, которые наносили превентивные удары по горам и ущельям. Здесь, к северо-востоку от Шинданда, в последнее время активизировались душманские зенитчики, настроенные повторить свой успех, когда им удалось прошить лопасти одного из вертолетов и посадить его на вынужденную. Приходилось держаться максимально близко к району удара, чтобы в случае катапультирования пилота бомбардировщика, успеть опередить воинов Аллаха.
Самолеты уже работали, и в эфир прорывались растянутые перегрузкой команды пилотов:
- Сбр-р-ро-ос! - и через несколько секунд: - Вы-ы-вод!
СУ-шки заходили на удар с пикирования и прицельно бомбили наземные цели. Сбросив бомбы, улетали на аэродром за боеприпасом, затем снова возвращались и снова бомбили.
Вертолеты-спасатели кружили над долиной и небольшими холмами, облетая более высокие каменистые выступы. Борттехник-стрелок ведущего борта сидел за своим пулеметом, глядя на стремительно убегающую под вертолет землю.
Вдруг, когда по второму кругу облетали один из скалистых холмов, на желтой поверхности мелькнул наполовину ушедший в песок корпус авиабомбы ФАБ-500. Эти мощные бомбы применялись для разрушения горных троп и перевалов, уничтожения скальных укрытий, складов и огневых точек противника. Стрелок отчетливо увидел хвост бомбы и её стабилизаторы. «Наверно, одна из неразорвавшихся бомб предыдущих ударов, а может она торчит здесь уже давно, как памятник», - успокаивая сам себя, подумал стрелок, не зная, доложить ли об этом командиру экипажа. Но почему же он не видел неразорвавшуюся бомбу в первом круге?
Пока он так размышлял, внезапно справа от вертолета за холмом бесшумно вырос высокий столб пыли. Не успел экипаж обмолвиться и словом, как через мгновение звуковая волна ударила по вертолету, пыльный ветер ворвался в открытый блистер.
- Что за дела! - сказал командир и связался с ведомым, чтобы уточнить азимут, удаление. Кто ошибся: мы залетели в зону работы или СУ-шки сбились с курса? Ведомый подтвердил координаты отведенной вертолетам зоны.
Слева, но уже чуть дальше вырос еще один взрыв. Командир, не дожидаясь взрывной волны, ушел вправо. Штурман настраивал рацию, запрашивал бомбардировщиков, но никто ему не отвечал, в эфире стоял непонятный шум и треск.
- Связи с ними нет! - наконец ответил он.
Командир попытался связаться с центром через ретранслятор (МИ-8, круживший над аэродромом на высоте 5000 м), и это вскоре ему удалось. Оказалось, бомбардировщикам по ходу дела скорректировали задачу. Воздушная разведка обнаружила душманский караван, движущийся неподалеку от района полета спасательных вертолетов, и передала ее координаты бомбардировщикам. Те сбросили бомбы, одна из которых по курсу полета, к счастью вертолетчиков, не взорвалась. Произошла накладка - совпадение координат района дежурства спасателей и неизвестно откуда возникшего душманского каравана. Да и точность ударов самолетов была невысокой, поскольку для снижения потерь бомбардировщики заход на цель выполняли сходу с большой высоты и скорости - вот бомба и упала почти на голову вертолетчиков.
- Где же этот чертов караван? Мы здесь кружимся уже битый час и никого не обнаружили, а им все сверху что-то мерещится! - сказал командир.
Открылась дверь в кабину пилотов, в проеме появилось взволнованное лицо сержанта, он показывал рукой налево. Все обернулись и увидели следующую картину: посреди песчаной равнины, сгрудившись в кучу, стояло стадо верблюдов и мулов с навьюченным грузом. Это застывшее стадо было похоже на один из невысоких выступов, торчащих на ровной поверхности, и, видимо, поэтому его сразу не обнаружили. Вьючных было примерно двадцать или тридцать голов, они под тяжестью своих грузов стояли как вкопанные, плотно прижавшись друг к другу, но самих караванщиков рядом не было.
Командир снова связался с центром и запросил пару вертолетов с досмотровым взводом. А сам пока решил полетать вокруг, разведать обстановку. Он приказал экипажам и спасателям искать в скалах укрытие, где могли спрятаться духи-караванщики.
- Командир, давай расстреляем караван, из-за него нас чуть свои же не прихлопнули,- предложил Рембо, пытаясь левой рукой дотянуться до носового пулемета, отталкивая борттехника.
- Подождем взвод досмотра, они должны проверить содержимое груза. Обычно духи в таких замаскированных под мирный груз тюках перевозят оружие, боеприпасы, - ответил опытный командир экипажа. - Возможно, даже «стингеры» там есть.
- Тогда скорее надо обыскать грузы, за «стингер» командование обещало Героя Советского Союза! - распалялся Рембо, мечтавший первым найти новейший американский переносной зенитно-ракетный комплекс, недавно поступивший на вооружение душманам. Рембо до этого уже пару раз слетал на охоту за ним, но пока безуспешно.
- Груз может быть заминирован, так что подождем досмотрщиков, а пока наблюдайте скалы и пещеры - ищите духов! Возможно, мы сами уже под прицелом.
Рембо, расстроенный тем, что все еще не удается повоевать, выставил в блистер автомат и следил за скалами в надежде первым обнаружить противника. Борттехник-стрелок за пулеметом контролировал передний сектор. Куда могли спрятаться душманы: зарылись в песок как Чингачгук, или скрылись в горах?
Минут пятнадцать летели в напряженном молчании, обогнули холм и снова вышли к подножию крутой скалы, к неподвижному каравану.
- По нам работают, командир! - вдруг произнес Рембо, показывая на фонтанчики от пуль на песке.
- Может, это нервишки стрелка ведомого не выдерживают? - сказал командир, и связался с ведомым бортом. Ему ответили, что никто из них не стрелял.
- Я же говорил - духи работают по нам! - крикнул штурман и передернул затвор автомата.
Сержант-спасатель по бортовой связи сообщил, что они заметили дым на основании крутого склона горы и вход в пещеру. Вертолеты перешли на противозенитный маневр, резко меняя высоту и курс, и успели скрыться за горой.
- Ну что, Рембо, вот теперь повоюем, - сказал командир и объяснил ведомому экипажу задачу.
Противник ожидал появления вертолетов с другой стороны горы. А они вынырнули сверху и, пикируя, параллельным курсом устремились к цели. Стрелки обоих вертолетов, пригнувшись к своим пулеметам, открыли огонь, подавляя огневые точки противника. Для стрелков, сидящих за мнимой защитой лобового стекла, время замедлилось, словно невидимая сила из теории относительности тормозила вертолеты, а встречная пуля могла остановить его навсегда. Наконец, командир прицелился и передал ведомому:
- Работаем по полной, огонь!
Обе «восьмерки» выстрелили залпом. НУРС-ы, распушив крылышки, оставляя за собой серые струи, ушли в цель. Через мгновение подножие горы покрылось густым дымом и пылью. Вертолеты, уходя от осколков, рванули вправо и пошли по кругу. Когда снова приблизились к горе, вход в пещеру был завален обломками обрушившейся скалы, восходящим движением воздуха облако дыма и пыли уносило вверх.
- Вот как надо работать по наземным целям, не то, что эти раздолбаи сверху! - сказал командир. Но обиды на бомбардировщиков у него не было. Он и так хорошо знал, что основная трудность для них состояла в сложности ориентировки на однообразной горно-пустынной местности. Случалось, что летчики по возвращении не могли точно указать на карте, где они сбросили бомбы - горы затрудняли радиосвязь и усложняли руководство полетами.
Тем временем вышла на связь пара «восьмерок», вызванная для досмотра каравана. Вскоре они вылетели из ущелья и, уточнив координаты, пошли на посадку. А спасателям пора было возвращаться на аэродром.
- Мужики, внимательнее, остатки духов еще могут скрываться в горах, - передал командир досмотрщикам, поправляя мокрый ларингофон на шее. - Ну и полет сегодня: сначала чуть свои бомбардировщики не стерли в пыль, потом духи могли сбить!
- Зато здорово повоевали! - восторженно произнес Рембо, - жаль, только «стингер» может достаться взводу досмотра, а ведь это мы обнаружили караван, уничтожили духов, но в итоге про нас и не вспомнят, «Героя» получат другие!
- У тебя еще есть шанс получить Звезду, сейчас сядем на секунду, и присоединяйся к ним, - спокойно сказал ему командир.
Рембо принял предложение, выбрался из своего места. Вертолет, поднимая вокруг облако пыли, завис у самой земли, штурман взял свой автомат, гранаты, выпрыгнул и устремился к бойцам-досмотрщикам. Борттехник закрыл дверь и занял место штурмана. «Осторожно, вперед саперов не лезь!» - крикнул вслед бегущему командир экипажа. Но Рембо его уже не слышал, он бежал за «стингером» и Звездой Героя.

PS.
Рассказ посвящается к 25-летию события и всем ее участникам.

Оценка: 1.5442 Историю рассказал(а) тов. Илюс Мухаметов : 11-07-2012 08:58:55
Обсудить (5)
, 13-07-2012 18:47:31, Доброволец
Не плагиат, а творческое заимствование :) Насчет осознанн...
Версия для печати

Флот

День ВМФ
(затяжной тост)
За время срочной службы мне пришлось участвовать в трёх Военно-Морских парадах:
1982г. - Севастополь; 1983г. - Рига; 1984 - Лиепая.
Как самый грандиозный, конечно, запомнился Севастопольский парад. А сегодня я вспоминаю тот, в котором принял самое непосредственное участие. Итак, июль 1983 года, река Даугава в районе Рижского вантового моста. С вечера, вместе с кораблями ОВРА, мы встали на бочках в районе Дома Печати. Наш командир, собрав команду на кормовой палубе подлодки, сообщил, что завтра нам предстоит выполнить очередную задачу - показать всё, на что мы способны в своеобразных «показательных выступлениях». Задача была непростой - погрузиться в подводное положение, затем пройти под вантовым мостом и, достигнув расширения реки Даугавы, развернуться, находясь в подводном положении, и всплыть в том же месте, откуда начали погружение. Задача была непростая. Для других подлодок Рижской Базы ВМФ - вообще неподъёмная... Ну посудите сами: имеем двенадцать подлодок консервации, кастрированные экипажи которых вообще не выходят в море. Имеем две «Букахи», которые занимаются подготовкой иностранных экипажей, но они недавно пришли с «северов» и незнакомы с повадками реки Даугавы. Да и размер 641 проекта не позволяет выписывать такие пируэты, какие можно позволить на 613-том! Командир отметил, что для нашего экипажа - это как последний экзамен на слаженность всех боевых частей в окончании учебного года боевой подготовки. За прошедшее лето, мы провели столько всплытий-погружений и торпедных стрельб, сколько не проводила ни одна подлодка на Балтике. Поэтому он в нас уверен и не сомневается, что все БЧ сделают всё на «пять» и не посрамят звание «отличного корабля»!
Когда мы уже вернулись с Парада ВМФ, мы ещё несколько дней с удовольствием слушали рассказы очевидцев. Со стороны выглядело впечатляюще: одетый в парадный мундир командир отдаёт честь с надстройки боевой рубки и быстро исчезает внутри ПЛ, задраив за собой рубочный люк. Подлодка, хищно сверкнув «глазами» смотровых иллюминаторов надстройки, с шипением погрузилась и исчезла с глади Даугавы. Все ждут, что же произойдёт дальше... Через несколько минут в том же самом месте из-под воды показываются сначала два перископа, следом появляется две антенны, поплавок РДП и тут же с шумом и брызгами - появляется сама подлодка, развернувшаяся уже на 180 градусов! На мостике опять появляется Командир. Подлодка, заполнив носовые балластные, приподнимает корму из воды и начинающие вращаться винты поднимают в воздух два фонтана воды. В брызгах и водяной пыли появляется радуга. И создалось впечатление, будто подлодка «салютует» всем! Зрители, собравшиеся на набережной и на мосту, начинают аплодировать мастерству подводников.
Сегодня сменю я рубашку
На «последнего срока» тельняшку.
Со шкафа достану помятую «шильницу»-фляжку.
Начищу, как раньше, с якорем пряжку.
И, вспомнив братишек, немного в волненьи
Я выпью за равный счёт всплытий и погружений.
Затем за всех кто мешал, помогал, провожал и встречал
Подлодку усталую, которую ждал свой причал.
И выпить за всех мне сегодня охота : ))
Сегодня ведь День Военного Флота!

Жму лапы : ))
Оценка: 1.5182 Историю рассказал(а) тов. Dis : 24-07-2012 16:04:33
Обсудить (16)
01-08-2012 09:32:45, юСтас
Вот что ХМ животворящий делает...
Версия для печати

Армия

Поход полковника Карягина против персов в 1805-ом году не похож на реальную военную историю. Он похож на приквел к "300 спартанцев" (40 000 персов, 500 русских, ущелья, штыковые атаки, "Это безумие! - Нет, блять, это 17-ый егерский полк!"). Золотая страница русской истории, сочетающая бойню безумия с высочайшим тактическим мастерством, восхитительной хитростью и ошеломительной русской наглостью. Но обо всем по порядку.
В 1805 году Российская Империя воевала с Францией в составе Третьей коалиции, причём воевала неудачно. У Франции был Наполеон, а у нас были австрийцы, чья воинская слава к тому моменту давно закатилась, и британцы, никогда не имевшие нормальной наземной армии. И те, и другие вели себя как полные мудаки, и даже великий Кутузов всей силой своего гения не мог переключить телеканал "Фэйл за фэйлом". Тем временем на юге России у персидского Баба-хана, с мурлыканием читавшего сводки о наших европейских поражениях, появилась Идейка.
Баба-хан перестал мурлыкать и вновь пошёл на Россию, надеясь рассчитаться за поражения предыдущего, 1804 года. Момент был выбран крайне удачно - из-за привычной постановки привычной драмы "Толпа так называемых союзников-криворуких-мудаков и Россия, которая опять всех пытается спасти", Петербург не мог прислать на Кавказ ни одного лишнего солдата, при том, что на весь Кавказ было от 8 000 до 10 000 солдат.
Поэтому узнав, что на город Шушу (это в нынешнем Нагорном Карабахе. Азербайджан знаете, да? Слева-снизу), где находился майор Лисаневич с 6 ротами егерей, идет 40000 персидского войска под командованием Наследного Принца Аббас-Мирзы (мне хочется думать, что он передвигался на огромной золотой платформе, с кучей уродов, фриков и наложниц на золотых цепях, лайк э факин Ксеркс), князь Цицианов выслал всю подмогу, которую только мог выслать. Все 493 солдата и офицера при двух орудиях, супергерое Карягине, супергерое Котляревском и русском воинском духе.

Они не успели дойти до Шуши, персы перехватили наших по дороге, у реки Шах-Булах, 24 июня. Персидский авангард. Скромные 10 000 человек. Ничуть не растерявшись (в то время на Кавказе сражения с менее чем десятикратным превосходством противника не считались за сражения и официально проходили в рапортах как "учения в условиях, приближенных к боевым"), Карягин построил войско в каре и целый день отражал бесплодные атаки персидской кавалерии, пока от персов не остались одни ошмётки. Затем он прошёл ещё 14 вёрст и встал укреплённым лагерем, так называемым вагенбургом или, по-русски, гуляй-городом, когда линия обороны выстраивается из обозных повозок (учитывая кавказское бездорожье и отсутствовавшую сеть снабжения, войскам приходилось таскать с собой значительные запасы).

Персы продолжили атаки вечером и бесплодно штурмовали лагерь до самой ночи, после чего сделали вынужденный перерыв на расчистку груд персидских тел, похороны, плач и написание открыток семьям погибших. К утру, прочитав присланный экспресс-почтой мануал "Военное искусство для чайников" ("Если враг укрепился и этот враг - русский, не пытайтесь атаковать его в лоб, даже если вас 40 000, а его 400"), персы начали бомбардировать наш гуляй-город артиллерией, стремясь не дать нашим войскам добраться до реки и пополнить запасы воды. Русские в ответ сделали вылазку, пробились к персидской батарее и повзрывали еёнахрен, сбросив остатки пушек в реку, предположительно - с ехидными матерными надписями.

Впрочем, положения это не спасло. Провоевав ещё один день, Карягин начал подозревать, что он не сможет перебить всю персидскую армию. Кроме того, начались проблемы внутри лагеря - к персам перебежал поручик Лисенко и ещё шесть засранцев, на следующий день к ним присоединились ещё 19 хиппи - таким образом, наши потери от трусливых пацифистов начали превышать потери от неумелых персидских атак. Жажда, опять же. Зной. Пули. И 40 000 персов вокруг. Неуютно.

На офицерском совете были предложены два варианта: или мы остаёмся здесь все и умираем, кто за? Никого. Или мы собираемся, прорываем персидское кольцо окружения, после чего ШТУРМУЕМ близлежащую крепость, пока нас догоняют персы, и сидим уже в крепости. Там тепло. Хорошо. И мухи не кусают. Единственная проблема - нас по-прежнему десятки тысяч караулят, и все это будет похоже на игру Left 4 Dead, где на крошечный отряд выживших прут и прут толпы озверевших зомби.
Left 4 Dead все любили уже в 1805-ом, поэтому решили прорываться. Ночью. Перерезав персидских часовых и стараясь не дышать, русские участники программы "Остаться в живых, когда остаться в живых нельзя" почти вышли из окружения, но наткнулись на персидский разъезд. Началась погоня, перестрелка, затем снова погоня, затем наши, наконец, оторвались от махмудов в темном-темном кавказском лесу и вышли к крепости, названной по имени близлежащей реки Шах-Булахом. К тому моменту вокруг оставшихся участников безумного марафона "Сражайся, сколько сможешь" (напомню, что шёл уже ЧЕТВЕРТЫЙ день беспрерывных боев, вылазок, дуэлей на штыках и ночных пряток по лесам) сияла золотистая аура 3,14здеца, поэтому Карягин просто разбил ворота Шах-Булаха пушечным ядром, после чего устало спросил у небольшого персидского гарнизона: "Ребята, посмотрите на нас. Вы правда хотите попробовать? Вот правда?".

Ребята намёк поняли и разбежались. В процессе разбега было убито два хана, русские едва-едва успели починить ворота, как показались основные персидские силы, обеспокоенные пропажей любимого русского отряда. Но это был не конец. Даже не начало конца. После инвентаризации оставшегося в крепости имущества выяснилось, что еды нет. И что обоз с едой пришлось бросить во время прорыва из окружения, поэтому жрать нечего. Совсем. Совсем. Совсем.
Карягин вновь вышел к войскам:
-Друзья, я знаю, что это не безумие, не Спарта и вообще не что-то, для чего изобрели человеческие слова. Из и так жалких 493 человек нас осталось 175, практически все ранены, обезвожены, истощены, в предельной степени усталости. Еды нет. Обоза нет. Ядра и патроны кончаются. А, кроме того, прямо перед нашими воротами сидит наследник персидского престола Аббас-Мирза, уже несколько раз попытавшийся взять нас штурмом. Слышите похрюкивание его ручных уродов и хохот наложниц?

Это он ждёт, пока мы сдохнем, надеясь, что голод сделает то, что не смогли сделать 40 000 персов. Но мы не сдохнем. Вы не сдохнете. Я, полковник Карягин, запрещаю вам дохнуть. Я приказываю вам набраться всей наглости, которая у вас есть, потому что этой ночью мы покидаем крепость и прорываемся к ЕЩЕ ОДНОЙ КРЕПОСТИ, КОТОРУЮ СНОВА ВОЗЬМЕМ ШТУРМОМ, СО ВСЕЙ ПЕРСИДСКОЙ АРМИЕЙ НА ПЛЕЧАХ. А также уродами и наложницами.

Это не голливудский боевик. Это не эпос. Это русская история, птенчики, и вы её главные герои. Выставить на стенах часовых, которые всю ночь будут перекликаться между собой, создавая ощущение, будто мы в крепости. Мы выступаем, как только достаточно стемнеет!
Говорят, на Небесах когда-то был ангел, отвечавший за мониторинг невозможности. 7 июля в 22 часа, когда Карягин выступил из крепости на штурм следующей, ещё большей крепости, этот ангел умер от о3,14зденения. Важно понимать, что к 7 июля отряд беспрерывно сражался вот уже 13-ый день и был не столько в состоянии "терминаторы идут", сколько в состоянии "предельно отчаянные люди на одной лишь злости и силе духа движутся в Сердце Тьмы этого безумного, невозможного, невероятного, немыслимого похода".

С пушками, с подводами раненых, это была не прогулка с рюкзаками, но большое и тяжёлое движение. Карягин выскользнул из крепости как ночной призрак, как нетопырь, как существо с Той, Запретной Стороны - и потому даже солдаты, оставшиеся перекликаться на стенах, сумели уйти от персов и догнать отряд, хотя и уже приготовились умереть, понимая абсолютную смертельность своей задачи.
Продвигавшийся сквозь тьму, морок, боль, голод и жажду отряд русских... солдат? Призраков? Святых войны? столкнулся с рвом, через который нельзя было переправить пушки, а без пушек штурм следующей, ещё более лучше укреплённой крепости Мухраты, не имел ни смысла, ни шансов. Леса, чтобы заполнить ров, рядом не было, не было и времени искать лес - персы могли настигнуть в любую минуту. Четыре русских солдата - один из них был Гаврила Сидоров, имена остальных, к сожалению, мне не удалось найти - молча спрыгнули в ров. И легли. Как бревна. Без бравады, без разговоров, без всего. Спрыгнули и легли. Тяжеленные пушки поехали прямо по ним.
Из рва поднялись только двое. Молча.
8 июля отряд вошёл в Касапет, впервые за долгие дни нормально поел, попил, и двинулся дальше, к крепости Мухрат. За три версты от неё отряд в чуть больше сотни человек атаковали несколько тысяч персидских всадников, сумевшие пробиться к пушкам и захватить их. Зря. Как вспоминал один из офицеров: "Карягин закричал: «Ребята, вперёд, вперёд спасайте пушки!»

Видимо, солдаты помнили, КАКОЙ ценой им достались эти пушки. На лафеты брызнуло красное, на это раз персидское, и брызгало, и лилось, и заливало лафеты, и землю вокруг лафетов, и подводы, и мундиры, и ружья, и сабли, и лилось, и лилось, и лилось до тех пор, пока персы в панике не разбежались, так и не сумев сломить сопротивление сотни наших.
Мухрат взяли легко, а на следующий день, 9-го июля, князь Цицианов, получив от Карягина рапорт: "Мы все ещё живы и три последние недели заставляем гоняться за нами половину персидской армии. P.S. Борщ в холодильнике, персы у реки Тертары", тут же выступил навстречу персидскому войску с 2300 солдат и 10 орудиями. 15 июля Цицианов разбил и прогнал персов, а после соединился с остатками отрядами полковника Карягина.
Карягин получил за этот поход золотую шпагу, все офицеры и солдаты - награды и жалованье, безмолвно лёгший в ров Гаврила Сидоров - памятник в штаб-квартире полка.
P.S.
В заключение считаем не лишним прибавить, что Карягин начал свою службу рядовым в Бутырском пехотном полку во время турецкой войны 1773 года, и первые дела, в которых он участвовал, были блистательные победы Румянцева-Задунайского. Здесь, под впечатлением этих побед, Карягин впервые постиг великую тайну управлять в бою сердцами людей и почерпнул ту нравственную веру в русского человека и в себя самого, с которой впоследствии он, как древний римлянин, никогда не считал своих неприятелей.
Когда Бутырский полк был двинут на Кубань, Карягин попал в суровую обстановку кавказской прилинейной жизни, был ранен при штурме Анапы и с этого времени, можно сказать, не выходил уже из-под огня неприятеля. В 1803 году, по смерти генерала Лазарева, он был назначен шефом семнадцатого полка, расположенного в Грузии. Здесь, за взятие Ганжи, он получил орден св. Георгия 4-ой степени, а подвиги в персидской кампании 1805 года сделали имя его бессмертным в рядах Кавказского корпуса.
К несчастью, постоянные походы, раны и в особенности утомление в зимнюю кампанию 1806 года окончательно расстроили железное здоровье Карягина; он заболел лихорадкой, которая скоро развилась в жёлтую, гнилую горячку, и седьмого мая 1807 года героя не стало. Последней наградой его был орден св. Владимира 3-ей степени, полученный им за несколько дней до кончины.

История взята с сайта
http://inoforum.ru/inostrannaya_pressa/500_russkih_protiv_40_000_persov_neveroyatnaya_istoriya_ob_otryade_polkovnika_karyagina/
Оценка: 1.4393 Историю рассказал(а) тов. Чуриков Денис Владимирович : 01-07-2012 20:38:53
Обсудить (49)
, 05-08-2012 16:21:53, LeooldSl
За эту кампанию Павел Михайлович Карягин получил золотую шпа...
Версия для печати
Читать лучшие истории: по среднему баллу или под Красным знаменем.
Тоже есть что рассказать? Добавить свою историю
    1 2 3  
Архив выпусков
Предыдущий месяцОктябрь 2017 
ПН ВТ СР ЧТ ПТ СБ ВС
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     
Предыдущий выпуск Текущий выпуск 

Категории:
Армия
Флот
Авиация
Учебка
Остальные
Военная мудрость
Вероятный противник
Свободная тема
Щит Родины
Дежурная часть
 
Реклама:
Спецназ.орг - сообщество ветеранов спецназа России!
Интернет-магазин детских товаров «Малипуся»




 
2002 - 2017 © Bigler.ru Перепечатка материалов в СМИ разрешена с ссылкой на источник. Разработка, поддержка VGroup.ru
Кадет Биглер: cadet@bigler.ru   Вебмастер: webmaster@bigler.ru