Bigler.Ru - Армейские истории, Армейских анекдотов и приколов нет
e2-e3: недорогой качественный хостинг, регистрация доменов, колокейшн
Rambler's Top100
 

Третий тост

Евгения Данилова

Лавров Николай Павлович
«Моя война»
Тула, 1989г.

1. ПРИЗЫВ В АРМИЮ

Днем призыва в армию у меня, как и у других моих сверстников, которых направляли в военное училище, считается -3 марта 1943 года, т.е. день зачисления на военную службу, уже там, в Киевском Краснознаменном Военном Пехотном Училище, которое находилось тогда в эвакуации в городе Ачинске Красноярского края.
На самом же деле, призывать нас начали значительно раньше - с декабря 1942-го.
Тянулась эта призывная бестолковщина мучительно долго. Но работники военкомата не считались с громадными материальными и моральными издержками людей.
Каждый вызов в РВК, в то голодное военное время тяжко отражался на нашей семье. Усугублялось это еще тем, что военкомат находился в Таштыпе, куда мы добирались с перевалом через горный хребет, только пешком, и редко на попутных подводах.
Поэтому, чтобы побывать там по военкоматской повестке, нужно было затратить два-три дня, а значит требовались дополнительные деньги и харчи. У нас же ни того, ни другого почти не было, а предприятие, по действующим тогда положениям, эти потраченные дни не оплачивало.
Отец наш в то время был уже на войне, братишка Борис и сестренка Инна - учились в школе, а то, что зарабатывали мы с мамой не хватало даже на пропитание.
Для отправки в армию нас несколько раз собирали в районе, но подержав там в грязных переполненных коридорах, вновь распускали по домам.
А при каждом вызове, предписывалось иметь при себе запас продуктов на пять суток, смену белья, полотенце, мыло, да ложку с кружкой.
При очередном вызове, эти продукты на пять дней надо было где-то изыскивать, так как своих запасов у нас не было. Мать опять шла по знакомым, занимать в долг муку, или отдавать за нее какой-нибудь инструмент, инвентарь из домашней отцовской мастерской, чтобы испечь хлеб, подсушить сухарей. Мяса или сала у нас давно не водилось.
С большим трудом добывая продукты, и снаряжая меня в дорогу, мама со слезами говорила: «Хоть бы на этот раз не вернули, а увезли в армию. Занимать и покупать муку больше не у кого».
Но вот, в конце января 1943-го, нашу группу из Таштыпского района посадили в кузов грузовика, и повезли в областной центр города Абакан.
В лютый мороз, в открытой машине, обдуваемой ледяным ветром, ехать сто пятьдесят километров, было ох как тяжело. Чтобы хоть как-то укрыться от пронизывающего, проникающего во все поры ветра, мы, как щенки, плотно-плотно прижимались друг к другу, притом, каждый старался пролезть дальше к центру людской кучи. Но все это мало спасало: мы дружно лихорадочно дрожали, а меня, кроме того, еще и укачивало. Приходилось высовывать голову за борт кузова, и сблевывать.
При остановках, мы с трудом вываливались из машины, разминали негнущиеся, онемевшие суставы. Бегали по дороге, толкались друг с другом, стараясь хоть немного прийти в себя. Но вскоре раздавалась команда, и нужно было вновь залезать в кузов, чтобы продолжать свои муки.
Мне тогда хотелось не на машине ехать, а все эти сто пятьдесят километров бежать бегом.
В Абакане, на сборном пункте нас разместили в неотапливаемом довоенном универмаге. Но от того, что народу набили туда, словно сельдей в бочку, то от людского дыхания, и всевозможных испарений, в помещении все время стоял сплошной туман, и мерзкий, прозяблый холод.
В бывшем торговом зале мы разместились прямо на полу, сделав каждый для себя соломенную подстилку. Располагались группами по районам, а каждый район в свою очередь делился на деревенские и городские кучки. Мы -абазинцы основали свою «колонию».
На этом сборном пункте нас не кормили. Питались тем, что было взято из дома, но этого хватило не надолго. Потом пропитание ребята стали изыскивать кто как мог. Я, например, снял с себя пиджак, и продал его на базаре, оставшись в рубашке и старенькой телогрейке.
Но вырученных денег хватило ненадолго, они таяли очень быстро, к тому же, купленной едой приходилось делиться с ребятами, у которых как и у меня, домашние харчи кончились.
Однако, среди абазинцев были и такие «куркули», у которых запас домашней еды еще держался, но они обосновались своей группкой, ели отдельно, с нами не делились, вели себя прижимисто. Но таких было немного, всего три-четыре человека.
Мы- «голодающие»: Валентин Пахоруков, Леонид Храмов, Аркадий Дробунин, я и некоторые другие, слились со своей «когортой» и делились между собой каждым кусочком, если он у кого-то появлялся.
В нашем обиталище не было ни умывальника, ни туалета. Отсутствовали элементарные санитарные условия для проживания хоть и временного, но многочисленного коллектива людей.
Даже мы, юноши таежного поселка, привычные с детства переносить житейские неудобства, с брезгливостью смотрели на эти новые для нас порядки. Умываться приходилось на улице снегом (конечно, кто желал), в туалет ходили - куда придется. Поэтому, пока мы жили там, от грязи, холода и холода - все заскорузли, почернели, исхудали.
За все время пребывания на том областном пункте, с нами никто ничем не занимался. Мы были предоставлены сами себе, поэтому, ребята целыми днями слонялись по городу, шлялись по базару, ходили на станцию, смотреть железную дорогу и паровозы, которые до той поры никто из нас не видел.
Сам город Абакан, как административный центр Хакасской автономной области, в те годы, был маленьким, одноэтажным, деревянным городком в пятьдесят тысяч населения, без сколько-нибудь развитой промышленности и заметных достопримечательностей.
Но вот, через три недели пребывания и прозябания в универмаге, нам объявили: «Вы свободны, можете ехать по домам!»
Однако, прежде, зашли в столовую, так как Лёня Храмов объявил, что у него осталось несколько рублей, на которые похлебав щей, мы в приподнятом настроении, зашагали по зимней дороге.
А шагать до родной Абазы нужно было сто шестьдесят километров. (Возвращались мы по дороге, минуя Таштып, по льду Абакана, чем сокращали расстояние на 30 километров).
Но эти длинные версты нас не страшили. В тот первый вечер мы дошли до тридцать второго километра от Абакана, где в домике дорожной службы попросились переночевать. Спать одетыми на полу нам было не привыкать, поэтому и здесь отдохнули мы «нормально», а рано утром двинулись дальше. Но желудки наши были пустыми, поэтому по пути, в каждом обитаемом месте, в каждом хакасском улусе, просили что-нибудь поесть. Сердобольные женщины - солдатские матери и жены давали нам печеной картошки, или кусок хлеба, а там, где грубо отказывали, приходилось воровать.
Нет, не все мы воровали, а всего один из группы - Валька Пахоруков - по кличке Карнаухий.

Здесь надо пояснить: при выходе из Абакана, наша абазинская группа раскололась на части. В то время, когда мы, по приглашению Леонида Храмова зашли в столовую, хлебать щи, другой группе попалась попутная машина, и они уехали вперед. Нас осталась пять человек. Из это нашей группы, Валька Пахоруков был самым бойким и разворотливым парнем. Он был хоть и жуликоватым, но исключительно добрым и душевным товарищем. Делился последней крошкой хлеба, не задумываясь, мог броситься на выручку любому человеку, попавшему в беду, даже если ему самому угрожала опасность.

Валентин Пахоруков и на фронте оказался храбрым солдатом. С войны он возвратился с двумя боевыми орденами и медалью «За отвагу». Умер он через несколько лет после войны, будучи молодым еще человеком.
Карнаухим его звали потому, что у него не хватало ровно половины левого уха. Эту половину ему в детстве отстрелил из ружья соседский мальчишка, его же закадычный дружок. Однажды, когда они играли на улице, вдруг рассорились из-за какого-то пустяка, а потом и подрались. В этой мальчишеской драке Валька Пахоруков так больно огрел своего дружка Сашку Шихарева, что тот решил убить обидчика. Он сбегал домой, взял отцовское ружье, и прямо на улице, почти в упор, выстрелил дробью в Вальку. По счастливой случайности, заряд попал только в ухо, оторвав его верхнюю половину. В горячке, не чувствуя боли, обливаясь кровью, Валька схватил камень, и кинулся за Сашкой, который с перепугу бросил ружье и пустился убегать в свой двор.
Дома у них под крыльцо был сделан лаз для кур, и он с ходу пролез в эту маленькую дырку, спрятавшись там в темном углу.
После того, как появились взрослые, угомонился шум, а Вальку, перевязанного тряпками, утащили в нашу сельскую амбулаторию, Сашка, сколько не пытался вылезти обратно из-под крыльца в эту маленькую дырку, в которую проскочил туда, самостоятельно уже не смог. Пришлось разбирать крыльцо. Пришлось разбирать крыльцо, чтобы вызволить его.
Вот этот-то Валька-карнаухий своей изобретательной дерзостью подкармливал по дороге домой всю нашу группу.
Чтобы разжалобить женщин, и выпросить у них какой-нибудь еды, он становился очень красноречивым и напористым, отчего многие женщины-матери не могли ему отказать хоть в небольшом подаянии. А мы диву давались его «таланту», расхваливали его смекалку, находчивость и нахальство. Но там, где не помагало Валькино красноречие и напористость, попрашайника, или женщины оказывались слишком скупыми, ничего не давали поесть, он ухитрялся что-нибудь украсть.
В одном из улусов он стащил из кладовки большой, вероятно ведерной вместимости, берестяной туес с талканом, который потом, прямо на пустынной дороге ели горстями, а вместо воды, заедали снегом. (Талкан - это толокно домашнего изготовления из жареного ячменя).
В некоторых улусах он воровал меховые рукавицы, а в других обменивал их на краюшку хлеба, или печеный картофель.
В одном небольшом селе мы всей группой зашли в крайнюю избу погреться, и напиться воды. В этом небольшом домишке, состоящем из одной общей комнаты, женщина средних лет, на сковородке пекла лепешки. Настоящие пышные лепешки из белой муки на сливочном масле. В избе стоял такой приятный аромат, что у нас, казалось, перехватило дыхание, и потекли предательские слюнки, а голодные наши глаза уставились на сковородку с лепешкой, и никак не могли от нее оторваться.
Женщина со сковородником в руках не скрывая к нам неприязнь, враждебно посматривала на всех нас. Валька ближе всех подвинулся к печке, вытягивая греть руки, будто они у него сильно замерзли, а сам не сводил глаз с большой пышной лепешки. Как только женщина подняла сковородку с плиты, чтобы снять с нее готовую лепешку, наш герой молниеносно схватил ее с раскаленной сковороды, и стрелой бросился бежать на улицу. Женщина, не ожидавшая такой наглой выходки, на какое-то мгновение растерялась, опешила, но быстро спохватившись, с криком и визгом кинулась за дерзким похитителем, и все-таки успела сильно стукнуть сковородником по Валькиной спине.
Но Карнаухий во всю прыть убегал от этого дома, на бегу перебрасывая с руки на руку горячую лепешку. Мы тоже выскочили на улицу, побежали догонять Валентина, а в след нам неслись крики проклятий женщины-хозяйки.
Отбежав на безопасное расстояние, Карнаухий разорвал еще горячую лепешку на равные части, и мы мгновенно проглотили свои кусочки.
Вот так и кормились, продвигаясь от одного селения-зулуса к другому. Но если учесть, что эти улусы находились друг от друга в 10-15 километрах, да еще не в каждом из них удавалось что-нибудь поесть, то выходило - мы почти все время были голодными. А за те куски, добытые нечестным путем Валентином Пахоруковым, и разделенные с нами, невольными голодными путниками, пусть простят нас обиженные люди.

Для пешего перехода, мы двигались довольно быстро, временами даже бегом бежали. Так велико было желание быстрее попасть домой, отмыться от накопившейся грязи, по-людски отдохнуть, досыта поесть.
За время пути, нам дважды даже удалось ехать на транспорте. Первый раз сердобольный шофер посадил в кузов и подвез нас на машине 25-30 километров, но потом его маршрут расходился с нашим, и мы нехотя покинули машину. Другой раз мы ехали попутным санным обозом. Ах, какая была благодать, в санях, зарывшись в душистое сено, лежать, давая отдых натруженным ногам. Но и этот обоз, через полтора десятка километров, стал нам не по пути. Снова зашагали своими уставшими ногами в растоптанных, еле живых валенках.

Дома мы появились на исходе третьих суток, после выхода из Абакана. 160 километров трудного, голодного пути преодолели.
Дома у нас, по случаю моего возвращения была большая радость. Опять были мамины слезы, но на этот раз слезы радости. А больше всех был рад я сам. Ведь остались позади первые лишения и трудности еще не начавшейся армейской службы.
Помывшись в жаркой бане, которую мама истопила для меня, надев чистое белье, я почувствовал себя как переродившимся, облегченным и просветленным. Усталость быстро улетучилась. Я, радостно-возбужденный, в приподнятом настроении, отправился в клуб, где проходило торжественное собрание и концерт художественной самодеятельности. Это был день- 22 февраля, канун 25-й годовщины Красной Армии и Военно-морского флота, а утром, 23 февраля, нашей возвратившейся группе вручили новые повестки, с предписанием немедленной явки в военкомат для отправки в армию.
Снова начались, в который уже раз, сборы. Снова материнские причитания и забота - как и где найти положенный пятидневный запас продуктов, так как у нас в доме, кроме картошки, да капусты ничего не было. Мать опять бегала по знакомым и незнакомым, выпрашивая в долг и на обмен муку, чтобы испечь злополучные «подорожники».
15 февраля, снова пешком, с котомками за плечами, отправились в райвоенкомат, и по прибытию туда, на этот раз не задерживая, нас отправили в Абакан. Только теперь не на машине, а санными подводами. Правда в санях везли лишь наши «сидорки», корм для лошадей, да какой-то военкоматовский груз. Сами мы шли за подводами пешком.
Путь наш пролегал по той же дороге, через те же хакасские «улусы», которые проходили мы несколько дней назад. Только теперь шли не домой, а от него, и не свободной компанией, а в сопровождении строгих представителей военкомата.
В областной центр прибыли лишь на пятые сутки, потому, что двигались медленно: заморенные лошаденки быстро уставали. Требовались остановки, чтобы давать им передышку.
Теперь и в Абакане нас не задержали, не поместили в холодный универмаг (вероятно он был занят уже другими партиями призывников), а влив в общеобластную команду, погрузили в вагоны, и повезли в неизвестном для нас направлении. Потому, что тогда, в годы войны, в целях соблюдения секретности, строго запрещалось объяснять любые маршруты следования, любых формирований, военных, или гражданских, будь то на фронте, или в глубоком тылу. Поэтому, тогда лишь по названиям станций, мы узнали, что едем не на Восток, а на Запад.
Вагон, в котором ехала наша команда, был так набит людьми, что те, кто не успел сесть на полки, или на колени сидящим -стоял в проходах, да так плотно друг к другу, что если бы вдруг кто-то стал падать - ему бы это не удалось. Плотность была предельной.
Я тоже стоял, стиснутый телами других таких же неудачников, которым не посчастливилось сесть. Из-за неимоверной скученности, вскоре в вагоне стало душно и жарко, как в парной бане. По моему лицу и телу струился пот, он заливал глаза, но не было возможности вытащить из кармана платочек, чтобы вытереться. Уставшие, измученные ребята вскоре обмякли, прекратили галдеж и начали клевать носами, засыпая стоя. Я, засыпая, как будто проваливался в пустоту, но вскоре, вздрагивая, просыпался от удушья. В таком состоянии нас везли всю длинную ночь.
Наконец, ранним утром поезд остановился, и раздалась команда: «Выгружаться!». Обессиленный, с отекшими ногами, я, как и другие ребята, с трудом вылез из вагона, и глотнув чистого, морозного воздуха, закачался, едва устояв на ногах. На приземистом деревянном здании вокзала прочитали: «Станция Ачинск».


2. КИЕВСКОЕ ВОЕННОЕ УЧИЛИЩЕ

Итак, нас привезли в город Ачинск, в котором раньше уже проходили военную подготовку, перед отправкой на фронт многие земляки-абазинцы, в том числе и мой отец.
Ачинск - старинный сибирский город и крупный железнодорожный узел на транссибирской магистрали. В годы войны он стал громадным военным центром по подготовке людских резервов для фронта. В этом городе, в старинных казармах военного городка разместились и эвакуированные с Украины Киевское пехотное и Сумское артиллерийское военные училища, готовившие по сокращенным программам офицеров - командиров взводов.
Кроме училищ, по всему городу и его окрестностям базировались несколько запасных полков, в которых проходили начальную военную подготовку мобилизованные на войну люди.
Потом следовала маршевая отправка на фронт, а вместо убывших, казармы и многочисленные громадные землянки с трехъярусными нарами немедленно заполнялись свежим контингентом, и начинался очередной цикл ускоренной подготовки.
Так, малоизвестный тогда сибирский городишко готовил и непрерывным потоком поставлял фронту огромную массу живой силы.

*****
После переклички на станции, нас привели в военный городок, и только там объяснили, что мы курсанты Киевского Краснознаменного Военного Пехотного Училища (ККВПУ), и показали казармы, в которых будем размещаться. Это были красного кирпича большие мрачные строения с маленькими проемами окон, напоминавшие тюремные здания. Они стояли вокруг ровного, как биллиардный стол, громадного плаца, способного вместить десятки тысяч людей, и утрамбованного за многие десятилетия солдатскими подошвами до гранитной твердости.
Нас сразу же повели в баню, где после помывки выдали военное обмундирование.
Ах, это обмундирование!
Каким неуклюжим и тяжелым показалось оно тогда. Как с ним справиться? Как правильно его надеть?
Я, как, пожалуй, и все остальные, не мог сразу разобраться что к чему. То и дело обращался к ребятам с вопросом: «А это для чего? А это как надеть?»
Но с такими же вопросами другие обращались ко мне. В помещении царила бестолковая сутолока и галдеж.
Вся эта неразбериха и толкотня усугублялась еще тем, что одежду и обувь каждому из нас бросали из общей кучи, не глядя на размеры - кому какое попадет. А уж нам самим надлежало обмениваться между собой, подыскивая по своему росту и размеру все: от ботинок до шапки. Но найти сразу все по своему росту редко кому удавалось.
Таков был порядок, а точнее - беспорядок.
Мне, и многим другим ребятам все обмундирование досталось большого размера. Его надо было с кем-то обменивать, а таких людей не находилось. Не обменивались только обмотки и портянки: они были все одинаковыми.
После длительного и мучительного одевания, наконец, построились для следования в казармы, чтобы там продолжить подгонку обмундирования. Из разношерстной гражданской толпы, мы превратились в абсолютно одинаковую массу, однородных солдатиков, и даже перестали узнавать друг друга.
Чтобы отыскать кого-нибудь из своих ребят, надо было заглядывать в лицо, или звать: «Лёня Храмов, где ты?» А Лёня, оказывается, стоит рядом уже не похожий на прежнего Лёню.
Потребовалось несколько дней, чтобы освоиться с этой однообразной новизной, «обмять» форму и немного привыкнуть к ней.
Но самые большие затруднения испытывали мы с ботинками и обмотками к ним.
Нам выдали английские тяжелые, с негнущейся подошвой ботинки и русские трикотажные обмотки, каждая полутораметровой длины. Они служили как бы голенищами для ботинок, и наматывались на голень ноги спиралью снизу вверх, от щиколотки до подколенника, а там закреплялись подвязкой.
Но прежде, чем научились мы правильно и быстро обращаться с обмотками - пережили и испытали много неприятностей.
Перед накручиванием обмотки на ногу, она скручивается в рулончик, но при жестком лимите времени и требуемой быстроте: обуться, одеться, и встать в строй за считанные секунды, злополучная обмотка часто выскальзывала из рук и разматывалась по полу на всю длину. В этом случае уже некогда скручивать ее снова, наматывать на ногу, а надо скорее бежать в строй, ибо за секундное опоздание следовало наказание - наряд вне очереди. А это значит: после отбоя мыть полы, не досыпать драгоценные часы и минуты.
Иногда, обмотка развязывалась и разматывалась в строю во время движения. Тогда на нее наступали идущие сзади и строй сбивался с ноги, возникала толкотня.
Кроме всевозможных неудобств в обращении с обмотками, они уродовали внешний вид человека- воина, делали его облик убогим и жалким.
Солдат в обмотках...
Это не тот бравый, мужественный, подтянутый в сапогах боец Красной Армии, которого мы привыкли видеть в кинофильмах, на многочисленных плакатах, на рисунках в Уставах и наставлениях. Обмотки там стыдливо не показывали, хотя их и носила вся многомиллионная солдатская масса и на фронте и в тылу. Они были отличительной особенностью и «символом» Советской Армии.
Однако, для поддержания престижа обмоток, наши командиры и политработники, которые сами носили сапоги, восхваляли их, говоря о большой практичности этого вида армейского атрибута.
Правда, обмотки имели перед сапогами и некоторое преимущество. Например, при переползаниях по-пластунски, в голенища сапог могла попадать грязь, или снег, под обмотки - нет. Обмотки можно было использовать для перевязки закрытых переломов костей, применять в качестве веревок для изготовления временных носилок, просто для переноски и перетаскивания раненых.
Однако, главная и основная причина массовости обмоток, была не их практичность, а экономия и дешевизна.

*****
Итак, теперь мы курсанты Киевского военного пехотного училища, которое тогда, в годы войны, по ускоренной программе готовило офицеров-пехотинцев.
Через каждые 6-7 месяцев, выпускалась очередная партия лейтенантов - командиров стрелковых, пулеметных и минометных взводов, немедленно отправляемых на фронт, во всепожирающий огонь войны.

Всю нашу абазинскую группу ребят зачислили в пулеметную роту. Зачислили туда не потому, что мы все захотели стать пулеметчиками, а так попали при распределении.
В те годы никто и ни у кого желаний не спрашивал. Никакие просьбы или жалобы во внимание не принимались. Да и жаловаться никто не пытался. Это было бесполезно.
Была жесточайшая дисциплина в армии и в стране в целом. Любые распоряжения выполнялись безропотно, а за проявление хотя бы попытки подвергнуть сомнению правильность, или законность действий вышестоящих начальников, в корне пресекалось, жестоко каралось, вплоть до расстрела.

В пулеметной роте мы оказались в разных взводах, так как расставили нас по ранжиру. Самые высокие: Аркадий Дробунин и Виль Андреев - оказались в первом возводе, а я с Василием Павловым - малорослые в четвертом. Леонид Храмов и Валентин Пахоруков - в третьем взводе.
Без промедления началась трудная, напряженная учеба. Занятия проводились без выходных дней, ежедневно по десять часов, с пятиминутными перерывами через каждый час. Кроме того, два часа отводилось на самоподготовку, и только тридцать минут для личного времени, чтобы написать письмо домой, или подшить чистый подворотничок. Остальное время, кроме занятий и семичасового сна было занято бесконечными построениями в составе отделения, взвода, роты, или батальона.
Распорядок дня, расписанный на сутки с точностью до секунды - выполнялся без малейших отклонений и очень четко.

Из-за отсутствия классов в казарме, все занятия, в любую погоду проводились в поле, на плацу, или стрельбище, а все передвижения осуществлялись только бегом, или строевым шагом.
На наши мальчишеские плечи и души внезапно свалилась тяжесть такой неимоверной нагрузки, что порой казалось - мы попали в страшный ад, и выхода из него уже больше не будет.
Даже сейчас, спустя почти полвека, вспоминая те, первые месяцы ачинской службы, они кажутся кошмарным сном.
Тогда, в марте 43-го там стояла еще большая сибирская стужа, а мы целыми днями на морозе, в окостенелых ботинках, с пустыми желудками, непрерывно выполняли команды: «Ложись!», «Встать!», «По-пластунски вперед!», «Длинными (короткими) коли!», и.т.д. Как заведенные автоматы бегали, ползали, шагали строевым и гусиным шагом. Так ежедневно, ежечасно, всю большую часть суток.
Но сильнее всего мы страдали от недоедания. Для таких больших физических и моральных перегрузок, каждодневного истязания холодом, питание было настолько скудным, что мы ощущали постоянный сильный голод, а переносить его удавалось мучительнее, чем все остальные тяготы вместе взятые.
Когда до предела вымотанные на занятиях, мы приходили в столовую обеджать, там нас ждала миска пустых щей, которые многие курсанты мгновенно выпивали прямо через край миски, не пользуясь ложкой. Так же моментально съедали мизерную порцию второго блюда с кусочком хлеба. На этом обед заканчивался, и мы выходили из столовой, казалось еще более голодными, чем когда входили в нее. Поэтому нам постоянно хотелось сильно есть. Мысли о еде ничем невозможно было отвлечь, даже во время сна.
А ведь у нас была курсантская норма, которая отличалась от обычной солдатской, еще дополнительными тридцатью граммами сливочного масла, и пятью граммами сахара. Кроме того, нам на ужин выдавали белый хлеб, вместо черного.
В запасных же полках питание бойцов было еще хуже нашего, поэтому люди старались вырваться оттуда как можно скорее, и уехать на фронт, где, как известно, действовала усиленная фронтовая норма. Солдаты говорили: «Лучше погибнуть на войне, чем мучительно страдать от голодовки и ненужной муштры, часто доходившей до издевательства».
В тех запасных полках находились и наши абазинские ребята, с которыми иногда приходилось встречаться. Однако, эти встречи не приносили радости и удовольствия. Было неприятно видеть друг друга такими, какими мы стали: сильно непохожими на прежних, со стриженными головами, истощенных, в обвислом, неимоверно грязном обмундировании, в котором бессменно ходили на все занятия, ползали по земл, мыли полы и работали на кухне. Комплект был один на все случаи службы. Стирать же его было негде и нечем.
При встречах со своими ребятами из запасных полков, в первую очередь спрашивали друг друга: как кормят? Нет ли чего-нибудь поесть? Но что могли ответить голодные голодным?

Однажды мы стали свидетелями очень отвратительного, позорного случая с нашим земляком-абазинцем.
Случилось это уже в начале лета. Тогда в один из дней наш взвод занимался на плацу строевой подготовкой, а по его территории в это время медленно двигалась к столовой конная повозка, груженая двумя бочками с квашеной капустой. Вдруг, на эту повозку вскочил солдат, и с лихорадочной торопливостью, начал руками хватать капусту, и совать ее в снятую с головы пилотку. Мужчина-возница дико закричал, и одновременно начал беспощадно хлестать бичом по рукам и голове солдата, а тот, словно не чувствуя боли, продолжал хватать капусту. Потом он соскочил с повозки, и побежал в сторону полковых землянок, на ходу, с жадностью набивая себе рот этой капустой. В этом солдате я сразу узнал нашего земляка и одногодка, Сашку Серебреникова. Позже, при встрече с ним, за эту капусту мы его беспощадно ругали и стыдили. Говорили, что он позорит всех нам абазинцев. Но по нему было видно, что наши слова для него безразличны. Он отчужденно и отупело отмалчивался.
Вскоре после этого, Сашку Серебреникова с очередной маршевой командой отправили на фронт. На войне он погиб.

Однажды, встретился мне другой наш земляк - Виктор Тихонов. Я, вероятно, не узнал бы его, если бы он сам слабым голосом не остановил бы меня. Когда я подошел к нему, то увидел перед собой молодого старика, человека -худого, как скелет, совершенно не похожего на того абазинского парня, какого я привык видеть дома. А виделись мы с ним постоянно, так как жили рядом, наши огороды соприкасались между собой.
Здесь, при встрече, Виктор был до того обессилен, что едва-едва переставлял свои длинные ноги. Его в прямом смысле качало, даже не ветром, а колебанием воздуха. Он, чтобы не упасть, двигался вдоль здания, держась за стену, часто останавливаясь отдыхать. Был Виктор настолько тощим, что казался прозрачным призраком.
Оказалось, тогда он возвращался в свое подразделение из санчасти, где лежал в стационаре, как дистрофик.
В дальнейшем, из-за болезни, на фронт его не отправили, но и домой не отпустили, а определили войсковым сапожником, коим он и прослужил всю оставшуюся армейскую службу.

Мы, училищные курсанты, тоже были до предела истощены, но нас в какой-то мере выручали та дополнительные тридцать граммов сливочного масла и пять граммов сахара, которых не было у солдат запасных и учебных подразделений. Поэтому, в сравнении с ними, мы выглядели несколько бодрее.
Но, общеизвестно, что в те годы (да и позже), в армии процветало воровство продуктов по всей цепочке, от склада до котла. Поэтому в желудок солдата попадало далеко не все, что ему полагалось по скудной норме.
Кроме громадных нагрузок на занятиях, нас часто привлекали к тяжелым работам по поддержанию жизнедеятельности училища. Например, в вечерние часы, вместо самоподготовки, или личного времени, мы бегали за дровами на Марганцевый рудник, который находился в двенадцати километрах от военного городка. Все эти километры, в порядке тренировки, бежали бегом по шпалам железной дороги, а там на месте - лезли в гору, где стояли поленницы дров метровой длины, но различной толщины. С этими чурками, ускоренным шагом, в вперемешку с бегом, возвращались в расположение училища, бросали их возле столовой, и уже после полуночи, мертвецки усталые, падали на свои соломенные матрасы, мгновенно засыпая, чтобы в шесть ноль-ноль, по команде «подъем», вновь, с лихорадочной быстротой вскакивать, обуваться, одеваться и после физзарядки, бежать два километра на речку Чулым, умываться из проруби (в казарме туалеты и умывальники отсутствовали), а потом, после легкого завтрака, начать новый двенадцатичасовой учебный день.

Однако, несмотря на такие громадные трудности и невзгоды, большинство из нас выдержали, не сломались.
Отдавая, казалось, последние силы в суровейших условиях военной школы, мы духом не пали. Верили, что выдержим, пересилим эти неимоверные тяжести, так как были убеждены: так положено в армии, и что так нужно для победы над фашистскими захватчиками.
И мы не просто выдержали. Но и закалились настолько, насколько был способен морально и физически человеческий организм.
В дальнейшем, мы научились без особого ущерба для себя, переносить суровость тех условий.
Однако, среди курсантов нашлись и слабодушные. Они не выдержали жестокости тех требований и колоссальных морально-физических нагрузок - срывались, совершая малодушные поступки, или преступление. Таких из училища отчисляли, отправляли рядовыми в запасные части, или судили Военным трибуналом.
Да, я с гордостью утверждаю: мы - большинство абазинских ребят -оказались с крепкими нервами и высоким моральным духом. Правда, были мы очень тощими, худыми и имели отвратительный внешний вид. По нашему облику можно было судить, что где-то рядом стоит грань полного истощения, но то скудное довольствие, которым мы снабжались, давало нам возможность держаться, не переступая этой грани.
Но мы знали и помнили, что лучшего питания не будет, ибо взять его неоткуда.
Самые плодородные сельскохозяйственные районы нашей страны находились под фашистской оккупацией, а сельское хозяйство Восточных регионов осталось без рабочей силы и техники. На полях и фермах тянули тяжелейшую лямку только женщины, ребятишки, да старики. Все мужчины, пригодные для войны, были мобилизованы. Под ружьем находилось, вероятно, 50-60 миллионов человек (может быть и больше), остальная часть трудовых ресурсов оставалась на оборонных заводах и других важных государственных объектах, с которых, как и с заводов, уйти, или перейти добровольно на другое место, не имел права ни один человек.
Значит, деревенские женщины и старики Поволжья, Урала и Сибири сытно накормить многомиллионную армию и рабочие города никак не могли.

Только а послевоенное время стало возможным уяснить, что поголовная мобилизация в военные годы, могла бы быть и не такой уж поголовной. Хотя бы малую часть мужской рабочей силы и техники можно и нужно было оставить сельскому хозяйству.
Бесчисленные военные формирования, всю войну без движения стояли буквально по всей территории нашей громадной страны. Многие эти формирования стояли без надобности, как говорится, так, на всякий случай, не принося ни малейшей пользы ни фронту, ни тылу, являясь просто многомиллионным нахлебниками.

Я считаю, в этом был явный просчет и ненужная перестраховка Государственного Комитета Обороны и Генерального штаба. Таким же скудным, как и питание, был армейский быт. Но мы с детства неприхотливые, никогда не знавшие хороших бытовых условий, просто-напросто не обращали внимания на эту скудность, считая, что так и должно быть на армейской службе.
У нас в казарме, вместо кроватей стояли двухъярусные нары, на которых по десять в ряд, т.е. по численности отделения, лежали соломенные матрасы без простыней, с соломенными подушками и ветхими байковыми одеялами.
Мы не знали зубных щеток и других туалетных принадлежностей, кроме небольшого полотенца и кусочка хозяйственного мыла.
В казарме водопровод, отопление и канализация отсутствовали. Умываться бегали на реку, а туалетом служил близлежащий небольшой овраг, к которому потом весной по понятным причинам стало невозможно подходить. Правда, и оправляться по тяжелому мы ходили не чаще одного раза в трое суток. По этому поводу наш командир батальона капитан Голиков перед строем курсантов говорил: «Вас кормят хорошо! Дают маленькую порцию, но питательную. Поэтому оправляться вы должны - раз в три дня и не чаще. Так делаю и я! Ясно?»
Сам комбат был худощав, строен, всегда подтянут по-военному, щеголеват и опрятен. Нам хотелось походить на него. Но слишком велика была разница во внешнем виде.
Мы, курсанты, были одеты в мешкоподобное, не подогнанное обмкндировани: длинны, почти до колен, но без карманов и складок, гимнастерки с отложными воротниками, из которых тянулись тощие шейки со стриженными головами. Брюки - с обвислыми задами и наколенниками, брезентовые поясные ремни, а на ногах - неуклюжие большие ботинки, с обмотками до колен. Остается добавить, что все это бесформенное, неуклюжее оборудование - лоснилось от грязи. Таков был курсантский внешний вид.
Несмотря на то, что из нас готовили офицеров - командиров Красной Армии, обращение с нами было унизительно грубым. Но, однако, и грубостью дело не ограничилось. Под предлогом усиленных тренировок, некоторые командиры учебных подразделений творили явное издевательство. Они до полного изнеможения, заставляли нас в противогазах ползать по-пластунски, ходить «гусиным» шагом, ложиться на землю
В самой большой грязи и выползать из нее только ползком. Они придумывали множество различных надругательств над достоинством своих подчиненных.
Как правило, из-за одного провинившегося, наказывался весь взвод, или отделение.
Всемы этими омерзительными методами «обучения и воспитания» курсантов особенно отличались молодые командиры взводов - предыдущие выпускники той же роты. Они соревновались друг с другом, кто из них быстрее, до основания, вымотает свой взвод.
Но, пожалуй, самым изобретательным и неутомимым на издевательские выдумки был командир нашего четвертого взвода - лейтенант Чучманский.

Потом, пройдя тридцатидвухлетнюю армейскую службу, я подобных ему не встречал. И сейчас, дожив до старости, вспоминаю о нем, только как о большом мерзавце. Я уже упоминал, что занимались мы ежедневно по десять часов, не считая самоподготовки, без единого выходного дня.
Но вот в праздник 1-го мая, после окончания торжественных ритуалов и вручения нам первых погон, почти все курсанты высыпали на улицу, греться на весеннем солнышке. Вдруг, в послеобеденное время появился лейтенант Чучманский, и раздалась его команда: «Четвертый взвод, в ружье!» Быстро забежав в казарму, разобрали свои винтовки и противогазы. Построились. Чучманский подал команду: «Взвод, с места бегом - марш!» И после трехкилометровой кроссовой пробежки, последовали одна за другой его команды: «Газы!» (надеть противогазы), «Ложись. По-пластунски (в противогазах) 200 метров вперед!» Опять: «Встать!», «Ложись!», «Встать-Ложись». И так беспрерывно в течении трех часов. В конце этих «занятий», он направил строй взвода на кирпичную стену казармы, а когда направляющие уперлись в нее грудью, и затоптались на месте, ожидая команды - в какую сторону повернуть, Чучманский истерично закричал: «Вперед, прямо! Почему топчетесь на месте, идиоты?» Мы давно поняли, что наш командир взвода пьян, но не имели права ен выполнять его команды. Действовали законы военного времени, на основании которых, мы не могли даже обжаловать издевательские действия командира.
Так «отпраздновали» мы Первомайские торжества 1943 года. Такое, конечно не забывается. Подобные «воспитательные уроки» проводились с нами часто. Расскажу еще только об одном.
Это было уже летом, в июле, когда в Ачинске стояла сильная жара. Тогда, в один из дней, наш взвод возвращался со стрельбища в расположение училища. Как всегда, бежали бегом. На моей спине «ехал» станок пулемета «Максим» (напомню, вес станка - 36 кг). Бежать бегом в жару с таким грузом - очень трудно, так как во время бега, станок подпрыгивает и больно ударяет металлическими выступами по костлявым спине и плечам. Поэтому, через каждые 500-700 метров бега, обычно производится подмена, и станок перекладывается на плечи другому. Подмена делается по команде командира. Но на этот раз, с подменой он почему-то не спешил, а я совсем уже выдыхался. Станок мотал меня из стороны в сторону, и я терял последние силы, но бежал, стараясь не отстать от строя. Леонид Храмов, видя, что я окончательно теряю силы, выдыхаюсь, выкрикнул из строя: «Товарищ лейтенант, разрешите подменить Лаврова?» «Не разрешаю!» -последовал грозный ответ.
Тогда Леонид самовольно выскочил из строя и с помощью одного из курсантов, снял с меня пулеметный станок, надев его на себя. А я с его винтовкой занял место в строю.
Лейтенант Чучманский (а это был опять он), выходкой Леонида был взбешен, злобно выругался и чем-то пригрозил. Бег продолжался. Уже давно поря была подменять Леонида Храмова, но команду на это Чучманский опять не давал. Теперь выкрикнул уже я: «Товарищ лейтенант, разрешите подменить Храмова?» «Отставить!» - рявкнул лейтенант.
Тогда и я, по примеру Леонида, самовольно выскочил из строя, чтобы взять у него станок, но мгновенно подскочивший Чучманский, со злой силой толкнул меня так, что я влетел обратно в строй, даже смяв его ряды. А наш изверг подал команду: «Шире шаг!».
Другим курсантам он тоже не разрешил подменять Храмова, несмотря на то, что тот задыхался и хрипел от перенапряжения и усталости. Так и пробежал Лёня со станком весь оставшийся путь - более двух километров.
Когда на окраине военного городка, где стояли наши летние палатки, закончился этот бег, и мы сняли с Леонида злополучный станок, он, почти без сознания, рухнул на землю. Понадобилось не менее получаса, чтобы Леня Храмов отдышался и встал на ноги.
Беда от таких командиров, как Чучманский, заключалась еще в том, что они воспитывали себе подобных. Ведь порочная методика и действия копировались многими молодыми курсантами, так сказать, передавались по эстафете, как и «чучманские» в свое время, слепо скопировали все дурное от своих воспитателей.
Но к счастью, таких «чучманских», боявшихся угодить на фронт, и всем силами старавшихся удержаться в глубоком тылу, даже вот такими жестокими методами в обучении курсантов, было немного.
Большинство командиров и преподавателей в училище были грамотными, по уставному требовательными, но справедливыми командирами и воспитателями. Они умело морально поддерживали нас семнадцатилетних ребят, на плечи и души которых свалилось такое непомерное военное бремя.
Таким был и наш командир пулеметной учебной роты - старший лейтенант Подобед, и командир 2-го взвода нашей роты - лейтенант Девятияров, да и командир батальона - капитан Голиков.
Начальником училища тогда был генерал-майор Кароль Свирчевский, поляк по национальности, участник Октябрьской революции и гражданской войны в нашей стране.
В 1927 году, он окончил академию им. Фрунзе В 1936-1937 годах воевал в Испании под псевдонимом «Генерал Вальтер», командовал там интернациональной бригадой и интердивизией.
С августа 1043 года, он был командиром I- го Польского корпуса в создаваемой на территории СССР Войска Польского. Затем, он, Командующий 2-й Польской армией. После войны Свирчевский - заместитель Министра национальной обороны Польши. В 1947 году он был убит польскими националистами.
Именно он - генерал Свирчевский, I-го мая 1943 года, под знаменем Киевского Краснознаменного пехотного училища, в торжественной обстановке, вручал нам первые погоны, недавно введенные в форму Красной Армии, вместо знаков различия, носимых на петлицах.

*****

А на фронтах Отечественной войны дни и ночи шли ожесточенные сражения за спасение нашей Родины от гитлеровского нашествия.
После грандиозной победной битвы под Сталинградом, летом 43-его, готовилось новое большое Орловско-Курское сражение, в котором намечалось нанести еще один большой удар по немецко-фашистским войскам.
О его подготовке мы, курсанты, конечно, ничего не знали, но в училище, прервав обучение, большинство курсантов срочно отправляли на фронт, присвоив им сержантские звания.
Первыми уехали целиком три батальона. Затем, тоже целиком, одна рота и первые взводы из остальных рот нашего четвертого батальона, и, наконец, из оставшихся взводов еще по десять человек.
Я ни в одно из этих формирований пока не попал.
Но, вскоре, начался новый набор. На этот раз, назначали не по целым подразделениям, а вызывали по заранее подготовленным спискам. В этих списках оказались и мы с Леонидом Храмовым, но не было последнего из абазинских ребят - поэтому, мы с Леонидом поспешили попросить командира роты, чтобы с нами направили и его. Нашу просьбу удовлетворили.
Таким образом, в Киевском училище больше не оставалось ни одного абазинца, так как остальные уже раньше уехали на фронт в разных командах. В нашей, вновь сформированной группе значилось одиннадцать человек. Нам было приказано подготовиться к отъезду, т.е. сдать, что положено сдавать в этом случае, и получить дорожный паек.
Нас повезли, как мы думали, на фронт, но уже через сутки выгрузили. Оказалось, прибыли мы в город Сталинск. Так назывался нынешний Новокузнецк, Кемеровской области.




3. В.В.П.У.

Мы оказались в подобном Киевскому, но другом - Виленском Военном Пехотном Училище /ВВПУ/, которое было эвакуировано в Сибирь тоже с Запада - из Литвы.
Теперь в этом училище нам предстояло продолжить обучение, но только по более углубленной программе, так как к этому времени, обстановка на фронтах войны - стабилизировалась в результате разгрома немцев в Сталинградской и Орловско-Курской битвах.
Появилась возможность готовить для армии более грамотных командиров.
Сразу же, после прибытия в это училище, мы почувствовали там другую, по сравнению с Ачинском, обстановку.
Хоть и была здесь такая же жестокая дисциплина и требовательность, но не было унизительных грубостей, издевательств и бессмысленной муштры.
Мы, загнанные физически, и угнетенные морально там, здесь вздохнули немного свободнее, со стороны командиров почувствовали к себе человечность. Появилась возможность привести себя в относительный порядок: постирать заскорузлое от грязи, пота и соли обмундирование.
После прибытия, разместили нас в палатках училищного лагеря, расположенного в четырех-пяти километрах от города, на берегу речки Кондобы - притоке реки Томи, с чистой, прозрачной водой.
Вероятно, больше других, был рад я, что нежданно-негаданно, попал в этот готод, ибо здесь жили мои родственники: бабушка и дядя Вася с семьей - младший брат мамы.
Он был здесь крупным партийным работником - Первым секретарем горкома партии.
Забегая вперед скажу, что дядя Вася - Василий Арсеньевич Москвин, в последующие годы стал еще более крупным руководителем. Он был председателем Кемеровского облисполкома, Первым секретарем Томского обкома партии. Избирался делегатом XVIII Всесоюзной партконференции и XIX, XX, XXI съездов КПСС, являлся членом ЦК КПСС, депутатом Верховного Совета СССР и РСФСР нескольких созывов. Умер он в возрасте пятидесяти восьми лет, из-за перенесенных нескольких инфарктов.
Сразу по приезде в Сталинск, я стал мечтать о том, как мне свидеться с родными, но к командирам по этому поводу не обращался, так как всякие городские увольнения курсантов запрещались. Поэтому, я написал им письмо, в котором сообщал, что нахожусь здесь, у них в городе.
Через несколько дней, вдруг, курсанта Лаврова вызывают в штаб училища, который размещался в легких дощатых домиках, здесь же, на территории лагеря.
Вызов в столь высокую инстанцию рядового курсанта ошеломил не только меня, но и моих ближайших командиров и товарищей.
Это было исключительным событием, когда рядовые курсанты вызывались туда, и вызывались, обычно, за какое-то совершенное преступление, или подвиг.
Но я ни того, ни другого не совершал, поэтому, не мог догадаться о причине вызова, и когда шел в штаб - в голове гвоздем сидела только одна мысль: зачем, по какому поводу вызывают? Сопровождал меня в штаб старшина роты.
Оказалось, вызывал начальник политотдела училища, однорукий полковник Ляшенко. (Руку ему ампутировали после тяжелого ранения на фронте). Когда я предстал перед ним, он с любопытством осмотрел меня с ног до пят, кажется, брезгливо ухмыльнулся моему неприглядному внешнему виду, неказистому росту, и спросил, есть ли у меня родственники в этом городе? Я ответил утвердительно. Тогда он сказал, что звонил мой дядя, и просил отпустить меня к нему. Тут же приказал старшине роты: переодеть, переобуть и выписать увольнение до утра следующего дня. Боже мой! Что тут началось?! Старшина забегал в поисках сапог и подходящего обмундирования, а командир роты произвел инструктаж о поведении в городе. Но, наконец-то все уладилось. Вместо ботинок с обмотками я надел кирзовые сапоги, приличное шерстяное обмундирование, и отправился в город.
Встретили родные меня очень приветливо, особенно рада была бабушка. Мы с ней не виделись уже несколько лет, а точнее - с начала войны. В довоенные годы она часто навещала Абазу, по целому лету гостила у нас.
У них была большая, прекрасная квартира, какую я еще никогда не видел. Да и видеть не мог. В нашей Абазе таких не было. Все меня поражало у них, казалось, что это верх благополучия, верх совершенства человеческого бытия.
От всего увиденного, а видел я такое впервые, я растерялся, молча оглядывался, не зная, что делать, куда и как ступить. На самом же деле, с теперешнего взгляда, у них было все просто и даже скромно.
От бабушкиных ласк я вскоре пришел в себя, немного освоился, стал внятнее отвечать на вопросы.
Ужином угостили, по моим понятиям, царским. Стопку водки налил дядя Вася, от которой я пьяным стал, а дяде смешно. Он еще одну налил, но я сообразил, что больше нельзя, и пить отказался. На столе - изобилие еды. Так казалось мне. И это не в мою честь был накрыт такой стол, а повседневный для них ужин, ибо первого секретаря городского комитета партии и всех ему подобных руководителей, обеспечивали по особым лимитам. Для них существовали закрытые спецмагазины, в которых они по довоенным ценам могли купить любые продукты, вино, водку, и.т.д. А в это время, по всей стране царил голод и нищета, вызванные страшной войной. Армия содержалась на голодном пайке, рабочие по карточкам выкупали скудный паек, недельную норму которого можно было съесть за один день. Домохозяйкам, инвалидам и детям полагалось по двести граммов хлеба в день, и больше ничего.

*****

Сталинск (Новокузнецк), в те годы, когда мы там учились в училище, был очень молодым городом. Он - детище I-й пятилетки, ему тогда исполнилось лишь двенадцать лет.
Его возводили на реке Томь в болотистой тайге героическим трудом молодых энтузиастов. Именно - героическим, ибо основными орудиями труда были только лопаты и тачки.
Об этой Кузнецкой стройке и ее людях Владимир Маяковский тогда написал:
«Здесь будет город!
Здесь саду цвесть,
Коль на свете
Такие люди есть!»
И в годы Отечественной войны город продолжал строиться и развиваться. Уже в конце 30-х, начале 40-х годов, Сталинск стал главным промышленным центром Кузбасса, а его Кузнецкий металлургический комбинат (КМК) стал мощным металлургическим предприятием, из ворот которого в годы войны непрерывным потоком шли на фронт танки и артиллерийские орудия, а прокат металла шел по всей стране.
Естественно, что этот город, и прежде всего его КМК всю войну были под особым контролем правительства и ГКО.
Во время войны таких мощных металлургических комбинатов на всю страну было только два, это: Кузнецкий в Сибири и Магнитогорский на Урале.
В этот молодой сибирский город и эвакуировали Виленское военное училище из далекой Литвы, где оно было создано за несколько месяцев до начала войны.
Но в самом начале войны, когда создавалась катастрофическая обстановка на Западном фронте, училище в полном составе, во главе с его первым начальником, полковником Лукиным Иваном Федоровичем, в спешном порядке, перебросили в Западную Белоруссию, на самое опасное направление.
В тех жестоких и неравных боях погибли почти все курсанты училища. Позже погиб и полковник Лукин И.Ф. - младший брат командующего 16-й армией, известного генерал-лейтенанта Лукина Михаила Федоровича, который тяжело раненым, в 1941-м году попал во вражеский плен. О его мужестве и подпольной работе в фашистских концлагерях, было не мало рассказано и написано в послевоенные годы.
А спасенное Знамя училища, документация, несколько преподавателей и командиров (штабных), были эвакуированы в Сталинск, где ВВПУ заново начало функционировать в аудиториях упраздненного медицинского института.
Мы абазинцы - всего трое: Леонид Храмов, Василий Павлов и я, оказались в одном взводе, даже в одном отделении. Конечно, чтобы быть вместе, мы об этом попросили командиров.
Командиром нашего взвода стал старший лейтенант Баранов - строгий, требовательный, но справедливый офицер. Его мы побаивались, но и уважали. Для нас, курсантов, Баранов был примером, образцом и авторитетом. Наш взвод об бессменно довел до выпуска, и за лучшие результаты взвода на всем периоде учебы и на выпускных экзаменах, был награжден медалью «За трудовое отличие».
Как и в Киевском училище, программа обучения и здесь была очень напряженной, интенсивной, но занимались уже не по двенадцать часов в день, а по десять, и с выходными днями по воскресеньям. Здесь тоже, почти ежедневно проводились стремительные и жаркие марш-броски с полной боевой выкладкой, большие утомительные походы и другие тяжелейшие мероприятия с перегрузками, но не было умышленного издевательства и морального унижения. К тому же мы были уже достаточно тренированными и закаленными бойцами, чтобы безболезненно переносить трудности. Через некоторое время, в училище прибыло новое пополнение, из сержантов старших возрастов и фронтовиков, имевших ранения. Этими людьми пополнили и наш взвод.
Мы, молодые, с уважением и завистью смотрели на живых фронтовиков. Они внесли в атмосферу подразделения и наши молодые души свежую струю, и что-то неуловимо новое, непривычное. Участники войны, а некоторые из них были уже с боевыми наградами, держали себя с достоинством и непринужденностью. Ведь они в боях уже пролили свою кровь, рисковали жизнью. Поэтому с ними и училищные командиры держались уважительно - почтительно, большинство из которых на фронте не были и пороха не нюхали. А мы, молодые курсанты, с восхищением и завистью смотрели на фронтовиков, стараясь подражать им. Мы часто просили их рассказать что-нибудь о войне, об их боевых делах, и с восхищением слушали порой даже явные небылицы. Но в большинстве своем, фронтовики были серьезными, скромными и толковыми ребятами. Многие из них уже имели определенный командирский опыт, могли командовать взводами, но не имели военного образования и офицерского звания, поэтому их и направили в училище.
Однако, и среди них нашлись хвастуны, откровенные лгуны. Один такой врунишка оказался и в нашем взводе. Это был старшина Грибалев - человек почтенного возраста: в отцы нам годился. Поэтому его первоначально, как старшего по возрасту и званию, назначили помкомвзводом. Но ненадолго. Отличительной особенностью этого человека была чрезмерная, надоедливая болтливость. Он мог часами, не смолкая, говорить о чем угодно, и часто, невозможно было разобрать - где у него правда, а где фантазерство. До войны Грибалев работал милиционером, поэтому, большинство его бесконечных рассказов были о вылавливании им многочисленных шпионов, бандитов и воров. Рассказывал он и о том, как однажды, задержал иностранную шпионку с радиостанцией, а у нее во влагалище был спрятан маленький пистолетик, завернутый в платочек и присыпанный тальком. И еще: у них в районе, на праздник урожая, испекли сдобную булку весом ровно в центнер, а в этой булке изюминки размещались точно на одинаковом расстоянии одна от другой. Подобные рассказы из Грибалева лились непрерывным потоком.

*****

Осенью, училище переехало из летних лагерей на зимние квартиры - в корпуса бывшего медицинского института.
Боевая учеба не прерывалась ни на один день. Учебный процесс в училище отличался особой четкостью. Ив зимний период программа предусматривала много полевых тактических и практических занятий, максимально приближенных к боевой обстановке, с боевой стрельбой, продолжительными походами и зимними лагерями. По-прежнему много времени отводилось физической закалке. Для нас уже не составляло большого труда и напряжения совершить марш-бросок в 5-10 километров по бездорожью, или глубокому снегу, с полной боевой выкладкой, волоча за собой станковые пулеметы «Максим».
Мы постепенно становились все более закаленными и выносливыми, давно переступившими рубеж «зеленых юнцов», вымотанных и угнетенных непосильными тягостями, свалившимися на нас в первые месяцы службы.
Приобретенная в училище закалка и солдатская выносливость сильно пригодились и помогли мне на фронте.
Питание в Виленском училище тоже было несколько лучше, чем в Ачинске. Конечно, сытыми мы и здесь не были, ибо норма оставалась прежней, физические нагрузки продолжали быть громадными, но все же такого постоянного и изнуряющего голода, как прежде, уже не испытывали.
Безусловно, сказывалось и то, что мы втянулись в заданный режим жизни и питания. Настроение у всех повысилось, ребята стали много шутить, разыгрывать друг друга, чего не было в недалеком прошлом. В Сталинске нас стали знакомить с культурной жизнью города. Иногда, по выходным дням, организовывались культпоходы в драмтеатр, цирк, на концерты. Там стало возможным посмотреть и послушать тогда замечательных московских артистов, гастролировавших по городам Сибири, народных артистов СССР Симонова, Шульженко и др.

*****

Весной закончилась программа нашего обучения. Мы стали готовиться к государственным выпускным экзаменам. Оставалась только месячная практика-стажировка. Эту стажировку проходили в запасном полку, базировавшемся в городе Бердске, под Новосибирском. В течении месяца, каждый из нас командовал стрелковым взводом. Мы самостоятельно проводили занятия по всем дисциплинам, но контролировались офицерами из училища и местными командирами.
По окончанию стажировки нам дали персональные письменные отзывы. Я, и мои друзья: Леня Храмов и Вася Павлов получили отличные отзывы и благодарность командира полка.
В заключение, мы курсантской ротой, прошли перед строем полка парадным маршем, с песней «Бородино». Это был показательный торжественный марш запасному полку. И он у нас удался. Строевой шаг и песня были отработаны до блеска, нашей выправкой и четкостью восхищались.
Возвратившись со стажировки, мы успешно сдали выпускные госэкзамены, и на нас в Москву отправили документы для включения в приказ о присвоении офицерских званий.
После экзаменов у курсантов появилось свободное время, поэтому по просьбе дяди Васи, мне дали отпуск на десять суток. В тот же день мы с бабушкой двинулись в дорогу. Она непременно хотела поехать со мной, чтобы повидаться со своей дочерью - моей мамой.
Абаза от Новокузнецка расположена в Юго-Восточном направлении, если по прямой - на расстоянии не более двухсот километров, но чтобы ехать по железной дороге, в те годы нужно было делать большое кольцо, расстоянием примерно в тысячу километров, притом последние сто восемьдесят километров добираться на попутных машинах.
Ездить по железным дорогам во время войны, было трудно и мучительно медленно, так кА ни один пассажирский поезд по расписанию не ходил, и никто не мог сказать, когда он прибудет на станцию назначения, ибо в пути пропускал все воинские эшелоны, которые шли нескончаемыми вереницами. Стоянки на станциях тоже не регламентировались. Они могли быть и по тридцать минут и по три часа. Пассажирские вагоны находились в крайне плохом состоянии: без освещения, с разбитыми окнами, и как правило, до предела наполненные людьми, узлами, чемоданами.
Из Сталинска мы с бабушкой выехали по порядочному, в чистом плацкартном вагоне. Однако, уже при первой пересадке, на станции Югра - кое-как втиснулись в переполненный вагон, в котором даже сесть негде было. Но бабушке, как старушке уступили краешек полки и она села, а я укрыл ее от сквозняков своей шинелью, оставшись сам в одной гимнастерке.
Вагон продувался, словно решето, потому, что все стекла в нем были выбиты, и меня сильно просквозило. Я простудился, так как в этом полуразрушенном вагоне ехать пришлось всю холодную ночь. В Ачинске у нас была новая трудная пересадка, и только через трое суток, вместо одних, доехали до Абакана, где кончалась железная дорога. В Абакане нужно было ловить попутный грузовичок, чтобы доехать только до Таштыпа, а от него до Абазы пешком. Но там «рукой подать» - всего тридцать километров.
Мы с бабушкой Фелисадой просидели на дороге почти целый день, прежде, чем появилась попутная полуторка ГАЗ-АА, на которой сто шестьдесят километров до Таштыпа пришлось тащиться полтора суток, так как горе-шофер не столько вез, сколько стоял и ремонтировал свою горе-машину.
Хоть вынослива и настойчива была бабушка, но в кузове грузовика ее настолько растрясло, что дальше Таштыпа она двигаться уже не могла. Оставив ее там у знакомых, я пешком отправился домой, но чувствовал себя очень болезненно, однако, пока на это не обращал внимания, ведь шел домой, и хотелось не идти, а лететь, лишь бы скорее увидеть свой дом, свою родную Абазу. Дома, после радостной встречи и жаркой бани пришлось лечь в постель, потому, что назавтра утром ничего не увидев и никого не повидав, нужно было отправляться в обратный путь, ибо отпуска моего оставалось только на возвращение в училище. В Таштып вернулся я вместе с мамой. Она, после долгой разлуки с бабушкой, еще не успела наговориться, как нашлась машина, идущая в Абакан. Нужно было уезжать.
Вся обратная дорога прошла у нас легче и быстрее. В училище я вернулся за два дня до окончания отпуска, но чувствовал себя совсем больным. Когда обратился к врачу, меня немедленно госпитализировали. Оказался плеврит в тяжелой форме - результат простуды в том продуваемом вагоне. Я, тяжело больным, лежал в стационаре училищной поликлиники на зимних квартирах, где произвели мне выкачивание мокрот из правого легкого. Это выкачивание, или высасывание - было очень мучительной процедурой. Делалась она так: толстой длинной иглой прокалывали между ребрами, вкалывая иглу в легкое и шприцом высасывали из него болезнетворные мокроты. Если от прокалывания иглой кожи и мышц в боку боль чисто физическая, и ее можно терпеть, то в период высасывания, дыхание нарушается и прерывается, то есть воздух я заглатывал, а выдохнуть назад не мог.
При операции меня держали два человека, прижимая к столу, чтобы я не трепыхался.
Первую половину процедуры я выдержал с трудом, а при повторной - потерял сознание.
Но после выкачивания мокрот, мне стало легче, и с каждым днем здоровье улучшалось, однако, до полного выздоровления было еще далеко. Рентген показывал -правое легкое полностью затемнено.
Однако молодость брала свое. Сразу, после того, когда чувствовать себя я стал лучше, в кровати лежать уже не хотелось, я все время был на ногах, а в один из теплых солнечных дней, чтобы выйти на улицу, я выпрыгнул через окно, и... оказался «в объятиях» самого начальника медсанчасти, проходившего в это время под окнами. О Боже! Что тут началось! Громы и молнии. Это хулиган! Как он мог сюда попасть?!
Наконец, он приказал немедленно выгнать меня из медсанчасти и отправить в подразделение. Лечащий врач (женщина) пыталась доказать начальнику, что выписывать меня нельзя, еще обязательно и необходимо стационарное лечение. Но начальник в своем решении был непреклонен.
Так, полуздоровым, с ходатайством о наказании, я оказался в своей роте. Но, когда я там появился, командованию было уже не до моего проступка, так как только что получили приказ о присвоении нам офицерского звания «младший лейтенант».
Это был приказ ГУК НКО СССР N047 от 7 июля 1944 года. (ГУК НКО - Главное Управления кадров Народного Комиссариата Обороны СССР).
Итак, мы - Офицеры Красной Армии.
Это было торжественное событие в жизни каждого из нас. Забурлили новые незнакомые чувства в душе, и масса приятных мыслей в голове. Были поздравления, добрые пожелания и напутствия командиров, политработников и преподавателей, однако, никаких торжеств. Нас переодели в офицерскую форму. Выдали темно-голубые американские шинели, английское защитное обмундирование (гимнастерки и брюки-бриджи), русские кирзовые сапоги и желтые погоны с одной звездочкой.
Я, вероятно, как и все остальные, в новой форме чувствовал себя торжественно-приподнятым. Она мне казалась очень красивой и нарядной. Я все время косил глазами на погоны, любуясь новизной положения и офицерской звездочкой.
Перед строем выпускников, с напутственной речью, выступил начальник училища, и мы стали готовиться покинуть училище навсегда.
Группу двести человек, в которую попали и мы с Василием Павловым, эшелоном отправляли на фронт, а других, в их числе и Леонида Храмова, направляли в разные запасные полки, где они должны были получить пополнение для фронта и сопровождать его на Запад.



4. Я СТАЛ ФРОНТОВИКОМ

Пошел четвертый год страшной войны. В ней погибли уже многие миллионы Советских людей. Погиб и мой отец, мои двоюродные братья, погибли многие абазинские ребята, с которыми я вместе учился в школе, работал, дружил. Настал и мой черед отправляться в это горнило.
Мы ехали на фронт. Ехали на Запад, почти через всю Сибирь, через Урал и Российские области. Нас везли в товарных вагонах, везли очень долго и нудно - почти месяц.
И вот в конце августа 1944 года, мы, ни разу не попав под бомбежку, благополучно прибыли в штаб 2-й Гвардейской Армии, I-го Прибалтийского фронта, где нас, молодых офицеров, распределили по корпусам и дивизиям.
Я получил назначение в 87-ю Гвардейскую стрелковую дивизию, которая после недавних наступательных боев, стояла в обороне на территории Литвы.
Мой земляк -абазинец и друг, Вася Павлов, с которым мы вместе, на одних нарах товарного вагона ехали до фронта, попал в другую дивизию.
Там, в штабе армии, мы с ним и расстались, а встретились вновь, лишь после войны, осенью 1947 года, когда я приехал в отпуск, домой в Абазу.
Василий к тому времени, из-за тяжелого ранения, уже был уволен из армии «по-чистой», как инвалид войны, и там, дома, начинал устраивать свою гражданскую жизнь.
А на фронте, в одном из боев, он был тяжело ранен в голову. Вражеская пуля попала ему в лоб, и пройдя под черепной коробкой, вышла у виска. В бессознательном состоянии, но живой, он остался лежать на земле, брошенный своими на поле боя, после того, как его часть отступила назад при неудавшемся наступлении. Наступавшие немцы обнаружили, что молодой советский офицер его жив, подобрали его, наложили повязку и поместили в свой полевой лазарет. Так Вася Павлов оказался во вражеском плену. В том гитлеровском лазарете он находился около двух месяцев, и все это время был в тяжелейшем состоянии: между жизнью и смертью.
Во время нового наступления наших вой
Евгения Данилова : 19-04-2008 22-43-36

Версия для печати

kk

"Держитесь!.."

Вечер 1 июля 42-го в Севастополе был страшен. Над руинами городом висела сплошная туча пыли, гари и дыма, которую ветер разогнать был просто не в силах. И из этого огненного ада уцелевшие бойцы СОРа и гражданские разрозненными группами уходили-уползали на пятачок Херсонесского полуострова, не подозревая, что их там ждёт ещё больший кошмар... Уходили к ковшам Стрелецкой и Камышовой бухт, надеясь на спасение. Уходили, не зная, что эвакуации не будет. Не зная, что корабли не придут. Что высшего командования СОРа уже в Севастополе нет. Что по казематам 35-й береговой батареи мечется в тщетной попытке хоть как-то замедлить агонию обороны назначенный приказом улетевшего в Краснодар адмирала Октябрьского старшим военачальником командир 109-й стрелковой дивизии генерал-майор Новиков. Что там же, на 35-й, сорванным голосом кричит в ещё немногие работающие телефоны бригадный комиссар Хацкевич: "Держитесь! Держитесь, сколько сможете!.. А потом опять держитесь!"

Между обломков оставшегося глубоко в тылу немцев ж/д вокзала ещё нет-нет, да хлопали редкие винтовочные выстрелы. Там ещё кто-то держался! Между Георгиевским монастырём и мысом Фиолент намертво вросли в землю остатки 456-го погранполка подполковника Рубцова из состава 109-й стрелковой. Отступать было нельзя - в Георгиевском монастыре оставались два походно-полевых госпиталя Приморской армии - 356-й и 76-й, а это не только драгоценнейший медперсонал. Это ещё и 500 раненых... Отступать Рубцову было не только нельзя, но и просто некуда - немцы были на востоке, на севере и, кажется, даже за спиной - на западе. Немцев не было только на юге. Зато там было море. 150 оставшихся в строю пограничников при одном миномёте и одном "максиме" заняли круговую оборону и весь день держали свою "малую землю" вокруг Георгиевского монастыря. Когда кончились патроны, а мин к миномёту остался один ящик, Рубцов вызвал к себе помощника начальника штаба полка Федосова и поставил ему боевую задачу - любой ценой найти и доставить в распоряжение полка боеприпасы. Силы, которыми для этого сможет располагать Федосов? Один офицер - товарищ Федосов. Ибо ни одного солдата из окопов взять нельзя. Вот так. Задача ясна? Исполнять!.. Под шквальным огнём противника помначштаба побежал вдоль берега на запад. Ни одна пуля, ни один осколок его не тронули. На подступах к восточному фасу линии обороны 35-й береговой батареи Федосов наткнулся на целое кладбище брошенных автомашин. Большую часть из них немецкая артиллерия и авиация уже превратили в лом, но помначштаба нашёл одну целую полуторку. Половина кузова оказалась заполнена ящиками с автоматными патронами. Ура! Федосов сел на место водителя. Двигатель завёлся с первой попытки - дважды ура! Машина прыгнула вперёд и по балкам и оврагам понеслась на восток. Навстречу Федосову попались фрицы. Машина на полном газу пронеслась прямо сквозь немецкую цепь. Противник настолько ошалел от федосеевской наглости, что в сторону полуторки не прозвучало ни единого выстрела. Вскоре Федосеев уже тормозил рядом с КП Рубцова. Комполка обнял своего помначштаба и пообещал того представить к награде. Если, конечно, они оба отсюда умудрятся выбраться живыми...

В половине шестого вечера, висевшие весь день над Херсонесом немецкие "штуки" в последний раз перепахали бомбами полуостров и убрались. Над каменистой поверхностью ещё продолжали кучно вздыматься столбы разрывов немецкой артиллерии, но несмотря на это полуостров ожил. Вдруг сразу оказалось, что между мысом Херсонес и 35-й батареей от людей просто не протолкнуться. Они стояли, сидели, лежали так плотно друг к другу, что со стороны напоминали один большой муравейник. Совершенно неорганизованный муравейник, потому что какого-то подобия боеспособных и управляемых частей в распоряжении генерал-майора Новикова практически не осталось.

С окончанием авианалётов, орудийный обстрел херсонесского "пятачка" заметно усилился. Это навело Новикова на мысль, что Манштейн собирается успеть перед заходом солнца провести сегодня ещё одну атаку. В сложившемся на данный момент положении, она могла оказаться для того, что ещё уцелело от СОРа, последней. А Новикову, кровь из носу, нужно было время. Хотя бы маленькая передышка. Какие-то два-три часа. Чтобы продержаться до наступления ночи. Чтобы навести хоть какое-то подобие порядка. Чтобы создать новую - последнюю линию обороны. И Новиков решил упредить Манштейна. Без снарядов, почти без гранат и патронов - контратаковать!

О дальнейшем чудом уцелевший в севастопольском катаклизме младший сержант Г. Вдовиченко из 229-го саперного батальона 109-й стрелковой дивизии вспоминал так: "В конце дня на 35-й батарее началась мобилизация всех здоровых бойцов и командиров для контратаки. На выходе из батареи каждому, кто не имел оружие, давали винтовку, патроны и одну гранату на двоих. Каждый тридцатый, независимо от воинского звания, назначался старшим группы - командиром взвода. Мы залегли у батареи в районе левого командно-дальномерного поста. На башенку этого КДП поднялись три человека: моряк в форме капитана 3-го ранга и два армейских командира. Флотский командир обратился к бойцам и командирам, находящихся вокруг, и сказал, что по приказу Ставки Севастополь разрешено оставить. Всю исправную технику нужно уничтожить. Что ночью придут корабли, и чтобы противник не помешал эвакуации, нужно его отогнать от района батареи как можно дальше..."

Было где-то около шести часов вечера, когда над 35-й батареей с шипением взлетела белая ракета. Ей в ответ тихо, как-то даже по домашнему, заурчал автомобильный двигатель. Средь клубов дыма, поднятых непрекращающимся артобстрелом, показался грузовик... Из кузова которого по оторопевшему врагу немедленно хлестнули длинные очереди счетверённого зенитного пулемёта. А следом за грузовиком рванулась неохватная глазом толпа атакующих. Эта серая, выгоревшая, почти поголовно белеющая бинтами, что-то ревущая масса производила такое жуткое впечатление, что изрядно выдохшиеся за день немецкие роты... просто бежали. Бежали, что было сил. Бежали так быстро, что немецкие корректировщики просто не успевали передавать на свои батареи данные о переносе огня. Так что остановить атаку шквалом снарядов не получилось. Атака остановилась сама, когда отмахав полтора километра за улепётывающими фрицами и переколов штыками тех, кого догнали, выдохшиеся севастопольцы в изнеможении повалились на растрескавшуюся от взрывов и жары землю. Кто-то всё ещё в забытьи сипел "урааааа", кто-то стонал, но большинство лежало молча...

Новикову доложили - контратака удалась. Враг отброшен, но сил для развития успеха нет. Захвачено два десятка пулемётов, пяток орудий и три танка (одна "двойка" и пара чешских "тридцать восьмых" из состава III-го батальона 204-го танкового полка 22-й немецкой танковой дивизии). Противник постепенно очухивается и уже концентрирует огонь своих батарей на занятых нами в ходе контратаки рубежах...

Новиков приказал обо всём произошедшем отбить шифровку Октябрьскому, из захваченных орудий и танков вести огонь вплоть до полного расхода боекомплекта, после чего трофеи уничтожить. Войскам же вернуться на исходные позиции.

Ожидаемой новой атаки Манштейном Херсонеса в этот вечер так и не последовало...

http://u-96.livejournal.com/1313933.html
kk : 11-01-2008 13-52-33

Версия для печати

kuch



Как-то тебя пригласят в очередной раз в школу, где ты учился 10 лет. Рассказать подрастающему поколению о войне, о долге, о мужестве.
И ты, нацепив на цивильный пиджак военные награды, будешь рассказывать им о Афгане, о горах, о гибели разведгруппы «Ущелье-3»...
И встанет парнишка, и звонким голоском скажет тебе: «Мы так завидуем Вам! Вы совершили подвиг и мы тоже мечтаем о нем!».
И ты будешь сидеть, с замерзшей улыбкой обводя лица этих пацанов и девчонок, глядящих на тебя с восхищением в глазах; а мысли твои будут метаться, ища слова о том, что это неправильно: погибать и убивать, что в 19 лет хладнокровно жать на спусковой курок - это зло, но большее зло - не жать на него, иначе убьют и тебя и тех, кто тебе доверяет.
Ты ищешь слова. Но единственное слово, которое горит в твоем мозгу: С Т Р А Х.

Страх за свою жизнь - ведь она единственная и неповторимая. Вот автоматная очередь проходит в сантиметре от тебя, и ты знаешь - следующая очередь твоя. И душа сжимается в комок, и хочется спрятаться и скрыться, вжаться серым тельцем в камни, прижать ушки к спинке, переждать - ведь наши обязательно победят, погонят врага - и я смогу выбраться из норки, расправить гордо ушки: вот какие мы сильные!
Но и этот Страх может быть подавлен другим Страхом.
Когда нет уже жизни там где лежишь ты, не чувствуя ног, в воронке на краю дороги, а рядом - твой друг с дыркой в животе, а вокруг тебя только враги... И ты знаешь, что если ты останешься жить, то тебя будут убивать медленно, перебивая ноги и руки тупой мотыгой. Удар - и кровь в пыль, сворачиваясь калачиком. А после - страшная боль в паху и животе, песок сыплющийся в рану... Ужасная боль.
Чтобы не было этого, молясь, достаешь ребристое тело гранаты и ты фактически уже труп. Здесь на земле только вспышка, вспышка сознания. Как при покадровой съемке видишь: пригибаясь к тебе бегут они, а ты ждешь, вжавшись грудью в ребристое тело гранаты; уже чуть пошевелишься и вспышка, боль рвет тебе грудь. Страх, нет - ужас такой и пот не ручьями, а реками. Сердце в горле стучит, хрипишь, готов перевернуться. Глаза ужасом плещутся. Все это видишь уже со стороны, как будто ты - это не ты, а кто-то рядом. Душа уже не в теле. Видишь, как корчишься от боли и страха, а они бегут с перекошенными ненавистью бородатыми лицами. Нет, ЖИЗНИ уже нет: все ушло и кончилось, остался только ужас, выворачивающий тело наизнанку. И вот они уже подбегают к тебе, и ты в последний момент уже на грани этой не-жизни...
Они падают вокруг тебя, падают мертвыми. Твои друзья, успев, дарят тебе жизнь. Душа возвращается назад. Медленно, по капельке вливается обратно в избитое тело. Пересохшая глотка не может даже хрипеть. Горло и язык от резкого обезвоживания распухли - и слова не продавить. А ты все еще видишь его - единственный лик смерти. Ребристый лик проклятой гранаты, воткнувшейся в грудь. Начинает стучать в висках мысль, что сейчас поднимут и...
А уже потом ты начинаешь чувствовать, как жизнь проходит через тебя мощной, могучей волной. Если во время боя все было черно-белое, кроме корней у земляных разрывов, то теперь ты замечаешь зеленую горную долину, тепло солнечных лучей, вкус воды из арыка. ЭТО ЧУВСТВО ЖИЗНИ.

А есть - еще один Страх. Страх перед собственной трусостью: что если спрячешь тело в камнях, не убитый тобою дух убьет твоего друга, доверившего тебе защищать свою спину, спасшего тебя тогда, у дороги, когда распрощался ты с жизнью...
И эти два страха - за свою жизнь и за его - борются в тебе, твой мозг не выдерживает борьбы и у тебя «сносит тормоза» - ты бежишь навстречу дымным очередям, крутишься среди пуль и смертей.
Вот дух выпускает очередь в упор, прямо в тебя, но его страх перед тобой сильней - и он резко дергает спусковой курок на себя, и ствол уводит вправо, и ты чувствуешь горячий воздух пуль, прошедших мимо. Ты видишь, как удивленно-испуганно распахиваются его глаза - ты шайтан! Ты неуязвим для его пуль! И, смеясь, выпускаешь очередь прямо в его лицо.
Ты крутишься на камнях, неуязвимый для их очередей, расстреливая врага в упор, когда начинают рваться мины - кто-то решил, что отнять твою жизнь - важней, чем сохранить жизни своих. Ты крутишься и стреляешь, и смеешься, и все осколки и пули летят мимо тебя.
- Ссссссссссуууууууууу-ууууу-к-ииииииии!!!!!!!
Ты крутишься и стреляешь, стреляешь и крутишься, пока кто-то не нацеливает залп всех минометов только на тебя. А ты перещелкиваешь новый рожок, нажимаешь на спуск...

...И пьяный киномеханик, спутав и перекрутив, обрывает пленку твоей жизни...
...Яркая вспышка - и тишина...

Полгода лучшие реставраторы будут склеивать эту пленку по кускам, пытаясь как-то запустить сюжет...
И через полгода снова запустится пленка, и пойдет кусками кино, но будет оно немым и тёмным - тяжелейшая контузия выбьет возможность слышать, видеть и говорить. Все попытки сказать хоть слово будут заканчиваться одинаково - напряженные голосовые связки будут душить тебя, мешая вздохнуть, и ты мучительно можешь произнести только: «Ыыыы.... Ыыыыыыыыы!»
Как-то брат выведет тебя летом на травку, и ты будешь сидеть, подставляя слепое лицо солнечным лучам, радуясь траве под изломанным телом, солнечному теплу.
А ночью на тебя навалится совсем другой СТРАХ.

Страх, что навсегда твоя жизнь превратилась в жизнь растения. Ты дождешься, пока все уснут - ты уже умеешь чувствовать когда все спят; выйдешь в ванную - тебе не нужен свет! И, наощупь, вытащишь лезвие для безопасной бритвы.
СТРАХ. Страх остаться живым растением, обременяющим своим бесполезным существованием близких тебе людей.
И ты кромсаешь свою руку в желании располосовать вены, и не чувствуешь боли, а только ненависть - ненависть к себе. Ломается лезвие, и вдруг чьи-то руки хватают тебя сзади - это братишка, напрягая все силы, держит твое вырывающее тело и кричит, кричит, пока не выбегают разбуженные родители...
Уезжает «Скорая», остановившая кровь и перевязавшая руку. Вколовшая тебе, как истеричной дамочке, укол успокоительного. Мать держит тебя за руку, и ее горячие слезы - кап-кап-кап, прожигают твою кожу. И ты, корчась, пытаешься что-то сказать, а голосовые связки душат все сильней; но ты, задыхаясь, все же проталкиваешь:
- Ы-ы-ы-ы-ы-ы....ы-ы-ы-ы-ы-ы...ммммммыыыыыы...Мыыыыыыыыыааааа-ммммааааааа!!!!!!!!
И вкладываешь в это все - и свою боль, и просьбу о прощении, и любовь....

...Ты сидишь, недоуменно глядя в испуганно-ошалевшие глаза детей. Ты не замечаешь, как по твоему лицу катится пот вперемешку со слезами.
Больше тебя никогда не приглашали в школу.
kuch : 24-02-2006 22-28-11

Версия для печати

Страницы: Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая


Архив выпусков
Предыдущий месяцФевраль 2017 
ПН ВТ СР ЧТ ПТ СБ ВС
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728     
       
Предыдущий выпуск Текущий выпуск 

Категории:
Армия
Флот
Авиация
Учебка
Остальные
Военная мудрость
Вероятный противник
Свободная тема
Щит Родины
Дежурная часть
 
Реклама:
Спецназ.орг - сообщество ветеранов спецназа России!
Интернет-магазин детских товаров «Малипуся»




 


2002 - 2017 © Bigler.ru Перепечатка материалов в СМИ разрешена с ссылкой на источник. Разработка, поддержка VGroup.ru
Кадет Биглер: cadet@bigler.ru   Вебмастер: webmaster@bigler.ru   
реставрация паркета на Рублевке parketov.ru/remontparketa/
жби ст 14 л/п 200м