Bigler.Ru - Армейские истории, Армейских анекдотов и приколов нет
VGroup: создание, обслуживание, продвижение корпоративных сайтов
Rambler's Top100
 

Третий тост

Optimus


«...Чтобы жизни людские спасать, из объятий войны вырывать»

Духи рванули их «бээмпэшку», когда до здания республиканского МВД, где десятки раненых ждали медикаментов и обезболивающего, оставалось каких-нибудь полкилометра. Они спешили, зная сколь бесценен на войне такой груз, только вот молодой механик прозевал нужный перекресток, проскочил поворот... Сознание вернулось не сразу, в голове продолжало пронзительно звенеть. Первое, на чем сфокусировался взгляд, был исковерканный, загнутый к небу под прямым углом, ствол зажатого в руках автомата. Виктор попробовал шевельнуться. С трудом, но получилось. В полумраке рядом кто-то застонал. Оказалось, каким-то чудом выживший механик-водитель: парень в рубашке родился, не иначе. Выждав еще несколько тревожных минут, они вдвоем, захватив пулемет и гранаты, перебрались под днище подбитой БМП. Там, посреди пылающего Грозного, они провели почти двое суток, потерявшие всякую надежду на спасение, готовые в любую минуту принять последний бой. О том, что спустя сорок часов на развороченную взрывом «бээмпэшку» случайно наткнутся продвигающиеся вглубь города мотострелки, они не знали. Не догадывались и о том, что в родном полку их уже причислили к без вести пропавшим.

— Сам-то откуда? — Виктор первым нарушил прерываемую лишь гулом далеких взрывов тишину.

— Из Иванова, — колоритный «окающий» говор парнишки-«срочника» не позволил в этом усомниться. — А вы кто?

— Подполковник я, сынок. Врач.

— А что же вы здесь делаете? — вопрос прозвучал по-детски наивно. А чего собственно ждать от почти совсем еще ребенка?

Задумался на мгновение, улыбнулся:

— Да то же что и ты, сынок — РОДИНЕ СЛУЖУ...

Фразу эту в разные времена произносили все мужчины из древнего казацкого рода Мурых. Служили не царям и режимам, которые слишком уж часто менялись на Руси, а именно Родине: дед Виктора бился за Кубань в рядах армии генерала Краснова; участвовал сначала в советско-финляндской войне, а потом, вплоть до победного Мая 1945-го, сражался с немецко-фашистскими захватчиками отец. Не видел для себя иного пути и сам Виктор. Окончил с золотой медалью школу, отслужил «срочку», поступил в Краснодарский мединститут... Все это были лишь ступени к мечте, которой для кубанского мальчишки с детских лет стали офицерские погоны. После четвертого курса, пройдя жесткий отбор, Виктор Мурый перевелся на военно-медицинский факультет Саратовского мединститута.

В 1983 году по распределению лейтенант Мурый был направлен для прохождения службы в Кострому, в управление инженерных работ войск спецстроя. «Мёдслужба», как, шутя, называли свою будущую профессию слушатели факультета, на поверку оказалась не такой уж сладкой. Через три месяца из врачей в части остался один Виктор: другие, не выдержав лишений и тягот, поувольнялись. Но лейтенант, не смотря на то, что ютился вместе с женой и двумя сыновьями-погодками в палатке, а на службе пропадал с утра до ночи, со своего пути вот так, просто, сворачивать не собирался. Работы хватало: один врач на шесть батальонов, да плюс еще семьи военнослужащих! Так прошел первый офицерский год. Работоспособность и профессионализм вчерашнего выпускника оценили по достоинству, предложив должность начальника медпункта полка в Уральском военном округе. Виктор сразу же согласился. Несколько месяцев спустя, когда в часть пришла очередная разнарядка на Афганистан, он тоже раздумывать не стал. «Пришел служить — служи, а не ищи теплых местечек» — эта непоколебимая убежденность, засевшая где-то на генном уровне, передавалась в их роду из поколения в поколение.

Два года в батальоне охраны кабульского аэродрома стали для Виктора Мурого хорошей школой. Именно на войне он особенно остро почувствовал насколько важна и ответственна работа медика, от профессионализма которого здесь почти ежедневно зависела чья-то жизнь. Первый бой, первое ранение, первый вырванный из цепких лап смерти человек и первый собственноручно уничтоженный враг, — да много чего еще в жизни Виктора за два эти года произошло впервые. В жестоких реалиях войны он учился выживать и, во что бы то ни стало, помогал выжить другим. Офицер и позже ни разу не пожалел, что освоил тогда страшные уроки Афгана на «отлично»...

— Хочешь вырваться из войскового звена? — главный медицинский начальник дивизии, вызвав к себе старшего лейтенанта Мурого, начал разговор издалека. — Пора тебе, Виктор Ильич, выходить на госпитальный уровень, расти.

На долю секунды закралось сомнение: «Уж не в Западной ли группе войск место предлагают?». Мимолетный карточный домик рухнул, не будучи достроенным даже в воображении.

— Неплохая должность в Джелалабадском госпитале, а нам отправлять некого, — стало понятно нервное, едва заметное, подрагивание начальственных губ и упорное нежелание посмотреть в глаза. Действительно, трудно объяснять человеку, только что вернувшемуся с войны, что ему необходимо туда вернуться снова только лишь потому, что у остальных потенциальных кандидатов неожиданно обострилась аллергия на горно-пустынную местность. Хозяин кабинета продолжал что-то говорить, приводил какие-то весомые доводы, словно оправдывался. Но Виктор его не слышал. Решение он уже принял, и если старлея в тот момент что-то и заботило, то лишь одно: как объяснить все жене. Кстати, Виктор так и не решился завести с супругой этот разговор, пока перед самой командировкой все не открылось само собой.

— Старлей, опять ты? — искренне удивился начальник госпиталя, увидев Виктора. После короткого разговора Мурый понял, что с госпитальным звеном пока ничего не получается: обещанная на большой земле должность бактериолога в Джелалабаде не пустовала. Просили полгодика переждать, в качестве «времянки» предложив место начмеда артиллерийского дивизиона 56-й десантно-штурмовой бригады в Гардезе. «Перекантовываться» Виктору пришлось чуть больше, ровно год и месяц, но и об этом времени он никогда не пожалеет.

«Войны афганской лошадь ломовая — 56-я наша ДШБ!» Справедливость этой песенной строчки старший лейтенант медицинской службы Мурый ощутил на себе в полной мере: именно с десантурой на той войне ему пришлось хлебнуть по полной.

...На очередной «духовский» караван командование выделило роту: по данным разведки количество противника не превышало человек 40-50. Когда десантники поняли, что сопровождающих караван моджахедов около трехсот, отступать было уже поздно... Неравный бой, то утихая, то разгораясь с новой силой, длился трое суток. Первые убитые и раненые с нашей стороны появились почти сразу же. А спустя несколько часов Виктор Мурый, направленный туда в составе медицинского усиления боевой операции, просто не успевал оказывать помощь всем нуждающимся. Ошибка разведчиков оценивалась в 72 человеческие жизни. Среди погибших был и командир роты старший лейтенант Александр Коренков — красивый, светловолосый и голубоглазый рязанский парень. В творившемся вокруг аду Виктор не сразу понял, что сам получил тяжелое осколочное ранение головы. Сознание покинуло доктора только после того, как он в бессильной злобе выпустил автоматную очередь в сторону своей же «вертушки»: вертолетчики, которые привезли гибнущей роте боеприпасы, отказались взять на борт даже тяжелораненых, ссылаясь на отсутствие соответствующих приказов. На исходе третьего дня силами прибывшего подкрепления «духов» все же додавили. Виктор узнал об этом лишь спустя два месяца, когда очнулся после комы в Ташкентском госпитале.

Казалось бы, самое время вернуться домой, к семье, завязать со службой, найти хорошее место на гражданке... Но Виктор принимает единственно верное, по его мнению, решение: он остается в армии, он возвращается в Афганистан. И все это — вопреки последствиям ранения в виде потери координации, и решению военно-врачебной комиссии, вынесший приговор: «Комиссовать». Его война «за речкой» закончилась почти накануне окончательного вывода ОКСВ.

Когда до наступления нового, 1995 года, оставалось всего несколько часов, группа медицинского усиления вместе с разведбатом прорвалась к центру Грозного, намного опередив увязнувших в уличных боях мотострелков. Перед военными врачами стояла непростая задача — в охваченном войной, пылающем, полуразрушенном городе найти более или менее подходящее помещение для оказания необходимой помощи раненым. В подвал республиканской больницы Виктор Мурый ворвался одним из первых. Перед глазами военных предстала такая картина: в напичканном современным импортным медоборудованием подземелье чеченские врачи, по мере сил и возможностей, пытались спасать жизни своих соплеменников. Лучшего места было не найти, потому именно больничный подвал и стал на неделю островом, жители которого, даже посреди бушующего моря огня и крови, оставались верны лишь одной клятве — клятве Гиппократа. Поток раненых в день достигал 500-600 человек. И если кого-то еще можно было вырвать у смерти, то врачи прилагали для этого все усилия, не взирая на чьей стороне он сражался до того, как попасть на операционный стол. Наверху шла самая настоящая война, здание больницы, попеременно выбивая друг друга, занимали то «духи», то федералы. А под мощными бетонными перекрытиями подвала врачи вели не менее бескомпромиссный бой за человеческие жизни. Здесь же 1 января Виктор Мурый встретил свой очередной день рождения...

За первой командировкой на Северный Кавказ последовали еще две. Странность этой войны заключалась для Виктора в том, что порой сложно было понять, где же та грань, которая разделяет СВОИХ и ЧУЖИХ. В Афгане все было предельно ясно и понятно, а здесь... Слишком уж все перемешалось. Слоеный пирог человеческих судеб. Там, где стреляют и льется кровь, порой случаются странные встречи. О многих и не помнить бы лучше. Хотелось бы Виктору забыть погасшие глаза однокашника по военно-медицинскому факультету Володи Березы, не слышать его робких оправданий: «Я тут по контракту, жить-то надо, детей кормить». Спустя много лет подполковник Мурый увидел бывшего секретаря комсомольской организации их курса здесь, в Чечне, при обмене пленными. Только на этот раз человек, которого всегда считали своим, стоял под чужими знаменами. И, что самое страшное, не по убеждению или долгу, а за деньги.

На парадном подполковничьем кителе с медицинскими петлицами красуется внушительных размеров наградная колодка: орден Красной Звезды, орден Боевого Красного Знамени, два Ордена Мужества, медаль «За боевые заслуги». Хозяин мундира вот уже шесть лет как расстался с армией, и сегодня под белым халатом начальника клинической лаборатории одной из столичных больниц Виктора Мурого больше нет офицерских погон. В остальном ничего не изменилось: те же незыблемые жизненные принципы, понятия о чести и достоинстве, удивляющая всех без исключения его подчиненных работоспособность. Возможно, потому и не прижился Виктор Ильич в коммерческой медицине, где военному пенсионеру сулили золотые горы. Врач, дававший клятву Гиппократа, не мог спокойно смотреть, как люди, безнадежно далекие от медицины, пытались играть в докторов. Он проработал в одной из таких клиник, коих развелось сейчас по Москве как грибов после дождя, ровно десять дней. Последней каплей, переполнившей чашу терпения, стало указание, поступившее от руководства псевдо-медицинского заведения: дать ложное заключение не желающему служить новорусскому сынку. Тогда Виктор Ильич просто развернулся и ушел.

— Единственное, о чем, пожалуй, жалею: мои опыт и знания, сегодня очень нужные армии, пылятся на полках памяти. Все, чего я добился в жизни, чему научился, все высоты, которых я достиг, — всем этим я обязан Вооруженным Силам.

И считаю, что долг свой я еще отдал не полностью, — пронзительные, отрезвляющие слова, какие произнес Виктор Мурый, в наше сумасшедшее время услышишь не часто. Сказать это громко, во всеуслышание, под силу лишь настоящему, незаурядному человеку, поставившему выше своих личных нужд интересы Отечества.

Optimus : 20-08-2005 22-11-48

Версия для печати

Дмитрий


История моего отца. Время от времени он пишет. Не знаю, вероятно, это свободная тема. Если подойдет, пришлю ещё.
С уважением, Дмитрий.

Воркута.

15 сентября 1954 года нас выгрузили из эшелона на станции Воркута. Шел мокрый снег. Из товарных вагонов, в которых нас привезли, мы выломали и выбросили нары. Вагоны пошли под погрузку угля. Нас повели в баню. Мы не были зеками. Мы были только что призванными на воинскую службу солдатами. Все с Украины, 50 человек из Киева.
8 дней назад, теплым вечером, нас посадили в пассажирский вагон поезда Киев - Харьков. В Харькове погрузились в товарный эшелон, который уже был полон и ждал нас, киевлян. Сначала было жарко, душно. Куда везут, не говорили. По мере того, как продвигались на север, становилось холоднее, по ночам жались друг к другу. Когда проехали Котлас, на каком-то полустанке спросили у стрелочника, не знает ли он, куда нас везут.
- А тут одна дорога - на Воркуту.
Могли, правда, высадить в Инте, Ухте, Печоре. Довезли до Воркуты.
Баня, обмундирование, бараки. Колючая проволока, на углах вышки. Бывший лагерь. Внутри нары в два этажа. Матрасы и подушки набивали сами себе соломой. Подъем, зарядка, умывание в речке, пока она не замерзла. Строевая подготовка, огневая подготовка, политическая подготовка. Устав караульной службы, устав внутренней службы, инструкция по применению оружия. Устройство карабина, устройство автомата, устройство ручного пулемета.
Трехмесячный курс «молодого бойца», присяга, распределение по дивизионам.
Караульные вышки, конвой.
И зоны. Каждая шахта - зона... Каждая стройка - зона. Зона жилая или зона производственная. К шахте (производственная зона) примыкают отгороженные колючей проволокой бараки (жилая зона). Зоны по несколько тысяч заключенных и по сотне - две. Если бы я имел возможность, я бы узнал, сколько же было заключенных в Воркуте и в многочисленных поселках вокруг неё в это время, в конце 54 года. 100 тысяч? 200 тысяч? Пол-миллиона? Много.
Комбинат «Воркутауголь» не министерства Угольной промышленности, а министерства Внутренних дел.
Троцкисты, сидевшие с 30-х годов; воры-уголовники, бандиты и убийцы; власовцы; шпионы действительные и шпионы мнимые; бендеровцы; полицаи; военнопленные немцы; бывшие советские военнопленные, переехавшие из немецких лагерей в сталинские; колхозники, укравшие два кг пшеницы и получившие 25 лет по указу, подписанному дедушкой Калининым.
Список можно продолжить, но тогда у меня получатся не воспоминания, а роман «Архипелаг Гулаг».
(Когда мы приехали в Америку и слегка начали понимать язык туземцев, сосед американец, начитавшись Солженицына, спросил у меня, где находится архипелаг Гулаг, он не мог найти его на карте.)
Практически со всеми категориями заключенных я так или иначе был в контакте, кроме, пожалуй, немцев.
Через месяц после окончания курса молодого бойца я был направлен в сержантскую школу. Так вот, только в этот первый месяц я видел колонны немецких военнопленных, которых вели на работу. Внешне они ничем не отличались от всех остальных. А в начале 55 года в Москву приехал тогдашний канцлер ФРГ Конрад Аденауэр, поговорил с Хрущевым, после чего всех немцев отправили в Германию.
Формально все они сидели не как военнопленные, а как военные преступники. Но вот много лет спустя я узнал, что в Воркуте отбывал наказание немецкий летчик Э. Хартман, который сбил 352 советских самолета. Для сравнения, лучшие советские асы И. Кожедуб и А. Покрышкин сбили первый 62, второй 59 немецких самолетов. Очевидно, все-таки, преступление Хартмана было в том, что он хорошо воевал.
А совсем недавно я узнал, что в это же время в Воркуте сидел легендарный агент, руководитель «Красной капеллы», «разведчик-нелегал номер один», А.М. Гуревич. Был реабилитирован лишь в 1991 году.
Я постараюсь уделять внимание не столько своей персоне, сколько тем событиям, участником или свидетелем которых я был. Тем более, что мне довелось читать много бреда по поводу так называемого Воркутинского восстания.
Насколько я могу судить, к концу 1954 года в Воркутинских лагерях все было так же, как в 53 или 52 годах, когда лагерями управлял Берия. Перемены начались с осени 55 года, у меня на глазах. А тогда, в 54 году, я слышал рассказ одного из старослужащих, что в августе прошлого 53 года лагеря забастовали, и забастовку подавляли пулеметами.
Дело, очевидно, обстояло так. После смерти Сталина было амнистировано громадное количество уголовников. Отпустили всех, у кого срок был до 5 лет, у кого срок был больше, снимали 5, а оставшийся делили пополам. На волю вышли воры-рецидевисты, бандиты, уголовники всех мастей. Невиданая волна преступности захлестнула страну. В Киеве ночью улицы патрулировались вооруженными военными. Через несколько месяцев большинство амнистированных оказались в тех же лагерях. А вот осужденных по политическим статьям, 58-я УК РСФСР и аналогичная ей 54-я УК УССР, амнистия не коснулась. Первая надежда, связанная со смертью Сталина, рухнула. Вторая надежда появилась, когда в июле 53 арестовали Берия. Шло время, в жизни лагерей ничего не менялось. И в августе 53 года лагеря забастовали. Забастовку расстреляли. Больше ничего о этой забастовке писать не могу, потому как свидетелем этого события не был. А тому, что написано, верить не могу, т.к. читал абсолютную фантазию о том, что было 2 года спустя, в 55 году, чему я был непосредственный свидетель.
А читал я о том, что было в Воркуте вооруженное восстание, что не нюхавшие пороха НКВДшные офицеры не могли справится с хорошо организованными восставшими, что на помощь Воркуте вышли отряды с восставших лагерей Северного Урала, что восстание подавлялось танками и авиацией.
Так получилось, что я встретился с автором этой писанины. На мой вопрос, где он набрался всей этой чепухи, он сказал, что был на лекции человека, который был руководителем восстания....
Итак, 12 августа 1955 года забастовали все воркутинские шахты. Политические заключенные отмечали 2-х летие расстрела забастовки 53 года. В полной секретности ими была проделана колоссальная работа. Ведь на каждой шахте, в каждой зоне оперативники имели стукачей, это их работа. Может, они что-то знали, но не сумели предотвратить всеобщей забастовки. Во всяком случае, шахты стали. Прилетели министр внутр. дел Круглов и ген. прокурор Руденко. Требования у бастующих были только политические: пересмотр дел. Руденко сказал: сначала прекращение забастовки, потом пересмотр дел. И улетел. Забастовка продолжалась. Начались кровавые стычки между политическими и уголовниками. Уголовники пытались использовать забастовку, чтобы захватить власть в тех лагерях, где у них еще не было большинства. Фактически все лагеря были смешаными, в одних преобладали политические, в других уголовники. Я был несколько дней в лагере в поселке Рудник, где были кровавые стычки с поджогом барака между украинскими националистами с одной стороны и уголовниками, прибывшими со строительства Куйбышевской ГЭС, с другой. Время от времени одна-две шахты начинали работать, потом опять прекращали.
Руководство лагерей понимало, что прекратить забастовку можно только одним способом: изолировать организаторов. Списки их, конечно, были. Вопрос только, как это выполнить. По сути, власть внутри лагерей держали забастовщики, руководство лагерей вовнутрь не совалось. И тогда из Вологды прислали конвойный полк. Даже среди нас, охраны лагерей, у вологодского конвоя была репутация самых жестоких. А дальше делали так: с одной из сторон лагеря делался проход в колючей проволоке. В проход входили автоматчики с автоматами, но без патронов. Еще раньше, впереди них, шли собаководы с собаками. В третьем ряду шли офицеры с пистолетами. У офицеров патроны были. Вот эти три шеренги вытесняли заключенных с зоны, выгоняли из бараков в сторону открытых ворот. Не стеснялись травить собаками и бить прикладами. А на открытом месте уже изолировали организаторов. Во скольких лагерях проделали эту операцию, не знаю. В 2-х, 3-х, 5-ти?
Как видите, танков и авиации не было. Как не было и того, что именуется восстанием, то есть вооруженного сопротивления.
В это время я, уже сержант, жил в помещении сержантской школы. Ждали молодое пополнение, которое надо было обучать. А пока использовали нас для патрулирования улиц, вокзала. Охраняли вагон министра Круглова. Посылали в «горячие» точки.
В один из дней нас поднимают по тревоге, но без оружия. Сначала везут на машине до ж.д, потом паровоз куда-то тащит нас на единственной платформе. Минут через 20 останавливаемся. Голая тундра. На путях стоит состав из 4 или 5 товарных вагонов. А буквально в 50 метрах от железной дороги новенький лагерь. Бараки, вышки, забор, все еще имеет натуральный древесный цвет. Дерево еще не почернело от дождя, ветра и мороза. Лагерь еще пустой.
Построили нас, объясняют обстановку. Заключенные не хотят выходить из вагонов, не хотят идти в лагерь. Наша задача выгрузить их.
Никто нам этого не говорил, но сейчас я уверен, что это были собранные вместе руководители забастовки.
Так что произошло?
Воркута состояла тогда из множества поселков, которые строились вокруг шахт. Центр и шахта Капитальная; шахта и поселок Рудник; Мульда; поселок Северный; поселок 3 и шахта 3; поселок шахты 40; и т.д.
При погрузке в вагоны этим людям сказали, что их везут в Лаготделение N 3. Лаготделение N 3 находилось в большом поселке, имевшем этот же номер. Они согласились. А когда их привезли на место, они увидели, что вокруг голая тундра и отказались выходить из вагонов. Самое интересное, что формально их не обманули. Каждое лаготделение имело 3-4 лагпункта. Так вот, вновь построенный лагерь действительно был новым лагпунктом от лаготделения N 3, но заключенные о нем ничего ещё не знали.
Прошли еще переговоры, которые ничего не дали, и мы получили команду выгрузить людей. Открыли двери товарного вагона. Заключенные стояли, тесно прижавшись друг к другу, взявши друг друга под руки, выкрикивали проклятия. Но что такое стенка пожилых, не очень здоровых людей против 20-летних обученных солдат. 2-3 человека поднялись в вагон, вырвали одного из цепочки. Цепочка распалась, потом по одному их повыбрасывали из вагона, следом полетели вещи, за 5 минут все было закончено. Таким же образом, и столько же времени занял второй вагон. Лежат под насыпью, отказываются идти в лагерь. Вдвоем под руки, ноги волочатся по земле, затащили за ворота лагеря, бросили, бегом за следующим. Какому-то старику с усами и бородкой под-Калинина, или под-Троцкого, говорят, бывшему дипломату, стало плохо, затащили в зону, не наше дело, есть доктор, пусть разбирается.
Я делал то же, что и остальные. Говорю об этом без бахвальства, скорее с сожалением, но и не скрываю. Что было, то было.
И вдруг, после второго вагона, команда «Стоп!». Заключенные, которые уже оказались в лагере, пригрозили, что они подожгут лагерь. И угроза была вполне реальной. Лагерь бы запылал как спичка. Выгрузку вагонов прекратили. Среди начальства, как я много раз видел потом, растерянность, никто решения не принимает. Надо сообщить наверх. Я даже не уверен, что у них была телефонная связь. Болтаемся без дела. И я, каким-то образом оказался в комнате, где были папки с личными делами заключенных. Этих, которых мы выгружали. Как я оказался в этой комнате, кто охранял эти дела, почему мне дали их читать, не помню. Не помню, и всё тут. Может, я сам их и охранял. Ещё раз говорю, не помню. Зато помню первое «Дело», которое я прочел. Потом-то я их таскал на себе и читал сотнями, но об этом позже.
Итак, 37 или 38 год. Лейтенант Красной Армии. В разговоре с другом хорошо отозвался о Троцком. Донос. Арест. Обыск. Нашли брошюру Троцкого. Следствие. Суд.
Приговор. 15 лет за попытку создания вооруженной организации с целью свержения советской власти. Статья 58, часть 1-А. Все. И никаких, абсолютно никаких доказательств. Очевидно, следователь даже не затруднил себя сбором ну хоть каких-нибудь доказательств. Я был поражен. Кажется, я прочел ещё 2-3 дела. Но помню только это.
Нас погрузили на машины и отвезли в Воркуту. Люди так и остались, часть в вагонах, часть в зоне. Чем все закончилось, не знаю.
Отступление. По уголовному кодексу, действующему в конце 30-х годов, максимальный срок наказания был 15 лет, если тебя, конечно, не расстреляли. Для осужденных в 37-м 15-летний срок закончился в 52 году. Мне говорили, в 52-м году осужденных вызывали, говорили что срок продлен ещё на 10 лет. Предлагали подписать бумажку, что ты ознакомлен. Подписывай, не подписывай, все равно. Люди понимали, они никогда не выйдут из лагерей.
Я думаю, что забастовка все же подтолкнула массовую реабилитацию.
А реабилитировали так же, как и сажали. Сажала «тройка», реабилитировала тоже «тройка». В каждом лагере работала комиссия, которая от имени Президиума Верховного Совета реабилитировала политических заключенных, весьма поверхностно знакомясь с их делами. В результате тысячи продолжали сидеть, а кто-то, чье место было в лагере, вышел на свободу.
Пока всё. Прошло 4 месяца. Прибыло молодое пополнение, которое я обучал. Потом побыл немного в Воркуте, служил в охране шахты номер 1, «Капитальная», воспользовался случаем и попросился, чтоб меня куда-нибудь направили, и меня направили служить в поселок Чум, немного южнее Воркуты.
“Я планов наших люблю громадье, размаха шаги саженьи”, писал поэт.
«Великий вождь» тоже любил «громадье». Решил построить железную дорогу вдоль всего Ледовитого океана от Урала до Чукотки. Зачем? А кто его знает. Может, решил осчастливить Туруханский край, где когда-то отбывал ссылку. Дармовой рабочей силы хватало. А не хватит, ещё посадим. Все это грандиозное строительство назвалось «500-я стройка». А всю
«500 стройку» разбили на участки: «501 участок», «502 участок» и т.д. Так вот, первые два участка железной дороги, 501 и 502 были закончены и сданы в эксплуатацию.
Если вы посмотрите на подробную карту железных дорог европейской части России, то увидите идущую от Котласа до Воркуты Печерскую железную дорогу. На 1500-м км от Котласа или 2200 км от Москвы вы увидете ветку, которая уходит направо, в сторону Уральских гор. Это и есть начало бывшей «500 стройки». Это место так и называется «1500-й километр». В то время, в середине 50-х, тут была станция, скорее полустанок, Чум. И чуть дальше в тундре Лаготделение N 66.
А отходящая в сторону одноколейка, бывшая «501 стройка», шла через Уральские горы, выходила к устью Оби и заканчивалась на станции Лабытнанги. По ту сторону Оби был город Салехард, но моста через Обь не было. Говорили, что в лютые морозы, когда Обь промерзала чуть не до дна, на лед настилали шпалы и рельсы и паровоз по одному перетаскивал вагоны в Салехард. А поскольку даже в 55 году дорога принадлежала не МПС, а МВД, то для поддержания дороги в порядке и её эксплуатации, между Чумом и Салехардом находились два небольших лагеря числом человек по 200 каждый. Лаготделение N 67.
Вспомните о отрядах, якобы «идущих с Северного Урала на помощь восставшим горнякам Воркуты». Интересно, какую помощь могли бы оказать примерно 400 з/к Северного Урала 100-а или 200-м тысячам воркутинцев через непроходимые горы и тундру, ибо единственной дорогой была ж/д ветка, примыкающая к Печерской железной дороге в 30 км южнее Воркуты.
С дислокацией я вас познакомил, поэтому напоминаю, что именно в лагерь N 66 на станции Чум я был направлен холодным декабрем 1955 года.
А некоторое время спустя я был назначен начальником встречного конвоя.
Когда заключеенных перевозили тысячами, организовывали специальный эшалон.
Подобным эшалоном доставили в Воркуту нас, солдат, хотя у них (з/к) все было много хуже. А когда перевозили 30-40 заключеенных? Обычный пассажирский поезд. Паровоз, почтовый вагон, потом вагон-зак или столыпинский, потом вагоны для пассажиров. Столыпинские вагоны цеплялись к поезду строго по расписанию, например к поезду Москва-Воркута 10, 20 и 30 числа каждого месяца. К поезду Котлас-Воркута каждые пять дней. На следующий день поезда с вагонами следуют из Воркуты в обратном направлении.Все это называлось плановый конвой.
Встречный конвой должен был в определенные дни встретить плановый и принять или отправить з/к поступающих в лагерь или отправляемых из лагеря. Кроме нашего Лаготделения N 66, к нам поступали заключенные в л/о N 67 и из него, которое находилось на ветке Лабытнанги, и которых потом мы отправляли дальше.
Кроме меня, в конвой входил собаковод с собакой и ещё один солдат. В полярную ночь, на неосвещенной станции, при стоянке поезда в 1 минуту мы порой принимали, порой отправляли до 40 заключенных одновременно. Самое сложное было, когда надо было сразу и отправить и принять людей. Иногда рвали стоп-кран поезда. Потом в кромещной тьме полярной ночи втроем вели людей вдоль жел.дороги до лагеря. Бог миловал, за все время никто не пытался бежать, хотя колонна из 40 человек с вещами, по-два в ряд растягивалась метров на 50, с конца колонны начала её не было видно. А на папках с надписью ДЕЛО N
у многих была красная полоса: СКЛОНЕН К ПОБЕГУ.
Самым высокопоставленным з/к, которого мне привелось конвоировать, был начальник следственной части МГБ генерал Браверман. Все с приставкой «бывший». Бывший начальник, бывший генерал, бывшего Министерство Госбезопасности. Вскользь о нём упоминают братья Вайнеры в «Евангелие от палача». Когда я только приехал в Чум, лагерь был в основном «политическим». Потом его переформировали для уголовников со строгим режимом. Так вот, в том, прошлом ещё лагере, Браверман был завом не то продуктового склада, не то склада одежды. Был расконвоирован, жил не в зоне, и, хотя носил телогрейку, но черную меховую шапку. Кто-то из начальства его опекал. Я думаю, нас, солдат, он просто не замечал с высоты своего бывшего генеральского могущества. И вот, год или полтора спустя, приняв ночью большой конвой, я сел записывать фамилии заключенных в регистрационный журнал. И вдруг наткнулся на фамилию Браверман. Да, тот самый. Но что с ним сделали эти полтора года лагерей! Если бы не личное дело, никогда бы его не узнал.
Ну, был ещё зам. министра здравохранения Белоруссии; секретарь обкома какой-то из республик Кавказа, но в основном уголовники, уголовники, уголовники.
И те годы я не раз думал, какую бы книгу мог написать писатель, окажись он здесь.
Не мог я предполагать, что появятся книги Шаламова, Жженова, Солженицина. Что Сергей Довлатов напишет свою «Зону» с точки зрения надзирателя, то есть тем, кем по существу был и я.
В 58 году, уже после демобилизации, довелось мне прочесть повесть “Один день Ивана Денисовича”, старца, который сейчас мнит себя если не выше Льва Толстого, то по крайней мере равного ему. Я думаю, эта короткая повесть - самое лучшее его произведение. Поразила меня точность, вплоть до мелочей, с которой описаны лагерь, поведение заключенных и конвоя. Все это взято с жизни, и все автор испытал на собственной шкуре. Прочел я немало рецензий на эту повесть. А вот то, на что ни один рецензент не обратил внимания. Автор четко делит всех, на тех кто внутри зоны, они белые и пушистые, и тех кто их охраняет, все они черные и рогатые.
А куда же делись такие, как литовец Мачкинис? Был полицаем. Арестовал еврейскую семью, маму, папу, дочку. Маму и папу отвел в полицию, тех расстреляли сразу, с дочкой жил несколько месяцев, потом отвел на расстрел и дочку. Или полицай из Украины. Был настолько жесток, что его в 17 лет немцы поставили начальником лагеря военнопленных. Или уголовники, имеющие суммарные сроки по 100 - 120 лет. Или насильники, насилующие в ночь по 4 - 5 женщин. Никого из них нет рядом с Иваном Денисовичем.
Нет у меня и капли того таланта, как у авторов, что я назвал. Кроме того, о событиях надо писать сразу, по горячим следам. За 50 лет все потускнело, потеряло остроту. Единственное, за что я могу ручаться, это то, что все написанное - правда.

2004 - 2005 годы.
Дмитрий : 09-08-2005 04-50-41

Версия для печати

kont


К 60-ЛЕТИЮ ПОБЕДЫ
Повесть "Солдат", часть 3.
Максим не удивился, что видит Марину живой и здоровой. А ведь знал из письма, полученного ещё в начале войны от Василисы, что жену убило молнией.
В августе сорок первого Марина, стоя на табуретке перед входом в хату, подбеливала мазанку. Неожиданно налетевшая гроза, что часто и внезапно бывает в средней полосе России, громыхнула первым раскатом грома, и молния, рассекая чёрное, вмиг насыщенное водой небо, ударила в Марину.
Делали всё возможное в таких случаях, даже по пояс закапывали в землю пострадавшую, «чтобы молния отделилась», но ничего не помогло. Марины не стало!
Василиса писала, что взяла племянников к себе. Пусть у неё ждут отца с войны. Да и куда им деваться? Нет больше родственников-то.
Максим понимал, что сестре жены, ох, как тяжко! У самой пять ртов. Попробуй-ка в одиночку стольких обиходить! Мужа Василисы, Николая, убили лихие люди ещё в тридцать седьмом. Сторожевал на бахче Николай. Народу тогда голодного по России бродило много. Не дал Николай унести с колхозного поля арбузы. Как дашь?! Утром увидят бригадир или агроном и быстро в тюрьму укатают. Да вот беда, люд горячий Николаю попался. Ударили топором, набрали арбузов, в соседнем лесу съели и айда...
Вспомнил это всё Максим, разом напряг тело, вскочил с лавки, к жене потянулся, истосковавшись по её родному теплу. Ан, нет её! Тяжело опустился обратно на лавку, опёрся спиной о стену, почувствовал, как слеза пробежала по скуле.
- О, ты вже проснувся! - появился Чеботарёв. - Йишь кашу. Ось пид лавкой стоить, може не простыла ище, - сунулся вытаскивать котелок. - Там тоби комбат звав. Казав, чтобы к йому явывся, як тильки стимниет!
Максим съел кашу. Хлеб разломил пополам, одну половину сжевал, а вторую завернул в тряпицу и сунул в карман. Посидел в наступающей темноте. Покурил молча с Чеботарёвым. Натянул шинель и пошёл к избе, где расположился штаб батальона.
В сенях пришлось ждать. Часовой Мишка Потапов не сразу пустил в комнату, дождался, когда ушёл политрук.
Комбат сидел за столом, глядя на карту, лежащую перед ним, потрёпанную, оборванную по краям.
- А, сержант! - прищурившись от дыма, узнал майор. - Проходи. Садись, - спохватился. - Как плечо? Болит?
Максим неопределённо махнул головой.
- Значит так, сержант! Ставлю тебе задачу, - начал командир, приглашающе протянув пачку папирос. - Завтра утром, перед рассветом, вы с Чеботарёвым возьмёте пару саней, раненых пятнадцать душ и отвезёте их вот сюда, в город Громов! - ткнул в карту двухцветным остро очиненным карандашом, с одной стороны красным, с другой - синим. - Госпиталь там есть. Останешься с ранеными! Как только заживёт, - кивнул на плечо Максима, - вернёшься в полк! Догонишь где-нибудь...
Максим выслушал, обидчиво опустил глаза, встал, кинул руку «под козырёк» к измятой шапке:
- Есть! Разрешите идти?
Майор видел, что сержанту страшно не хотелось покидать свой батальон. Дрогнула обида в уставном «Есть!».
- Да погоди ты, сержант! Ну некого мне послать больше. Некого! Наступление надо развивать, а у нас... Эхххххх..., - досадливо махнул ладонью. -Сорок человек положили да тяжело раненых пятнадцать. Хорошо, если к утру никто не помрёт. Операция им нужна!
kont : 02-08-2005 16-47-42

Версия для печати

Страницы: Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая


Архив выпусков
Предыдущий месяцАвгуст 2017 
ПН ВТ СР ЧТ ПТ СБ ВС
 123456
78910111213
14151617181920
21222324252627
28293031   
       
Предыдущий выпуск Текущий выпуск 

Категории:
Армия
Флот
Авиация
Учебка
Остальные
Военная мудрость
Вероятный противник
Свободная тема
Щит Родины
Дежурная часть
 
Реклама:
Спецназ.орг - сообщество ветеранов спецназа России!
Интернет-магазин детских товаров «Малипуся»




 


2002 - 2017 © Bigler.ru Перепечатка материалов в СМИ разрешена с ссылкой на источник. Разработка, поддержка VGroup.ru
Кадет Биглер: cadet@bigler.ru   Вебмастер: webmaster@bigler.ru