Bigler.Ru - Армейские истории, Армейских анекдотов и приколов нет
VGroup: создание, обслуживание, продвижение корпоративных сайтов
Rambler's Top100
 

Третий тост

kont


Есть такая профессия: Родину защищать!
«Очень памятной стала для меня боевая операция в провинции Гельмент. Шли на прочёсывание кишлака. Попали под сильный обстрел. «Зелёнка» густая у селения, вот из неё по нам и лупят! Как и положено, связались с командованием и попросили артоподготовку провести. Ми - 8 реактивными снарядами обработали «зелёнку», а батарея миномётная огоньку добавила. Пошли мы двумя ротами на кишлак. Пули вжикают, разрывы грохочут, люди кричат, вобщем, бой идёт нешуточный. Слышу по рации: «Трёхсотый!», это значит - ранили кого-то из наших и, судя по всему, неподалёку от меня. Кинулся по координатам, смотрю, командир взвода Серёга Задорнов на земле лежит, корчится от боли, в ногу его пуля ударила. Сильно разворотило. Вытащил я шприц с промедолом, загнал иглу прямо через брючину лейтенанту. Тут подскочили солдаты, схватили раненого за руки за ноги и вынести попытались. Куда там! Огонь всё такой же плотный. А пробежать-то надо метров двадцать до глинобитной стеночки, которая может стать надёжным укрытием. Пули в дувалах застревают. Только бы добраться! На месте оставаться тоже никак нельзя! Засекли духи, где мы и перенесли шквал автоматно-пулемётный на нас. Ничего делать не оставалось, как всё же подхватить Серёгу и - бегом за дувал. Есть, наверное, Бог всё же! Удалось нам проскочить.
Сидели мы тогда за стеночкой недолго. Объездом добрался к нам БТР с медиком, и через боковой люк сунули мы лейтенанта в машину. Эвакуировали Серёгу. Потом уже я узнал, что ногу он потерял...» - рассказывает полковник Михаил Трубушкин, ветеран войны в Афганистане.
Начал восхождение к высокому воинскому званию уроженец города Изобильного со срочной службы. Через год после призыва поступил в Орджоникидзевское высшее общевойсковое командное училище имени маршала Советского Союза А.И.Ерёменко. Куда только не заносила воинская судьба офицера-мотострелка! Сразу после окончания учёбы в восемьдесят первом году - Киевский военный округ; в июне восемьдесят четвёртого - Афганистан, 122-й мотострелковый полк в Ташкургане, а потом 70-я отдельная мотострелковая бригада в Кандагаре. В восемьдесят пятом году готовил солдат для службы в РА. В той учебке, в Термезе, было пять рот: две автоматчиков и по одной снайперов, гранатамётчиков и пулемётчиков. Всё логично! Кому ж ещё, как не прошедшему войну, готовить призывников к тому, что их ждёт там, за «речкой»! Через три месяца подготовки вместе с обученными солдатами отправлялся старший лейтенат Трубушкин в Афганистан, доставлял до будущего места службы парней и возвращался назад в учебный центр, где его ждал новый призыв.
Потом три года, уже будучи капитаном, в ГДР «закрывал» дорогу Гамбург - Западный Берлин в деревне Олимпишесдорф и Айзенахский проход в Тюрингии. Делалось это на случай прорыва условного противника из ФРГ.
В девяносто первом году пришлось регулировать движение автоколонн через территорию Польши, когда наши войска уходили из Германии.
И тут судьба улыбнулась Михаилу Владимировичу, поскольку удалось вернуться в родное Ставрополье. Служил в Ленинском РВК краевой столицы и в краевом военном комиссариате. С февраля 2000 вновь в «горячую точку» по декабрь 2003 года, пришлось быть начальником отдела военного комиссариата Чеченской республики.
И вот сегодня, когда исполняется 16-я годовщина окончания вывода ограниченного контингента советских войск с территории Афганистана Михаил Владимирович делится воспоминаниями о личных вехах той войны.
«Всегда переживаешь, как-то встретят на новом месте службы? Всё-таки новый коллектив, свои дружеские спайки, и потом, прибываешь-то «необмятым», необстрелянным, а тут мужики не первый месяц, а то и год, из боевых операций не вылазят! Ничего. Обошлось всё. Приняли нормально. Каждый из офицеров старался подсказать, рассказать о войне, помочь решить возникшие проблемы. Так что быстро влился в коллектив, а после участия в нескольких боевых операциях чувствовал себя равным среди равных. Особенно, в период становления, помогли офицеры штаба полка подполковник Дворников (ныне живёт в Волгограде) и майор Хватов, который оказался моим земляком из Благодарного и теперь, вот уже более двадцати лет, нас с ним связывает крепкая мужская дружба. Кстати, приближающийся праздник 23 февраля будем отмечать вмест: уже логоворились!
Через несколько месяцев мне несказанно повезло. В Ташкенте было назначено совещание партийно-комсомольского актива, которое проводил маршал Соколов, ну и делегатом от нашего полка назначили меня. Как всегда, всё делалось в последнюю минуту. Утром получил задачу убыть в столицу Узбекистана, а уже после обеда ступил на мирные улицы. Таким образом, у меня выкроился свободный день до совещания и целых два - после него. Пошёл на телеграф и позвонил домой, сообщил, что я в Союзе и очень хотел бы повидаться с женой. На следующее утро моя Танюша прилетела!
Офицеры-делегаты из других частей удивлялись, мол, что, мы вместе с женой служим? Так что своеобразный отпуск тогда у меня получился.
Операция в Гельменте запомнилась вот почему.
Шли мы двумя направлениями: с воздуха вертолётами двумя эшелонами по сто человек, остальной личный состав батальона - по земле на БТРах. Жара стояла невероятная, больше пятидесяти градусов. Я тогда возглавлял второй эшелон. Смотрю, одному солдату плохо стало. Что делать? Команда к выходу уже отдана, а его бедного аж выворачивает от рвоты. Принял решение оставить солдата в расположении части. Куда тащить парня? Операция длительная, на месяц уходили.
Десантировались в заданном месте. Задачу выполнили успешно и, кстати говоря, сразу после десантирования взяли в плен душмана. На фотографии видно - за нами сидит, пригорюнился. А я слева на снимке. Это на привале нас сфотографировали. И второй снимок, раз уж о фото заговорили, это тоже с той операции Гильментской.
Так вот, боевые действия идут своим чередом, я уж и думать забыл про того заболевшего солдата. Надо сказать, что вертушки снабжали нас регулярно и питанием, и ГСМ, даже парикмахер один раз прилетал постричь, побрить, а то заросли в горах. Да. Вобщем, прилетела однажды «вертушка», выскакивает из неё солдат тот самый, подбегает ко мне и докладывает, что прибыл из санчасти для продолжения службы. Меня так это поразило! Ведь мог спокойно отлежаться в лазарете, никто бы слова не сказал! Однако, едва оклемавшись, парень договорился с командиром «борта» и к нам на боевые рванул. Что тут скажешь! Чувство долга всегда было присуще русскому солдату!
Ещё один случай запомнился. Только уже в Грозном это было в марте 2000-го. Расположились мы на территории ДРСУ, поскольку здание республиканского военкомата было разрушено. Установили палатки, стали жизнь налаживать. Но для нормальной службы нужен порядок, поэтому стали расчищать завалы мусора, обломки кирпичей, камней. Неподалёку от нашей передвижной радиостанции стояла огромная металлическая ёмкость. Уж для чего она служила в мирное время, трудно сказать. Хорошая такая ёмкость, толстостенная, только вся во вмятинах от осколков и в дырках от пуль. Командир дал задание водителю ГАЗ-66 зацепить ёмкость тросом и выволочь на свалку. То ли дня не хватило солдату, то ли забыл, то ли поленился шофёр, только ёмкость осталась на месте. Командир пригрозил утром разобраться и наказать солдата. Но, как говорится, утро вечера мудренее!
Около полуночи начался обстрел нашей территории. Солдаты взвода охраны открыли ответный огонь. Мы, с полковником А.Литвиненко (сейчас он во Владикавказе живёт), находились у той самой радиостанции, докладывали обстановку вышестоящему командованию. Вдруг, сзади раздался чудовищный грохот. Аж звон в голове поднялся! Попадали на землю. Автоматы на изготовку. А на улице стрельба!
Постепенно всё стихло.
А утром выяснилось, что бандиты стреляли из подствольного гранатомёта в радиостанцию, да промахнулись. Граната в ёмкость упала, и та приняла на себя все осколки.
Мы разыскали ленивого водителя и не знали, чем его отблагодарить, ведь ёмкость эта находилась всего в пяти метрах от радиостанции, а радиус поражения разорвавшейся гранаты до тридцати метров...»
За все годы службы ни тени сомнения не возникало у Михаила Владимировича в правильности выбора профессии. Никогда. Ни разу.
Перед отправкой в Афганистан он прямо сказал жене, куда придётся ехать. Понятное дело, что радости эта новость не вызвала, - ведь двое девчушек уже было в семье Трубушкиных, да и с квартирой вопрос всё не решался. Жена, проводив мужа на войну, вынуждена была переехать в Орджоникидзе и ждать. Плакала в одиночку и ждала. Также было и в период службы мужа в Чечне. Ещё долгих четыре года.
Что до Михаила Владимировича , то по поводу собственной судьбы любит он цитировать слова одного из героев кинофильма «Офицеры»:
- Есть такая профессия: Родину защищать!
От себя же добавляет:
- А удел жены - уметь ждать солдата!
И в его словах нет ни позы, ни красивости, а только констатация фактов и реалий военной службы.
Из большого количества наград, прикреплённых к кителю офицера, назовём лишь несколько: орден «За службу Родине в ВС СССР» III степени, орден «За военные заслуги» и медаль ордена «За заслуги перед Отечеством».
Значит, в словах полковника, которые кто-то сможет назвать «громкими», есть только правда!
kont : 11-02-2005 10-08-45

Версия для печати

kont


Глава 2. ОЧЕРЕДЬ
Хорошо возвращаться домой с войны. Приятно покачивает на рельсах вагон, весело и сладко стучат на стыках колеса: домой, домой, домой! Или еще веселее на отдельных участках: жив-жив. Жив - жив! Хорошо остаться живым, курить сигарету в тамбуре, болтать с попутчиками. Досадно, что особенно рассказать им нечего. Разве что про постоянный страх и жуть, что могут убить, а так... война и война. Что в ней может быть интересного? Это, наверное, есть что рассказать летчикам, танкистам, саперам, а у пехоты почти два года одно и то же. Побежал, упал, перекатился, дал очередь, еще очередь, вскочил, пригнулся, побежал, упал, ну и так далее. Очередь, очередь, очередь - успевай только магазин сменять - и снова очередь, очередь, очередь. В моджахедов, в тебя, в моджахедов, в тебя. Мины, пустыня, скалы. Скалы, пустыня, мины. Писатель, может быть, сумел бы что-то описать. А солдат... Кощунственно звучит, но однообразна война в Афганистане. Побежал, упал, перекатился, очередь, очередь. Ну гранату кинул. Хочется рассказать о войне, а не получается. Попал ты - выполнил боевую задачу - остался жить, кто знает, может, и награду получишь. Попали в тебя - семья получит «груз-200». Нехитрая штука война для солдата. Ее всю можно в десятиминутный разговор пересказать, объяснить. Истрепанные, доведенные до предела нервы - это от желания выжить. Появившаяся в двадцать лет боль в сердце - от переживаний, гибели товарищей, неутоленного чувства мести и незнания, кому ты должен мстить: им ли, духам, или тем, что по другую сторону Кремлевской стены. А как?! Вот и тянет струны нервов на холодные, стальные колки острых спиц, изредка, но все чаще вонзающихся в сердце. Раны - от душманской очереди. Настигла, достала очередь за четыре месяца до благословенного дембеля. Ранение серьезное, но не смертельное. Пропороли бок три пули, выпущенные духами из автомата Калашникова. Что ж, хорошее наше оружие. Это уж делать мы научились. Врачи сказали, чуть правее, чуть левее - и наповал уложили бы. Говорят - повезло! Хорошенькое везение. Ранение - это не маминых пирожков пожевать, хотя, с другой стороны, могли убить. Запросто. А как жить-то хочется в двадцать лет! Только вот насчет маминых пирожков придется потерпеть. Продырявленные, сшитые кишки только-только начали подживать, поэтому еще с годик пробавляться кашами, сидеть на диете - так это назвал хирург, оперировавший Бориса и присутствующий на врачебной комиссии, которая комиссовала рядового Суржикова из рядов Советской армии. Потом понемногу можно будет есть и обыкновенную пищу. Никогда не знал Борис, что пища есть мягкая: кефир, сметана, яйцо, масло, каша и грубая или твердая: пироги, борщи, мясо и все остальное столь же грубое, но чертовски вкусное. Так что, если все будет в порядке, года так через три можно будет и шашлычком с винцом побаловаться. Да разве в этом дело?!
Главное - живой!
Главное - домой.
Курить бы поменьше. Тем более врачи запретили. Да очень уж дым сигаретный помогает смягчить волнение. С каждой минутой ближе и ближе, ближе и ближе - в такт колесам - дом, мама, отец. Как там? Что изменилось за два года?
В письмах родители рассказывали, что все хорошо, но как же они могли написать солдату плохие вести?! Из писем другим ребятам из роты Бориса от родных, друзей и девчонок тоже мало что понятно. Горбачев проводит перестройку, все надеются на окончание войны. Да и офицеры толковали о скором выводе войск. Часто в разговорах обсуждали, что сильно изменилась жизнь в Союзе. Кто говорит - в хорошую сторону, кто - в плохую. Непонятно. Вот и попутчики жалуются на трудности. Ладно, разберемся. Солдата, едущего с войны домой, да еще и с медалью «За отвагу» и двумя нашивками на груди: желтой и красной, - разве могут испугать гражданские трудности?!
Крепитесь, родители, ваш помощник едет. Еще сутки - и дома!
Нет, не заснуть. Может, еще сигарету? Все равно не спится. Сердце, правда, разнылось. Ничего, курить можно бросить. Придется.
Еще одна иголочка покалывает, покалывает. Ведь дал же себе слово не вспоминать об этом. Что же такое, не вспоминал, или думал, что забыл обо всем. Эх, Лера, Лера, Валерия! Девчонка с таким именем для их городка - уже редкость. Неожиданно для Бориса сдружились еще в девятом классе, а на выпускном бале вспыхнула любовь. Бессонница, ночные прогулки, нежные слова, отшибающие память поцелуи и, как высшая точка наслаждения друг другом, ночь перед отправкой в армию. Прошло два года, а Борис полностью помнил, ощущал пальцами, губами, всем телом чуть вибрирующую под его ладонью кожу Леры, ее плоский живот, вытянутые бедра, маленькую острую грудь, теплые терпкие губы, безумные горячие слова и неожиданно прохладные упругие ягодицы. Что уж там лукавить, все время помнил, только год назад приказал себе вычеркнуть из памяти заветное. Валерия сама написала, что в институте на вечере познакомилась с молоденьким лейтенантом-моряком и теперь выходит за него замуж. Жить и служить они будут во Владивостоке. Вот так!
Покурим. Врачи в госпитале говорили, что на сытый желудок курение не так вредит, как натощак. Да после еды и кишки не так сильно болят. Неловко из термоса горячую манную кашу наливать и есть. Свиду - здоровенный парень - и манная каша. Смешно!
С попутчиками повезло. Понимают. Пока выходил, в термос масла добавили. Действительно, кашу маслом не испортишь! Вкусно. Добрые люди. Рассказывают, что с продуктами тяжело, а сами наперебой предлагают поесть то, что с собой в дорогу взяли. А узнали, что нельзя, - вот потихоньку масла добавили. А говорили, что со сливочным совсем плохо. Видно, подействовало, что из Афгана, что ранен. Неудобно, но не отбавлять же теперь. Борис смущается, да и люди своей душевности стесняются. На его «спасибо» лишь недоуменно кивнули. Все-таки хороших людей много! А то, что вот на кашах посидеть придется, не страшно. Может, даже и хорошо. На продуктах сэкономим. Вот так родителям и сказать. Отшутиться по поводу развороченного живота. Не хватило Борису духу написать, что же с ним действительно произошло, отписался легким ранением, а почему комиссовали? - так до дембеля ж меньше месяца осталось, что ж государственные денежки переводить на перевоз солдата в даль такую, а потом обратно.
Эх, ладно, сердце сердцем, а все-таки еще сигаретку.
Промелькнули за заплаканным осенним окном тамбура домики. Уютно светятся в окнах огоньки. Из поезда все кажется игрушечным: и деревья, и мосты. Даже города, когда проезжаешь, многоэтажки, стоящие неподалеку, как ненастоящие. Вот эта, что сейчас промелькнула, как две капли воды похожа на его родной дом.
А эти полустанки! Какая прелесть! Жизнь бьет ключом! Уютные такие, родные. Как велика земля, какие разные люди. После уже ставшего привычным Востока, пестрого и шумного, но такого враждебного, живущего своими традициями, непонятными обычаями, как приятно видеть Родину. Все понятно. Станционные смотрители, здания вокзалов, с их толкотней и суетой, подвыпившими носильщиками и строгой дорожной милицией. Если остановка пять-десять минут, а то и все пятнадцать-двадцать, сколько удовольствия можно получить на одних только привокзальных базарчиках! Пройти, прицениться, повдыхать вкусные запахи вареной картошки, обильно политой пережаренным салом с луком, соленых крепких огурчиков с прилипшими к ним листочкам смородины, маринованных грибков, заманчиво поблескивающих из банок, сильно просоленной рыбы, истекающей жирком в газетных листах. Кое-где мужики успевают разжиться самогоном или дешевым вином, и в вагоне начинается небольшое пиршество. Люди угощают друг друга, словно торопятся растратить за время дороги все доброе, что в них есть и что глубоко спрятано в большинстве из них в повседневной, серой жизни.
Борис с удовольствием бродил по рядам импровизированного базарчика, молча осматривал кулинарные прелести русской земли, едва слышно вздыхал и уходил в вагон. Даже если и мог бы употреблять все эти забытые разности, то купить-то все равно не на что было. В кармане тоненькой пачечкой сжались чеки, а с дембельского червонца, что положен по истечению срока службы, здорово не разгуляешься. Хорошо еще в Ташкенте обменял сколько-то чеков, чтобы доплатить за билет в плацкартном вагоне. Проезд солдату до места службы и домой положен бесплатный, но только в общем вагоне. Да и поехал бы в общем, только побоялся, что в толчее той можно повредить раненый живот. Так и ехал. В ресторане договорился с сердобольной старушкой-посудомойщицой, и та за его дембельский червонец варила ему раз в сутки жиденькую манную кашу.
На одной из станций в здании вокзала Борис накупил на оставшийся полтинник газет и теперь читал их взахлеб, пытаясь проникнуться, понять новую жизнь. Со всех страниц в лицо ему кричало какое-то, вроде бы и старое, но все же новое слово «перестройка», рядом - Горбачев. А что это такое, никак не мог понять из скользких газетных статей. Вроде бы даже смело написано, какой-то хозрасчет, безалкогольные свадьбы, кооперативные кафе, но что к чему совершенно не понятно. Вот и об Афгане. Не, об этом лучше не надо. Чувствуется одно, что кругом проблемы, проблемы, проблемы... Но сдвиг какой-то произошел. Лишь бы не по фазе. Борис улыбнулся, вспомнив любимую присказку командира роты. Итак, сдвиг произошел. Теперь-то уж точно страна заживет богато и счастливо. Ты смотри, фермеры появились, готовы страну накормить своим трудом. Ух ты, какие перемены! Пока в газетах, потом и в жизни.
Отношения с Америкой потеплели, смягчились. Видимо, и правда, скоро войска из Афгана выведут. Ох, скорее бы! Сколько ребят еще могут погибнуть или, наоборот, могут быть спасены! За последний год потери, потери и потери, конца и краю им не видать. Сколько горя в семьях! Какие ребята гибнут! Да и искалеченных молодых парней в Союз вернулось несчитано-немеряно. Как и кто они теперь?
Восемнадцать - двадцать лет. Могли бы трудиться, семьи создавать, детишек сколько появилось бы! И опять сердце стукнуло болезненно - эх, Лера, Лера, Валерия! Темнеет за окном. И теперь вроде и не окно это, а зеркало. Ой, на себя лучше не смотреть, за дорогу оброс сильно, да и бриться нечем.
Поезд устало подтянулся к перрону и, протяжно фыркнув, остановился. Борис подхватил свой вещмешок, перекинул через руку шинель, тепло попрощался с попутчиками, прикрыл локтем живот, чтобы не толкнули в кипении людей, вышел из вагона и пошел через здание вокзала к остановке автобуса.
Изменился город. Стал не такой зеленый, может быть, из-за осени, и грязный какой-то. Все равно - яркий и родной. Люди красивые А девчонок сколько! Во, цветник! Учащенно забилось сердце, заколотилось, натыкаясь на острые иголочки. Перехватило дыхание от прилива радости. Жив! Дома!
Здравствуй, мама! Здравствуй, папа! Наконец-то добрался! Поседели-то как! Морщин прибавилось. Ну, не плачьте, мам, все будет хорошо. Па, ну скажи ты ей!
Уже за первую неделю Борис стал приходить в себя. Отоспался, повидался с друзьями. Говорили, наговориться не могли. Обо всем. Все новости перебрали. Кто из одноклассников куда попал, чем занят. Какие события произошли. Конечно, говорили о войне. Но больше как о службе в армии, чем о том, что было на самом деле. Порассуждали.
- Помнишь, Боря, на классных часах учитель говорил, что не может быть хорошего без плохого, - горячился заводной «философ» Юрка Бабич - третейский судья всех школьных недоразумений. - Не может быть только один цвет. Будет ночь - будет день. Не может быть только одно зло! Обязательно должно быть добро.
Юрка успокаивался, замечая, что собеседники прислушиваются к нему, закуривал и продолжал развивать свою мысль:
- Ранили тебя, Борька, - плохо, конечно, но ведь ты уже дома. Не ранили бы - еще полгода в Афгане, могли бы и убить. Вот и выходит парадокс. Душманская очередь жизнь тебе спасла!
- Черт! А выходит, что так, - соглашался Борис.
На душе было светло и радостно. В приемной комиссии института приняли его документы на подготовительный факультет. Занятия там начинались в декабре. Сейчас только конец октября. Устроился на временную работу в бригаду отца, даже станок токарный его же дали, на котором до армии успел поработать.
Но и еще не поэтому сладко ныло сердце. Получил вчера письмо от Леры, Леры, Валерии. Не срослось, не сложилось у нее с моряком, вот и едет домой, а Борису кажется, что к нему. Но письмо-то прислала. Значит, и к нему тоже.
- Борюшка, сынок, что-то приболела я. Приготовить приготовила, хотела уже и стол накрывать, а масла нет. В магазин хотела пойти, да что-то ноги отказывают. В очереди мне не выстоять, - просительно смотрела мать на сына. Может, ты сходишь? Как себя чувствуешь, сынок?
Очередь была огромная, страшная, серая, хмурая и злобная, как пыльная извилистая дорога в Афганистане. Борис присвистнул. Часа три стоять. За чем очередь? За чем, за чем! За маслом! А вот рядом - люди ждут, когда колбасу привезут. Дальше там, видишь, народ за водку бьется. Борис прикинул, нет, уходить нельзя, место займут.
Через час ожидания заныли ноги, запекло в боку. Отойти покурить? Только недалеко и ненадолго. Вроде бы уже машину разгружают. Сколько? А черт его знает! Если в пачках, то через полчасика начнут продавать. Если на развес - то через час, а то и поболе. Скажи спасибо, что вообще привезли!
Опять курить? Да что тебе не стоится! Мы уже в возрасте, стоим, а тебя, молодого, ноги не держат. Молодежь такая дохлая пошла! Меньше бы курил. Да. Работать не хотят, шляются по городу. Стой, не дергайся. Мы тут с утра стоим - и ничего. А тут, смотрите, только подошел - и сразу хочет!
Словно искра попала в пороховой погреб. Перекошенные злобой лица, гневные несправедливые слова о молодых. Шел бы работать! На заводах рабочим дают по килограмму масла на месяц. Не нравится, не стой! Ишь, какие! Да все без очереди норовят. Наглые.
Объяснять? Рассказывать о ранении? О том, что от захлестнувшей волны негодования сердце начало пощипывать стальными кусачками? Нет.
Уйти? Глупо. Тем более вот уже и продавать начали. Ох! Очередь сломалась, смялась, скомкалась в единую потно-багровую кучу. Стадо разъяренных зверей без единой капли разума в глазах. С ревом, криками, матом. Ах! Притиснули к самому прилавку. Был последним, стал одним из первых. Но больно как печет в боку, больно как! Ладно, купить - и быстро домой. А, вот в чем дело! Привезли гораздо меньше, чем ожидалось. Хватит немногим, вот остальные и поперли. Обидно, если не достанется. Да и есть тогда что? У продавщицы только в лице и осталось что-то человеческое. Стыдно, но что делать?
- Девушка! Мне только пачку. У меня под расчет, - потной ладонью протянул Борис мятые деньги и талон на масло. - Мне нельзя не купить. Я ранен в Афгане, мне надо...
О-о-о! Как заревели! Боже! Что кричат-то! Да нет, вы то не посылали. ...Где бы это я рожу наел? Лоб здоровенный? Хам? Да как же без очереди? Очереди-то нет! Ударили? Кто это в спину так больно двинул? Сколько злобы! Скорее, скорее отсюда. Спасибо, девушка! Пропустите. Да пропустите же! Нет, не любовница она мне. Просто человек... Пропустите-е-е...
Невдалеке от магазина, на лавочке сидел Борис. Мокрый от холодной испарины, с закрытыми глазами, посеревшим лицом. Надо быстрее домой. Обедать. Через два часа на смену. Как там мама? Где же масло? Лера, Лера, Валерия...
Из подъехавшей «Скорой помощи» вышел немолодой врач. Осмотрев Бориса, приказал:
- Носилки!
- Что, в третью городскую? - спросил водитель.
- В морг. Похоже - инфаркт.
- У такого молодого? - без всякого удивления буркнул шофер, разворачивая машину на проспект.
- Наши очереди кого хочешь в могилу загонят, - устало проговорил врач, выворачивая из мертвых пальцев Бориса добытую в его последнем бою пачку сливочного масла.
Сергей Скрипаль, Геннадий Рытченко
kont : 08-02-2005 10-57-51

Версия для печати

kont


Повесть "Контингент", часть 3 "Бача", глава 1. "Невдалый"
Задиристый, белобрысый, маленького роста Игорь был первым забиякой и драчуном во всей школе. Стонали учителя, завуч, директор, побитые и униженные ученики. Усталая мать Матрена Карповна, старая, седая, неграмотная уборщица в школе только и слышала от педагогических работников: «А ваш...», «А Игорь...», при этом она съеживалась, становилась еще меньше ростом и худенькой ладошкой прикладывалась к сердцу. Директор беспомощно разводил руками. В колонию - мал. Да и драки обычные, мальчишеские, не уголовного характера. Считались с тем, что мать растит Игоря одна, да и уборщицы в дефиците. Тем более что Матрена Карповна, чтобы хоть как-то реабилитировать себя и своего сына, со все большим старанием наводила порядок в школьных туалетах и коридорах, натирая до блеска старые стены и битый кафель с раннего утра до поздней ночи.
Дома Игорь получал нагоняй. Мать, пряча раздрызганные ботинки в шкаф, наказывала домашним арестом и горько вздыхала, хватаясь за больное сердце: «Невдалый, был бы отец, ужо всыпал бы ума через задницу. Сладу с тобой никакого! Вот вышибут из школы дурака, куда пойдешь?!» - и тихонько плакала при этом.
- А чо? В ПТУ, пойду, ясное дело, - зыркая исподлобья глазами, огрызался Игорь.
Дожидался того момента, когда мать уйдет на кухню или на рынок за жалкими продуктами, своим, давно уже подобранным ключом открывая шкаф, доставал ботинки и мчался на улицу к дружкам, с которыми и покурить, и подраться, и деньжат у киношки «Октябрь» у тех, кто потрусливей, натрясти.
В ПТУ.... Как светлого дня ждали, когда закончит он восьмой класс. Все сделали для того, чтобы не остался в девятом, к тому же и на второй год оставался дважды: в пятом и седьмом.
На одногодичном обучении в ПТУ Игорь развернулся во всей полноте своей натуры. Теперь уже стонали мастера, весь курс, район, в котором находилось ПТУ, и появилась непременная спутница - финка в рукаве засаленного пиджака. Игорь изменил внешность: оброс длинными волосами, стал носить широченные клеши, украшенные по вырезам разноцветными маленькими лампочками, включающимися вечером от батарейки в кармане. Стал выпивать - когда сколько. «Под настроение, - как он сам говорил. - А чо?».
Однажды случилась страшная драка с соседним ПТУ.
...До суда дело не дошло. Военный комиссар в разговоре со следователем пообещал через неделю забрать пацана по призыву и посодействовать тому, чтобы попал Игорь в самую горячую точку...
- Невдалый, - горько плакала Матрена Карповна. - Не посадили, так ведь убьют дурака-то, достукался, дубина!.. - и нежно гладила сухими пальцами затылок с непокорными коротко остриженными волосами.
- А чо! - вскидывался Игорь. - И в тюрьме люди сидят. А в Афгане дак вообще - орден заработаю, в люди выбьюсь, небось все и простят.
...Связанному Игорю не выкололи глаза. Он видел, как духи, радостно гогоча, подбадривали выкриками молодого, лет шестнадцати мальчишку, когда он отрезал Шурке Сычеву половой орган и ему же, еще живому, засовывал его в разжатый тем же кинжалом рот, полный крови и каши из битых зубов. Потом самый старший из банды, взявшей в тяжелом бою блокпост, притащил ржавую двуручную пилу, перепилившую многие кубы сушняка и досок в зимние холода, что согревали наших солдат, вырываясь ясными языками огня из тесной буржуйки.
- Сожгут, суки! - подумалось Игорю, - вот щас, дров напилят и сожгут к ... матери, - и прикрыл истерзанные увиденным глаза.
Но нет, не собирались духи ни пилить, ни тратить столь драгоценное для Афганистана топливо. Они, начиная с линии ягодиц, распилили на две части извивающегося под навалившимися на него горячими вражьими телами Гришу Скобина. Стонали мученической смертью погибавшие ребята, потихоньку с ума сходил все видевший, крепко связанный за локти, обгадившийся от ужаса Игорь.
Из обрывочных знаний афганского языка да по ломаному русскому догадывался Игорь сквозь горячечный красный гул, что обращается этот гадский голос к нему:
- Смотри, шурави, смотри внимательно, расскажешь, что видел. Аллах тебя выбрал, живой останешься, всем расскажешь, что видел. Скажи, чтобы убирались с нашей земли, другим - страшнее смерть сделаем. Не мы, так наши дети! - и духи при этом, горделиво цокая языками, тыкали пальцами в молодого парня, чудовищно окровавленного, с широкой улыбкой. На груди молодого духа висело два ожерелья. Одно цветного бисера, видимо, надетое на шею матерью «На удачу, бей неверных!» - другое... другое... На другом были нанизаны, как сушеные грибы, уши. Человеческие уши. И не было секрета чьи, потому что в ожерелье тут же были добавлены новые, сочащиеся кровавыми бисеринками.
Вдалеке уже раздавалось раздраженное тарахтенье «вертушек», запоздало пришедших на помощь вырезанному блокпосту в приграничном с Пакистаном кишлачке. Мощно рвались на окраинах погибающего селения первые снаряды - НУРСы, когда молодой душман наклонился над Игорем, разрывая на нем штаны для бесчестья мужского, для надругательства. Ярко взметнулся разрыв за близким дувалом, как раз тогда, когда Игорь нащупал за спиной у края бетона блокпоста невесть откуда попавшую туда гранату и сжал ее слабой обескровленной рукой. Дух, торопясь завершить дело, чтобы успеть за уходившими старшими товарищами, наклонился опять над Игорем, и цветной бисер и сушеные раковины ушей ткнулись солдату в лицо, и, резко развернувшись всем телом на месте, ударил Игорь слабой рукой с гранатой прямо в висок афганскому мальчишке, разом обмякшему и обнявшему шурави. Игорь еще успел дернуть кольцо и швырнуть в спины духов, но подвела неловкость стянутых локтей, да мешавшее тело то ли убитого, то ли без сознания лежавшего на нем. Упала спасительная граната рядом с ногами Игоря... Взрыв... Забытье...
Обе ноги и левую руку отняли в госпитале. Долго проходил курс реабилитации и привыкания к новому способу передвижения - на красивом, блестящем никелем кресле с маленьким электрическим моторчиком, включая пальцами рычажки на правом подлокотнике из мягкой кожи.
Чин чином доставили к матери, наградили обещанным орденом Красной Звезды за солдатский подвиг и... забыли. Да ладно только о нем, об Игоре, забыли. Наверное, в спешке забыли оставить ему то замечательное заграничное чудо с блестящими колесами. Теперь Игорь передвигался на тележке, что притащила соседка - тетка Марья, раньше отчаянно ругавшая соседского мальчишку за его проделки и проказы. Теперь же она, потихонечку причитавшая и плачущая, достала из глубин кладовки и притащила наследство, оставшееся от мужа, забулдыги и пьяницы, железнодорожника Степана, давно уже умершего, - деревянную тележку. Обучался Игорь ремнями пристегивать култышки ног и с помощью деревянного «утюжка» отталкиваться от ставшей вдруг близкой земли. Вся сложность была еще в том, что управляться нужно было одной рукой, перебрасывая руку то влево, то вправо, делая при этом одинаковой силы толчки, чтобы не юлить, не дергаться по асфальту, а ехать «прилично», ровно.
На два-три вечера приглашали в родную школу пионеры. Но Игорь, начиная рассказывать, за что получил орден, волновался, впадал в истерику и невменяемо кричал в торжественный зал, потрясая истертым «утюжком»:
- Вы... Вас... Долг, вашу мать...
И приглашения прекратились, тем более что в последний раз в школе Игорь запустил в портрет Горбачева «утюжком», прорвав его наискосок, чем вызвал неслыханный переполох в маленьком городке и скандал в райкоме своими словами, обращенными к очередному генсеку:
- Может быть, и ты меня туда не посылал?..
Металась почерневшая от горя мать, выручающая, забирающая сына из вытрезвителя:
- Невдалый, опять дел натворил...
- А чо! Я ветеран, заслужил!
Игорь опускался и спивался.
Тихо сидя на своей тележке, ждал в углу пивной, пока оставят на столах недопитые кружки, подкатывал ловко к столикам и сливал недопитки в одну. Бывало, какой жальчивый мужик наливал стакан портюхи, бывало, и водка перепадала. Насосавшись, вкривь и вкось, словом «неприлично», как он сам называл свою пьяную «походку», катился Игорь по тротуару и громким треснувшим голосом орал:
- На два отрезка разрезал жизнь мою холодной острой бритвой Гиндукуш..., - или еще чаще:
- Батальонная разведка, мы без дел скучаем редко,
Что ни день, то снова поиск, снова бо-о-о-о-й...
Его не трогали - калека. Лишь сочувственно смотрели вслед. Дома мать отстегивала его бесчувственное тело, легко поднимала укороченного своего ребенка и, плача, укачивала его на коленях, сидя на старой металлической кровати.
Вызывающий отвращение и брезгливость видом и запахом Игорь перекочевал на железнодорожный вокзал. Собирал бутылки, опять же допивал из них, сдавал приемщику со служебного входа, для скорости не по двенадцать, а по десять копеек, покупал дешевое вино и напивался, глуша, заливая страшную, не утихающую боль души, притупляя картину пыток, сотворенных над его товарищами и над ним, вечно стоящую перед глазами.
Если день был удачным, хмель притуплял, глушил воспоминания. Если охмелеть не удавалось, Игорь не покидал вокзал, пока не получалось «настрелять», выпросить мелочи на «бормотуху».


* * *
...Из подошедшей электрички вывалила «компаха» и, брякая награбленными в ночных вагонах медяками, цепочками и заклепками на кожаных штанах и куртках, направилась к зданию вокзала. Парни были не местные, и для них это было развлечением, полнотой жизни, удальством и ухарством. Молодые, лет по пятнадцать-шестнадцать, с волосами-гребнями на прыщавых выбритых головах, они никого и ничего не боялись - уверенная в своей силе стая шакалов, которая иногда нападает на льва.
Для Игоря день был неудачным. До самой ночи не удалось захмелеть. Так, жалкие полстакана «Осеннего сада» обломились у Сереги-грузчика. И покатил Игорь навстречу приехавшим парням.
- Эй, молодые! - крикнул он, торопясь догнать уходивших в вокзал парней. - Да погодите, пацаны! - еще громче закричал Игорь.
Они обернулись удивленно и, радостно гогоча, кольцом обступили сидящего на тележке Игоря.
- Гля! - радостно заорал один из них. - Обрубок! - повел глазами на друзей, чувствуют ли весь юмор ситуации. - Он еще и говорить умеет!
Компания заржала. Затлели огоньки папирос, по обезлюдевшему перрону потянулся приторный запах анаши. Игорь жадно сглотнул слюну:
- Пацаны, дайте «косячок», так, «догнаться» разочек по старой памяти! - сквозь пропитое сознание рвалась гордость, но давило его ожидание возможного скорого кайфа.
- Пош-ш-шел ты! - надвинулся на него главарь компании. - Кто тут тебе молодой, а?! Где ты тут, обрубок вонючий, пацанов увидел?
Глубоко затянулся из «штакетины» главарь и, нагнувшись, выпустив струйку маслянистого дыма прямо в лицо Игоря, уже спокойным, но с глубоким глумлением в голосе спросил:
- Мослы-то свои где кинул?
- Там, где ты, ссыкун, был бы тише воды, ниже травы, - все же выплеснулась ярость инвалида.
- Ссыкун, говоришь? Может быть, ты и прав.
- Во, дает! - зашлась в кривляющемся хохоте компания. - А ну, Дюдя, опохмели его!
Главарь ухмыльнулся, не торопясь выпрямился, расстегнул молнию кожаных обтягивающих штанов, и Игорь почувствовал, не сразу поняв, что в лицо бьет вялая струя мерзкой мочи, норовя попасть ему в сжатые губы, в глаза.
- Га-га-га! - разнеслось радостно по ночному перрону.
- Вот ты и «догнался», обрубок! - глумилась кодла. - Не борзей, урод, вежливо разговаривать с людями надо. Чо, мама не учила, что ли?! А то ссыкун, ссыкун...
Главарь, застегнув ширинку, наклонился к Игорю и негромко сказал:
- А теперь вали отсюда, козлина, если вообще когда-нибудь «догоняться» хочешь.
На доли секунды яркой ослепляющей вспышкой, осветившей небольшую площадку в афганских горах, со зверски замученными офицерами и солдатами блокпоста, с твердым шероховатым бетоном под спиной, с ребристой гранатой, зажатой в слабой ладони, полыхнуло Игорю в глаза свесившееся с шеи главаря бисерное ожерелье, повешенное на его шею «для понта», черт его знает, чьей сучьей рукой... На доли секунды... Но этого хватило для того, чтобы Игорь увесистым новеньким «утюжком» сильно двинул подонка в висок.
На допросе у следователя парни, подрастерявшие гонор, дали показания, где, как, каким образом раздобыли бензин. Фотографии заживо сожженного Игоря, подвешенного проволокой через толстую ветку огромного тополя в привокзальной лесополосе за уцелевшую руку, произвели на них сильное впечатление. И все же основную часть вины они пытались переложить на мертвого главаря Дюдю, анашу, неприязнь к бродягам нищим и постоянно подчеркивали свое несовершеннолетие. Когда следователь пытался вызвать в них хоть какие-то человеческие чувства и сказал, что Игорь был искалечен на афганской войне, один из кодлы как-то буднично сказал то, что частенько слышал от других:
- А чо! Мы его туда не посылали!
...Пронзительно-хриплыми волнами плыл над городом голос Розенбаума:
- В Афганистане, в «Черном тюльпане»...
Под скорбное сопровождение тех слов несли короткое изуродованное Афганом и кодлой тело воина-интернационалиста Игоря Мухина в маленьком, несерьезном каком-то, закрытом гробу. Перед гробом несли несколько алых подушечек с наградами, а за гробом, еле передвигая ноги, вцепившись друг в друга птичьими с синими венами руками, шли две пожилые женщины - мать, Матрена Карповна, и соседка, тетка Марья...

Сергей Скрипаль, Геннадий Рытченко.
kont : 31-01-2005 12-31-07

Версия для печати

Страницы: Предыдущая 4 5 6 7 8 9 10 11 12 13 14 Следующая


Архив выпусков
Предыдущий месяцАпрель 2017 
ПН ВТ СР ЧТ ПТ СБ ВС
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
       
Предыдущий выпуск Текущий выпуск 

Категории:
Армия
Флот
Авиация
Учебка
Остальные
Военная мудрость
Вероятный противник
Свободная тема
Щит Родины
Дежурная часть
 
Реклама:
Спецназ.орг - сообщество ветеранов спецназа России!
Интернет-магазин детских товаров «Малипуся»




 


2002 - 2017 © Bigler.ru Перепечатка материалов в СМИ разрешена с ссылкой на источник. Разработка, поддержка VGroup.ru
Кадет Биглер: cadet@bigler.ru   Вебмастер: webmaster@bigler.ru   
технологичная циклевка в квартирах parketov.ru/
Звоните остекление балконов и лоджий с выносом.