Bigler.Ru - Армейские истории, Армейских анекдотов и приколов нет
VGroup: создание, обслуживание, продвижение корпоративных сайтов
Rambler's Top100
 
Сортировка:
 

Страницы: 1 2 3 4 5 6 Следующая

Свободная тема

ОТКУДА ВЗЯЛСЯ ВЕРТОЛЕТ

Первое мое плотное знакомство с грузовым автомобилем закончилось со счетом 1:0 в пользу автомобиля. Если кто не знает - у ГАЗ-66 очень высокая кабина. Выше, чем у ГАЗ-кажется-53 (который работал у нас хлебным фургоном), но ниже, чем у КамАЗа. В нее нельзя шагнуть прямо с земли, как в ГАЗ-кажется-53, но и забраться по лесенке, как в КамАЗ, тоже невозможно. Потому что лесенки нет. Поэтому сначала приходится одной ногой вставать на пуанты на ступицу (или как там у них это называется?) колеса, а потом уже, подтянувшись на руках, каким-то образом пристраивать в кабину вторую ногу. Лучше всего для этой цели ее закрутить штопором. Но тогда я этого еще не умела, поэтому добрых десять минут лежала животом на сиденье и в тщетных поисках хоть какой-нибудь опоры болтала ногами в воздухе под одобрительные замечания сидящих на крыльце грузчика Андрюхи и Мишани Шестакова. Конечно, тогда я еще не знала, что это Андрюха и Мишаня. Это были всего лишь два отвратительных помятых субъекта с лицами маньяков-рецидивистов, и я ненавидела их всей душой.
Спас положение Витя. Он нажал на газ, и грозный взрев мотора буквально вбросил меня в кабину.
- Чё, испугалась? Я ж пошутил! - и Рогулькин улыбнулся мне дружелюбно и снисходительно.
С тех пор прошло несколько месяцев. Я научилась вскарабкиваться в кабину не хуже обезъяны и успела испытать на себе все извивы нелегкого Витиного характера. Дни, когда мы не ссорились с Рогулькиным, можно пересчитать по пальцам.

Одной из причин наших постоянных столкновений были Витины тормоза, точнее, их отсутствие. Рогулькин, считавший любой ремонт своего автомобиля недостойным себя делом, обходился ручным тормозом, и я считала, что ему, как профессионалу, виднее... Но когда сломался и ручник, я забеспокоилась.
- Да чё ты?! - успокаивал меня Витя, - Ты дверку-то открой и держи ее вот так... Рукой.
- Это зачем? - пыталась я иронизировать, - Вместо парашюта, что ли?
- Балда! Чтоб выпрыгнуть быстрее, если что...
В соответствии с Витиными напутствиями большую часть десятикилометрового пути от банка до конторы мы проделывали с открытыми нараспашку дверями, готовые в любой момент выпрыгнуть из кабины, если вдруг вдобавок к тормозам откажет еще и руль.

Кроме меня, похоже, исправность нашей машины заботила лишь одинокого ГАИшника, который с регулярностью через два дня на третий останавливал нас на повороте к Безречной, дружески здоровался с Витей и штрафовал (почему-то меня!) на «что Бог послал». На мои робкие попытки напомнить, что инструкция запрещает водителю инкассаторской машины останавливаться по чьей-либо просьбе, и на намеки, что неплохо бы поделить штрафные расходы хотя бы пополам, Витя с непостижимой логикой отвечал:
- Да это ж одноклассник мой! - таким тоном, каким обычно говорят: «Да больной он у нас, что с него взять?!»

Параллельно с тормозными разногласиями у нас с Рогулькиным тянулся нескончаемый конфликт на почве Витиной пагубной тяги к алкоголю. Этот конфликт то затихал, когда нам приходилось объединяться ради какого-нибудь общего дела (вроде подпольного приобретения с военторговского склада мешка сахара на двоих), то вновь обострялся, когда Витя держался за руль не для того, чтобы рулить, а для того, чтобы не упасть под сиденье. И хотя наш потрепанный грузовик был, кажется, оборудован автопилотом, - независимо от воли своего водителя машина таки доезжала туда, куда было нужно, - меня общество пьяного Рогулькина категорически не устраивало. И вот неделю назад наш затяжной конфликт достиг своего пика и выплеснулся за критическую отметку. А именно - собрав волю в кулак, я пожаловалась Черняеву и потребовала у него трезвого водителя.
- Да где ж я тебе такого найду? - удивился Черняев и, не желая утруждать себя выполнением заведомо невыполнимой задачи, просто-напросто устроил грандиозную выволочку Вите. Трезвее, конечно, Рогулькин от этого не стал, но меня из своей жизни вычеркнул. Вот уже неделю в ответ на все мои попытки завязать нейтральную беседу он молчал и лишь мрачно сопел, как невыспавшийся еж.

После очередного рабочего дня, проведенного в полном молчании, мы с Витей ехали в комендатуру. Там, под охраной вооруженного дежурного, находился мой личный сейф, куда по указанию Черняева я обязана была помещать на ночь дневную выручку. От конторы военторга комендатуру отделяли какие-то двести метров, но пешком я не ходила, ссылаясь на ответственность своего груза, а на самом деле - просто назло Рогулькину. Обычно после сдачи денег под охрану Витя подвозил меня домой, и к чести его надо заметить, этой традиции не изменил, несмотря на наш конфликт.
На крыльце, как обычно, курили несколько офицеров. Как обычно, метров за пятьдесят я приготовилась приветственно им помахать. Как обычно, при приближении нашего кривобокого грузовика они заулыбались и тоже замахали руками. И на этом привычный ход ежевечерних событий нарушился.

Дерево возле комендатуры росло всего одно. И вся беда состояла лишь в том, что его угораздило вырасти именно возле той колдобины на дороге, где замерзла лужа, каким-то чудом уцелевшая с осени. И где колеса Витиной машины, изящно вильнув, понесли нас в сторону, выдрав руль из нетрезвых Витиных рук. В течение нескольких секунд, отделявших нас от дерева, внутри меня произошел очень серьезный и обстоятельный разговор.
- Имей в виду, - строго сказал один внутренний голос, похожий на мой, - У тебя под задницей месячная зарплата штаба дивизии. Будешь ее собирать по всей степи.
- Дура! - сказал другой голос, тоже похожий, - Не деньги, а мозги твои щас будут собирать по всей степи. И не ты, а другие люди.
- Рогулькин - сволочь, - решительно заключил третий голос, и это, кажется, я сказала вслух.
На этом разговор оборвался, потому что меня швырнуло вверх, потом вниз, корявый кленовый ствол со скрежетом ворвался в объятия нашей плоскомордой кабины, и меня швырнуло в последний раз - теперь уже вперед, головой в железную раму лобового стекла.

Первым, что я увидела прямо перед собой, открыв правый глаз, было внезапно опустевшее крыльцо комендатуры. От трех или четырех человек остался лишь столб табачного дыма и несколько тлеющих окурков. Левый глаз почему-то посмотрел в сторону и увидел прямо перед стеклом кабины ствол так некстати выросшего здесь дерева. Помню, меня страшно удивило, что по нему не ползают букашки. Я даже обиделась. Еще левее я обнаружила Витю, которого от удара сбросило с сиденья на педали.

- Ну ты как? - глаза у Рогулькина были совершенно круглые и донельзя перепуганные.
- Да ничего... вроде бы... Шишка только, наверное, будет. А ты как?
Но тут Витя вспомнил, что он со мной не разговаривает, засопел и полез из кабины осматривать повреждения.
Повреждения оказались незначительными. На видавшей виды морде нашего ГАЗа лишняя вмятина была практически незаметна, а проблему покореженного бампера Витя решил просто, привязав к нему веревку, обмотав другой ее конец вокруг клена и дав задний ход. Правда, немного перестарался, и бампер угловато выгнулся вперед, отчего наша машина, и без того не самых благородных линий, стала похожа на гигантского угрюмого пекинеса с неправильным прикусом.

В дежурке комендатуры на первый взгляд было пусто, но на бряканье моих ключей из-за сейфа робко выглянул дежурный в портупее и заискивающе заулыбался:
- Вы в порядке? Ой, а мы так испугались!...
- А, ерунда! Бывает и не такое, - ответила я, запихивая мешок с деньгами в сейф и исподтишка любуясь собственным героизмом, - До свидания.
И наша машина, решительно выпятив нижнюю челюсть, двинулась дальше.
- Витя, - сказала я, презрев обет взаимного молчания, - Давай только по дороге. Не надо по степи.
Рогулькин презрительно хмыкнул, но кивнул и тяжело бухнул грузовик в колею. Это было нашей ошибкой. Во-первых, ехать по целине было не в пример приятнее, чем по дороге. До нас сотни и тысячи тяжелых автомобилей по степи не ездили, не останавливались, и не рыли колесами мерзлый грунт, чтобы следующим было, куда провалиться. Кроме того, в степи нас было если и проще обнаружить, но куда труднее настичь. В колее же мы были практически беззащитны. И допущенную ошибку я поняла сразу же, когда Витя вдруг дернул рычаг переключения передач и потянул руль на себя. Он всегда тянул руль на себя, когда хотел побыстрее остановиться - видимо, это помогало...
Навстречу по обрыву колеи, развевая по ветру полы шинели, похожий на зловещую серую птицу, пылил Черняев. Он распахнул дверь с моей стороны и с шумным «Уфффф...» впрыгнул в кабину. Я еле успела перебраться на пластмассовую крышку мотора, чтобы не принять начальника себе на колени.
- Живые? - уточнил Черняев на всякий случай, - Слава Богу! Что с головой?
- О железяку немного стукнулась, - я показала, о какую именно, - Хорошо еще, что не в стекло...
- Ага, точно! Такое стекло-то хрен найдешь.
Я так и не поняла, чему радовался Черняев - тому, что я стукнулась лишь немного, или тому, что уцелело лобовое стекло.
- Однако много или немного - надо все равно Казбеку показаться. Вдруг сотрясение?
Черняев суетился, отчаянно вертясь на сиденье.
- Витюш, давай-ка сейчас быстренько в санчасть, потом забросите меня, а потом уж ты ее домой завезешь. Возражений нет?
Витя энергично затряс головой, имитируя отсутствие возражений.

Казбеком звали прапорщика из санчасти - толстого, блестящего и хохотливого. Каким изгибом судьбы его занесло в забайкальскую степь из любимого Баку, никто не знал, настоящее его имя знали и могли произнести немногие, но любили все. Всеобщим любимцем он стал после одной крупномасштабной дивизионной вечеринки, когда супруга комдива вполголоса интимно поинтересовалась, можно ли ей принимать водку параллельно с курсом лечения антибиотиками. Казбек подумал секунду и беспечно махнул рукой:
- Пад наблюдэнием врача - можна.
С тех пор-то его и стали звать на все официальные и неофициальные мероприятия - для наблюдения.

В санчасти Черняев долго наблюдал, как Казбек рисует йодом картину на моем рассаженном лбу. За это время можно было бы разрисовать не только голову, но даже бетонный забор вокруг гарнизона, но Казбек не торопился.
- Слышь, это..., - не выдержал начальник военторга, - Может, у нее шок? Может, ей нашатырного спирту нюхнуть?
- Нашатыр нэт. Закончился.
- А просто спирту?
- Понюхать? - Казбек удивленно обернулся, и капля йода упала мне на нос.
- Ну да. Мне хотя бы... Я ж перенервничал.
Казбек наконец-то оставил меня в покое, полез в шкаф и тут же вынырнул из него с литровой стеклянной бутылью.
- На, дэржи... Здэсь будешь нюхать или дома?
- Дома, дома. Ты заходи, - и Черняев тут же утратил интерес к моему здоровью.
Нюхать он начал еще по дороге, не переставая радоваться чудесному спасению военторговской машины.
- А ко мне Спиридоновна прибежала. Бегите, - говорит, - скорей, там Рогулькин перевернулся... От машины - мокрое место. Бабы шум подняли... Я перепугался. Да еще из комендатуры позвонили - говорят, машина всмятку... Во блин, люди!
На кожухе мотора сидеть было неудобно и горячо, неистово саднило ободранный лоб, поэтому начальское оживление начало меня раздражать.
- Угу. А про санитарный вертолет не говорили?
- Какой вертолет? - испугался майор.
- Ну как же... Машина всмятку, море крови, горы трупов. Из Читы вертолет вызвали.
Черняев несколько секунд обалдело посмотрел на меня и рассмеялся:
- Тьфу ты! Ты так не шути. Тут же знаешь как - краем уха услышат, потом с три короба приврут и по всему свету раззвонят. Потом не отмажешься.
Когда Черняев скрылся в своем подъезде, Рогулькин, который, оказывается, не дышал все это время, отважился сделать выдох, и стекла в кабине мгновенно запотели.
- Все, - торжественно сказал Витя, - Завязываю... Сегодня - последний раз. Будешь теперь сама домой ходить.

Дома меня ждали - на верхней ступеньке бок о бок сидели Юрка с Толиком и поочередно пили пиво из трехлитровой банки.
- Ну! - воскликнул Толян, завидев меня, - Я ж говорил - брехня!
- Что - брехня?
Я точно знала, что после нашей встречи с деревом дежурный комендатуры не покидал своего поста, Казбек не выходил из санчасти, а Черняев оставался все время на виду. Домашних телефонов на станции не было. Поэтому для меня до сих пор остается неразгаданным тот путь, которым новость о море крови и горе трупов дошла до моих соседей, проспавших в тот день до вечера по причине выходного.
- А я в Безречку ездил за пивом, мне там и рассказали... Что вы с водителем вообще - в лепешку.
- Ну ни фига себе! В какую лепешку, если нас в тот момент ВООБЩЕ никто не видел?! Все ж разбежались!
- Ты сколько здесь? Полгода? Э, салага!... Ты еще не знаешь, чего тут народ может наплести. Скажи, Юр?!
Юрка из банки пробулькал что-то утвердительное.
- Я ж говорю - уроды, - подтвердил Толян.

Еще почти час мы просидели на лестнице под дверями наших квартир, пуская банку по кругу, и я несколько раз в деталях описала друзьям недавние события возле комендатуры, дословно передала свою беседу с дежурным и с Черняевым, и даже дала им потрогать коричневую шишку на лбу.
- Все равно уроды, - авторитетно заявил Толян, когда банка опустела, - Если ты ему сразу сказала, что с тобой все в порядке, на хрена он вертолет-то вызывал?

P.S. Дня через три кошмарная история про санитарный вертолет дошла до окружного начальства. Окружное начальство почесало в головах, решило, что в загадочном несанкционированном вылете транспорта на станцию Мирная ничего невероятного нет, и на всякий случай списало в расход количество горючего, необходимое для перелета в оба конца.
Оценка: 1.7320 Историю рассказал(а) тов. Mourena : 11-03-2010 13:33:21
Обсудить (34)
22-03-2010 15:16:08, Рядовой
Ага. У меня на Шишиге такая была....
Версия для печати

Свободная тема

Прапорщик Рукосуйко и его Вещи

Все, что ни приходилось делать прапорщику Рукосуйко, он делал самозабвенно и с полной самоотдачей - шла ли речь о ремонте безнадежно неисправной техники, или о разгрузке вагона с углем, или о постройке конуры для батальонной дворняги. Пил он тоже запоями. А еще он был человеком-противоречием. Васе было совершенно все равно, чем питаться и во что одеваться, но больше всего на свете он любил приобретать Вещи, и надо заметить, неплохо в этом деле преуспел. Никто не мог понять, как в нем уживаются такие, на первый взгляд, несовместимые понятия, как военная зарплата и страсть к приобретательству, а страсть к приобретательству в свою очередь - с беззаветной любовью к выпивке. Возможно, единство и постоянное противоборство этих наклонностей и обусловило стойкую антипатию между прапорщиком Рукосуйко и капитаном Шабровым. Шабров, отвечающий за боевой дух и моральный облик вверенного ему коллектива, справедливо считал, что даже в мертвецком состоянии военнослужащий должен явиться на утренний развод, чему и сам неоднократно подавал пример. Рукосуйко же со своей стороны требования замполита игнорировал и категорически не одобрял методы распределения дефицитных товаров, практикуемые соответствующей комиссией, которую возглавлял все тот же Шабров. Так или иначе, в свои самые длительные автономные запои Вася ухитрялся уходить на халяву, а в постоянной борьбе с существующей дефицитно-распределительной системой поднаторел настолько, что к моменту написания рапорта об увольнении оказался обладателем завидной коллекции Вещей. Прямо в коробках они складировались в одной из комнат Васиной трехкомнатной квартиры и ждали своего часа. Холодильники и телевизоры, люстры и сервизы, ковры и дамские сапоги вместе со своим хозяином дожидались того дня, когда они уедут на родину прапорщика, на Полтавщину, расположатся в уютном светлом доме, вокруг которого будет буйным цветом цвести абрикосовый сад, и заживут замечательной уютной жизнью. Рисуя на каждом попавшемся под руку клочке бумаги планы расположения комнат и меблировки, Рукосуйко едва не сошел с ума.
Все это было еще вполне безобидно, пока Васины дизайнерские и садоводческие изыски не выходили за пределы его квартиры. Но едва написав рапорт об увольнении в запас, прапорщик решил, что настало время поделиться своими планами с народом. Очень скоро весь личный состав батальона оказался вовлечен в постройку Васиного будущего благополучия. Рукосуйко вылавливал сослуживцев поодиночке, совал им под нос присланные с родины фотографии домов, из которых ему предстояло выбрать один, требовал советов и рекомендаций. Если сослуживец отказывался давать советы и рекомендации, трусливо ссылаясь на свою некомпетентность, Вася начинал делиться уже сложившимися планами. Уже через несколько дней весь батальон и прилегающие штабы знали количество и расположение всех до единого абрикосовых деревьев в его саду, конструкцию беседки и форму прудика для карасей, а начальник штаба майор Прокопенко даже слег в госпиталь с гипертоническим кризом, истерзанный неразрешимым вопросом: с какой стороны от ворот посадить сиреневые кусты - слева или справа.
Когда до окончательного решения Васиной судьбы оставалось не более двух недель, прапорщик стал и вовсе невыносим. Рядовые бойцы, завидев его коренастую деловитую фигуру на подступах к парку, хватали гаечные ключи, плоскогубцы, ломы, - все, что попадалось под руку, - и лезли под машины, втягивая за собой даже подошвы сапог. Шабров при появлении прапорщика в своем кабинете лихорадочно хватался за телефонную трубку и вел крайне деловые и ответственные разговоры с воображаемым собеседником, доводя телефонисток до тихого помешательства, в результате чего по гарнизону поползли слухи, что у замполита саперного батальона не все в порядке с головой. Файзуллаев при виде Рукосуйко утыкался носом в кипу старых ведомостей о выдаче вещевого довольствия и принимался демонстративно ими шуршать. Ведомости десятилетней давности в количестве трех с лишним килограммов он случайно отыскал в красном уголке, и они сослужили ему неплохую службу в обороне от Васиного светлого будущего.
В результате единственным и благодарным Васиным слушателем оказался рядовой Усманов - отчасти потому, что сам тосковал по ташкентским абрикосам, отчасти потому, что неважно понимал русский язык в Васином исполнении.

Васин рапорт еще не был подписан, когда на батальон обрушилась новая беда - отправка имущества. Вася заказал на станции самый новенький и чистый пятитонник и отпросился у Файзуллаева на три дня - упаковать, сложить и отправить Вещи.
- Вась, - убеждал Файзуллаев, - Куда ты спешишь? Получишь документы, будет у тебя контейнер. Зачем за свой счет-то? Да и на чем ты жить будешь, если все отправишь?
- Бесплатный мне все равно будет нужен - для барахла. Надька его в один день упакует. А Вещи надо отправлять сейчас.
Оставив за гранью своего понимания разницу между вещами и барахлом, Файзуллаев безропотно дал Васе три отгула.

Два дня прапорщика нигде не было видно, лишь из его квартиры доносилась шумная возня и нервная безадресная ругань. Надежда отсиживалась у соседей, уверяя, что «этому жлобу сейчас лучше не мешать».
На третий день к его подъезду подкатил грузовик с контейнером в кузове, и Вася торжественно закатил в него свой мотоцикл с коляской. Начало было положено. Грузовик Вася взял в батальоне, не спросив Файзуллаева. И пожалуй, именно это спасло прапорщику жизнь и повлияло на всю его дальнейшую судьбу.

А также не последнюю роль в этом сыграло то, что в тот же день путь Файзуллаева и Шаброва на совещание в штаб дивизии пролегал мимо контейнерой площадки.
- Товарищ подполковник! - вытянулся Шабров, завидев знакомый борт, - Вы гляньте-ка! Ах, ты ж!... Щас я ему...
- Юрий Михалыч, да ладно вам, - заступился комбат за Васю, - У человека такое событие! И вы ему, почитайте, уже не начальник. Опоздаем, вообще...
- Ну я ему не по-начальски, я ему чисто по-человечески. В рожу. Давно пора. А? - и не дожидаясь разрешения, Шабров захлопал по плечу бойчишку-водителя, - Слышь, останови-ка!
Файзуллаев вздохнул и полез из машины следом за замполитом.
Прапорщик не видел начальников. Он стоял, повернувшись к ним спиной, и вдохновенно дирижировал подъемным краном. Крановщик, высунув из кабины руку и лицо, ел кусок краковской колбасы и равнодушно посылал Васю подальше.
Комбат, не желая вмешиваться в давнюю вражду, двинулся к голове грузовика - посмотреть, кто из бойцов участвовал в угоне машины из батальона. Шабров, приседая от предвкушения расплаты, заходил на Васю с правого фланга.
Примерно такова была дислокация, и Рукосуйко все еще не замечал противника, когда на краю контейнера, занесенном уже над платформой, что-то отчаянно визгнуло, лязгнуло, взорвалось искрами и запахло паленым. Кран дернулся и вильнул гусеницами.
- Йопта! - не столько испуганно, сколько удивленно сказал крановщик и отшвырнул свою колбасу.
Васино имущество падало медленно и молча, в два приема. Сначала, раскидав обломки лопнувшего крепления, контейнер опустился одним концом на платформу. Когда утих грохот, на контейнерной площадке воцарилась тишина, какая бывает, наверное, когда один из гостей вдруг обнаруживает, что держит в руках что-то похожее на гранату, которое, может быть, еще и не граната, и может, еще и не взорвется, но все равно неясно, что с ней делать дальше, и все-таки лучше пока не дышать.
Несколько секунд, или минут, а может, полчаса, контейнер удерживался на весу уцелевшим креплением на другом конце. И в мертвой неподвижной тишине было очень хорошо слышно, как заскрипело и разлетелось и оно.

Дальше все произошло в доли секунды. В инстинктивном порыве спасти свое добро Вася кинулся подставлять плечо под падающий край контейнера, Файзуллаев и Шабров одновременно с криком «Стой, дурак!» рванули с обеих сторон ему наперерез. Все трое на огромной скорости сшиблись как раз в тот момент, когда огромная прямоугольная туша контейнера, с лающим лязгом круша борта платформы, рухнула в полуметре от них.

На совещание Файзуллаев, конечно, опоздал. Он тихонько прокрался на свободное место, даже не отозвавшись душой на стальной упрек в глазах Ванюшина. У него из головы не шел Васин взгляд, обращенный на Шаброва, лицо крановщика, поспешно поднимающего стекло в кабине, и неподвижный железный ящик, в котором только что с двухметровой высоты рухнуло Васино будущее счастье. Комбат вообще предпочел бы забыть о совещании, если бы не напомнил замполит.
- Езжайте, езжайте, Геннадий Минулыч, - быстро зашептал Шабров, не сводя глаз с Васи, - Я тут сам помогу.

Вечером Файзуллаев все же решил зайти к прапорщику. Он знал, что для него значат эти Вещи.
Надежда, зареванная, но решительная и злая, проводила комбата на кухню, не переставая шептать не то его затылку, не то самой себе:
- Говорила я, говорила ему, варвару...
Что именно она ему говорила, Надежда не успела сказать - Файзуллаев вошел в кухню.
На столе, обтянутом клетчатой клеенкой, возвышалась огромная бутыль с мутной белесой жидкостью внутри. Она доминировала над интерьером.
За столом, позади бутыли, сидели Рукосуйко, - босой, в майке и галифе, - и Шабров в полном обмундировании. Они сидели, обнявшись, прочно состыковавшись лбами, и очень внимательно смотрели друг другу в глаза.
- Василий, - ясным голосом вопрошал Шабров, - Ты веришь, что это не я подстроил?
- Ны-ны-ннне верю, - решительно отвечал Вася.
Файзуллаева они не заметили.
На следующий день Шабров не явился на утренний развод.

Ближе к обеду в кабинет к комбату пришел тихий и трезвый прапорщик Рукосуйко.
- Здрассьте, товарищ подполковник, - сказал он, вздохнул и кратко описал события вчерашнего дня:
- Вот такая вот фигня вышла...
- Вась, послушай... Ну ты это... ну..., - Файзуллаев замялся, пытаясь подобрать приличествующие случаю слова. Сказать убитому горем человеку банальное «да не переживай ты так» язык не поворачивался.
- Я тебе матерную помощь в дивизии сделаю, а?
Вася молчал.
- И скинуться мы решили всем батальоном - хоть какая-то компенсация. А, Вась?
- Да ладно, - мрачно сказал прапорщик, - Мотоцикл-то, наверное, еще можно починить...
- А остальное?
- Не знаю. Не смотрел еще. Телевизор наверняка - вдребезги... Сервиз тоже... Люстры...
- Ну... Хоть ковры, наверное, уцелели.
- Ага, - Вася помрачнел еще больше, - Если только соляра не разлилась. Если разлилась - пиздец всему. Двести литров...
Файзуллаев только развел руками, опять не находя слов.
- Да я не к тому пришел, - сказал Рукосуйко, - Шаброва не могу найти. Я слыхал, нам на батальон постельное белье выделили. Индийское. Пусть меня запишет. Вне конкурса, как пострадавшего...
Прапорщик шлепнул на голову шапку и дерзко посмотрел в недоумевающее лицо Файзуллаева:
- А я пока в дивизию смотаюсь, рапорт свой заберу на фиг, пока не подписали.
Обернувшись уже в дверях, Рукосуйко добавил:
- Спасибо!
Он не сказал, за что, но Файзуллаев решил - за те три дня, когда Вася загружал свои Вещи в несостоявшийся контейнер и был по-настоящему счастлив.

Спустя неделю Шабров получил от командования дивизии грамоту за хорошую работу с личным составом.
Оценка: 1.6848 Историю рассказал(а) тов. Mourena : 10-03-2006 16:05:38
Обсудить (15)
23-04-2008 21:10:47, Эль Капитано
Читаю все рассказы данного автора ! Только КЗ !...
Версия для печати

Свободная тема

МЕМУАР ОФИЦЕРСКОЙ ЖЕНЫ

Уже на третьем месяце жизни на станции Мирная я поняла, как местная популяция офицерских жен вычисляет вновь прибывших. Новенькие всегда ходят с дамскими сумочками. С риди-, прости, Господи, - кюлями. В которых лежат кошельки с бесполезными деньгами и бесполезные ключи от казенных квартир. И на каблуках, которыми они очень смешно ковыляют по разбитым дорогам там, где нет тротуаров (а их нет нигде), и царапают сухую пыльную землю там, где дорог тоже нет. А если дождь, новенькие ходят с беспомощными зонтиками и стоически сглатывают льющуюся по лицу воду пополам со слезами и соплями. Каждая новенькая, желая сделать приятное аборигенше, продающей молоко, делает комплимент его дешевизне, после чего на следующий же день цены на молочные продукты взлетают вдвое. Резиновые сапоги, плащ-палатки и «вы чо, охуели?» появляются позже.


В тот момент, когда мы, ошалевшие и заржавевшие от нескольких суток в поезде, скрипя суставами, выползли на аэродромные плиты, заменявшие перрон в пункте назначения, на станции Мирная не было НИ-ЧЕ-ГО. По нашу сторону поезда простиралась безжизненная степь, и единственным признаком цивилизации в ней был огрызок грунтовой дороги и ярко-синий щит «Счастливого пути», под которым дорога заканчивалась. А между тем Лехе следовало кому-то доложить о своем прибытии. Доложить о прибытии - это первое, что должен сделать офицер на новом месте службы. Потом уже можно пописать, умыться, побриться и т.д. Кстати, это хорошее правило - оно помогает не растеряться в незнакомой обстановке.
Поскольку в пустой степи наше прибытие, кажется, никого не интересовало, Леха снял фуражку и полез под вагон, надеясь на другой стороне найти кого-нибудь, кому можно доложиться.
Оставленная при багаже, некоторое время я рассеянно прислушивалась к нетрезвой болтовне проводников, потом поезд чихнул, свистнул и уехал, увезя их с собой, и я испугалась так, как никогда до этого. Потому что по другую сторону колеи ТОЖЕ ничего не было. Вообще ничего. Только огромная, выжженная солнцем и выдубленная ветром степь, стеклянное небо и полоумные кузнечики. Я сидела посередине всего этого со своим телевизором и ревела от мысли, что Леха, проползя под вагоном, влез в него с другой стороны и уехал дальше в Китай, выбросив меня, как ненужный чемодан. Я тогда не знала, что меня-то Леха еще может выбросить, но телевизор - никогда.
Потом уже, спустя два-три месяца, я обнаружила, что там была и станционная будка, и штаб дивизии в каком-то полукилометре от нее, и еще какие-то постройки, и даже люди. Оказалось, что с перрона из аэродромных плит их было прекрасно видно. Не знаю, где оно все пряталось в тот самый первый день. Чудеса маскировки.
Но настоящий офицер даже в арктических льдах найдет, Кому Доложить, и уже через полчаса появился и Леха, и грузовик с двумя военными, и нам сказали «Добро пожаловать», и пожали руки, и сказали, что очень рады и давно ждали.
- Моя жена, - сказал Леха и показал меня приехавшему за нами капитану. Капитан посмотрел на меня, как папуас на Миклухо-Маклая, и задал удивительный вопрос:
- Так вы что, тоже приехали?
- Ну да. Разве непохоже? - удивился Леха.
- Впервые вижу, - пробормотал капитан и поволок в кузов наши вещи.
Я, кстати, тоже видела его впервые, и меня это ничуть не удивляло.
Солдат за рулем тоже вел себя странно. Леха с капитаном телепались в кузове, а две главные драгоценности - меня и телевизор - определили в кабину, и я всю дорогу старалась произвести на бойчишку хорошее впечатление. Он молчал, иногда угукал и исподтишка косился на меня, как на спущенного с поводка носорога. И лишь много времени спустя до меня дошло, почему у встречавшего нас капитана был такой вид, словно он борется с желанием потрогать меня рукой и сказать «Ух ты!» Дело в том, что Настоящие Офицерские Жены НИКОГДА не едут в Дальний Гарнизон вместе с мужьями. В лучшем случае - через пару месяцев, после того, как он обживется-осмотрится-устроится. Но чаще все же никогда.


Потом было офицерское общежитие, где мы были единственными постояльцами, если не считать тараканов. Впрочем, тараканы были не постояльцами, а скорее законными хозяевами. Они сидели на стенах, сложив лапки, ревностно следили за нашими действиями, и казалось, что они обмениваются критическими замечаниями.
А потом началась какая-то фантасмагория, и я до сих пор не уверена, что все это мне не приснилось в дорожной усталости. Пришли два мужика в штатском, пьяные и веселые, попытались ввалиться в нашу комнату, но застряли в двери и оттуда начали орать, что они тоже офицеры, тоже ротные и тоже саперы, что один из них вот-вот уезжает отсюда ко всем ебеням, а Леха приехал на его место, и что вот сейчас они празднуют у него дома этих самых ебеней, и надо немедленно отпраздновать и Лехин приезд, потому что если бы Леха не приехал, то хрен бы он отсюда вырвался, и короче, ребята, собирайтесь, пошли к нам, потому что там уже сидит толпа человек в двадцать, которая ждет только вас, и выпивки у них залейся, но если у вас есть, то тоже возьмите. У нас было. Мы взяли и пошли. Шатаясь от усталости и поддерживая друг друга на поворотах.
Толпа из двадцати человек встречала Леху овациями, а меня - тем же тихим и недоверчивым изумлением, которое я поняла впоследствии. В тот вечер я подумала просто, что они залюбовались. Но мне это было уже по фигу. Масса незнакомых людей, в центре внимания которых мы вдруг оказались, орала, наливала, чокалась, хлопала по плечам и лезла обниматься. Я не запомнила ни имен, ни лиц, ни званий. Запомнила только, что через неделю, сдав дела, хозяин этой квартиры уедет к ебеням, и она станет нашей, в доказательство чего нам тут же передали запасной комплект ключей. Местонахождение квартиры я тоже не запомнила, но от ключей не отказалась.

В тот же вечер я имела удовольствие прокатиться на мотоцикле с коляской по пересеченной местности. Водитель, наш будущий сосед-старлей, был пьян, сидел, как мне казалось, спиной к рулю и все время размахивал руками, показывая нам местные достопримечательности. Достопримечательностей мы не разглядели, потому что ночь была безлунна, а у мотоцикла не горели фары.
Кроме нас с Лехой на мотоцикле стояли и висели еще человека четыре, которым вообще не надо было никуда ехать - им просто захотелось нас проводить.
Всю ночь я ехала в поезде, который свистел, визжал и плевался коньячным паром.

Вскоре мы переехали из общежития в тот самый ДОС. Если кто не знает, ДОС - это Дом Офицерского Состава. И от обычных домов от отличается так же, как и Офицерский Состав от обычных людей, даже если выглядит простой пятиэтажкой. Вот хотя бы номер. Знаете, какой у нашего ДОСа был номер? Нет, названия улицы не было. Там вообще не было ни одной улицы. А ДОС был N 988. Еще там были ДОСы N 745, 621, а номера четырех других я уже не помню. Конечно, выговаривать такие сложные номера на морозе было сложно, поэтому все дома имели клички. Наш,например, назывался Горбатым. Он стоял на пригорочке, и три первых подъезда были на этаж выше четвертого и пятого. Еще там был Копченый, получивший свое прозвище из-за пожара в начале семидесятых, был Зеленый и был еще один, который все называли уважительно по имени-отчеству - Дом, Где Живет Комдив. Этот был элитным - там электричество отключали только два раза в сутки.

Вскоре после нашего новоселья Леха впервые проявил себя как добытчик. Он принес домой две бутылки портвейна в целлофановом пакете. Т.е. в пакете не две бутылки, а только их содержимое. Потому что у Лехи не было пустой тары для обмена. Тара была на вес золота. Впрочем, перелить портвейн из бутылки в пакет - дело нехитрое. Гораздо сложнее его потом из этого пакета наливать в посуду для непосредственного употребления. Особенно когда этой посуды нет. Дело в том, что мы с Лехой, как я уже говорила, ехали в Забайкалье налегке, в полной уверенности, что весь жизненно необходимый хозяйственный минимум сможем приобрести на месте. Хренушки!!! Я тогда просто не знала, что такое НАСТОЯЩИЙ минимум. Это когда в магазине - три полки мышеловок, полка фотоальбомов в роскошных кожаных переплетах и хрустальные вазы, которые не продаются, потому что дефицит. А в квартире... Однако про квартиру потом. В общем, на тот момент, когда удача улыбнулась нам портвейном, у нас из посуды имелся только полуторалитровый эмалированный ковш (тарелку мы купили уже позже). Из него мы и пили по очереди. Один пил, а другой в это время держал пакет и зажимал пальцами маленькую дырочку, которую мы прорезали в нижнем углу, чтобы проще было наливать. Потом менялись местами.

Таки собственно о квартире... В общем, ничего примечательного. Четвертый этаж, кухня, раздельный санузел и длинная, узкая комната-кишка. Кухня была большая, а в комнату вела двустворчатая стеклянная дверь, поэтому, когда я рассмотрела квартиру при дневном свете и с трезвых глаз, она мне сразу понравилась. В кухне помимо четырехконфорочной электрической плиты, с которой я так и не нашла общего языка, имелась школьная парта, сколоченный прежними хозяевами рабочий стол, похожий на гигантский посылочный ящик, занавешенный шторкой (шторку, правда, они сняли и увезли), и огромный глубокий противень из нержавейки. Противень был до краев забит окурками - бывший хозяин квартиры праздновал свою «отвальную» больше недели, и выносить мусор ему было некогда. Всю остальную мебель мы добывали собственными силами. Из шести казарменных табуреток, нескольких необрезных досок и борцовского мата Леха соорудил двуспальную кровать. Из подобранной у помойки шкафной дверцы и четырех украденных у аборигенов поленьев - журнальный столик. В качестве письменного стола была притащена не какая-то там школьная парта на железных ногах, а настоящая - из батальонного учебного класса. Когда мне было скучно, я изучала автографы, вырезанные на ее суровой деревянной поверхности, и пыталась представить, чем сейчас занимаются их авторы. Особенно те, которые «ДМБ-63»...

Спустя два месяца мои родители все-таки прислали нам контейнер. Им кто-то из знакомых сказал, что военная семья без контейнера - и не семья вовсе, а так, недоразумение. Как балерина на лесоповале. Таким образом наше хозяйство пополнилось двумя школьными книжными шкафами и холодильником. Оно вообще много чем пополнилось - даже веником, потому что в контейнере оставалось свободное место, но шкафы и холодильник были наиболее крупными предметами. Холодильник, правда переезда не вынес, и где-то на полпути испустил свой фреоновый дух. До следующего лета мы его использовали в качестве шкафа, а потом обменяли на китайскую кожаную куртку у соседей. Соседи, - капитан Толян и старлей Юрка, - как раз собирались открывать в Мирной бар, и сломанный холодильник им был нужен до зарезу. Пустые пивные банки им тоже были нужны, и их мы отдали просто так, без обмена. Что-то нам подсказывало, что до следующего Нового года мы на станции уже не дотянем, и украшать этими банками елку нам больше не придется.
Еще через какое-то время Леха обзавелся велосипедом. Это, конечно, было не так круто, как мотоцикл с коляской (мотоциклов на станции было всего штук пять, и их владельцы были заносчивы и пренебрежительны), но для начинающего ротного - все равно что папин автомобиль для 17-летнего оболтуса.
Ближе к зиме в ходе дефицитно-распределительной кампании в батальоне Леха вытянул счастливый лотерейный билет - немецкий бюстгальтер и три куриных яйца. Яйца с презрением отверг в пользу коллектива, потому что я уже работала в военторге, а талон на немецкий бюстгальтер обменял на талон на стиральную машину. Узнав об этом, я его забранила совсем как старуха старика за золотую рыбку. «Лифчик ты и сама себе связать можешь, - отрубил Леха, - А стиральную машину я сам не сделаю». С тех пор я с Лехиной логикой больше не состязаюсь. Машину, правда, Леха немного помял по дороге из магазина - он ехал на ней с ледяной горки и не успел увернуться от ухаба. К слову: в те времена отечественная бытовая техника была не в пример надежнее нынешней импортной. В нашу трепетную «Занусси», например, Лехин бушлат даже не умещается, а вот то конверсионное недоразумение с вертикальным взле... загрузкой даже после аварии на ледяной горке играючи не только стирало бушлаты, но даже мыло посуду (тоже Лехино ноу-хау). А швейная машина «Чайка», привезенная мне моими родителями, имела движок от истребителя и могла шить брезент, войлок и тонкую фанеру. И не ломалась, даже когда я молотком выбивала иглу из гнезда. Вообще-то мои родители приезжали к нам не столько ради того, чтобы привезти швейную машину, сколько ради того, чтобы прокатиться. Они тоже приехали поездом, причем в СВ, успев по дороге даже покутить в Чите у папиного одноклассника. За те три дня, что они у нас гостили, мой папа успел открыть мне глаза на ту сторону жизни, о которой я даже не подозревала. Как-то в моем сознании очень быстро закрепилось, что продукты бывают только в пайках, по талонам или по военторговскому блату. Папа же, блуждая по гарнизону в поисках «чего-нибудь и закуски» забрел в местный военный супермаркет и увидел в витрине Мясо, которого в Москве в тот период уже не было. Сезон прошел.
- Что это? - спросил папа.
- Баранина. Разве не видите? - ответила Машка Скрытникова, с которой мы еще не успели подружиться, и которая, конечно, не знала, что за мужик стоит перед ней.
- И что, продается? - удивился папа.
- А на хуя она тут, по-вашему, лежит? - Машка тоже удивилась, потому что ей никогда раньше таких вопросов не задавали.
- И что, можно купить? - не отставал папа.
- Деньги есть - покупайте.
- А сколько можно?
- Сколько нужно - столько и можно.
- Что, вот прямо так можно купить?
- Нет, бля, через жопу правой ногой, - рассердилась Машка, - Мущщина, не морочьте мне голову, я замужем.
Потрясенный неосязаемой связью между бараньей тушей и Машкиным мужем, папа тут же купил баранины на все деньги, заныканные на пиво, и в тот же вечер безжалостно развенчал мой миф о том, что в мирненских магазинах пища вообще не продается. Этот миф я придумала, чтобы достойно прикрыть от окружающих свою неприязнь к электрической плите и к кухонному труду как таковому.
Еще родители сделали перестановку мебели. Они были большими любителями этого дела.
Не успели мы после их отъезда вернуть наши нехитрые мебеля в прежнюю диспозицию, к нам нагрянул Лехин отец. Он тоже сделал перестановку, поставив один книжный шкаф вверх ногами, а другой - горизонтально, плюс к этому соорудил угловую полочку под телевизор. Он сказал, что смотреть телевизор, лежа на нарах и переключая программы большим пальцем ноги вредно для зрения. Полочка была слаба здоровьем, то и дело норовила телевизор уронить, и ей пришлось приделать костыль - лыжную палку. Чтобы вторая лыжная палка не пропадала без дела, Лехин отец отодвинул вертикальный шкаф на метр от стены, положил на него палку одним концом, а другим - на стоящий неподалеку холодильник, и заявил: «А занавесочку сама повесишь»... Оказалось, это такая кладовка для разных вещей...
Однако хватит ностальгировать. Что любопытно - эта ободранная, несуразная, не своя квартира с нищенской казенной обстановкой до сих пор кажется мне лучшим домом из всех, в которых я когда-либо жила. Хотя бы потому, что это единственное в моей жизни жилье, из окна которого был виден горизонт.

А вообще я вам так скажу: в гарнизоне жить можно. Жить можно везде, где живут люди. Даже если кажется, что это вообще не жизнь.

Главное - не забывать мудрые слова Карлсона, который живет на крыше: «Если человеку мешает жить только ореховая скорлупа, попавшая в ботинок, он может считать себя счастливым».
Оценка: 1.7353 Историю рассказал(а) тов. Mourena : 07-01-2005 22:27:25
Обсудить (12)
02-09-2014 15:33:45, Ветеран СГВ
http://levak.livejournal.com[/url][/QUOTE] Оказывается, о...
Версия для печати

Свободная тема

Опять Забайкалье... Я не виновата, что тогда у меня не было фотоаппарата.


Фото 1. Тетушка

Безлунным вечером, ощупью возвращаясь со службы, два приятеля-офицера спотыкаются обо что-то возле своего дома, светят фонариком, чтобы посмотреть, обо что они споткнулись, и видят хорошо им знакомую тетушку. Тетушка в своем шикарном полушубке из серого кролика лежит на животе наподобие «лежачего полицейского» поперек дорожки, косит черным глазом, смущенно и дружелюбно улыбается и приветливо машет ладошкой. Если вы сейчас смеетесь, это значит, что вы просто не представляете себе, чем был кроличий полушубок в то время, когда весь гарнизон ходил в ранних китайских пуховиках, и колючее петушиное перо лезло сквозь неплотную ткань, и стелилось позади пуховиков грязно-белым шлейфом, как инверсионный след позади самолета. Если вы думаете, что тетушка пьяна, то тоже жестоко ошибаетесь. Тетушка просто шла с работы и решила срезать угол. А сэкономить лишние двести метров пешей ходьбы можно только вскарабкавшись на малюсенькую горку прямо перед подъездом. А когда лед и ветер, двигаться можно только по горизонтали, и только крепко уперевшись всеми ногами в землю, да и то не туда, куда вам надо, а туда, куда дует ветер. А если вам надо в другую сторону, то лучше ухватиться за первый попавшийся столб и переждать. А на малюсенькую горку приходится ползти на коленках и локтях, которые все время разъезжаются. И оно стОит того, ведь сэкономленные двести метров - не шутка по такой погоде. И в общем даже неплохо, если, несмотря на поздний час и темноту, ваше восползание на горку увидят два знакомых офицера - потому что они помогут вам встать и отбуксируют до подъезда. У них унты на резиновом ходу - не скользят.

Фото 2. Машинопись

Занятие на курсах машинописи в Доме офицеров. Двадцать пять ржавых, скрипучих механических машин. Самая лучшая - почти новенький «Роботрон», которому не исполнилось еще и двадцати, - на столе тетушки-преподавателя. Вы не представляете, какую гору металлолома мне пришлось перелопатить, чтобы захватить его в свое пользование. Двадцать четыре безработных офицерских жены, которые пошли на эти курсы только затем, чтобы убить время. Дела у них идут неважно - буквы путаются и клавиатуры норовят ущипнуть за пальцы. Но им не нужна на фиг эта машинопись, потому что работать они никогда не будут. Жены все старше тетушки, у них уже прошло время, когда не было возможности, и наступило время, когда уже нет желания. Они сидят за машинками в шарфах и меховых шапках, каждые десять минут вскакивают и бегут к высокой печке в углу класса греть руки. Возле печки постоянно небольшая давка, побелка на ее стенках - в следах многочисленных окоченевших рук.
Одна из учениц на задней парте громко чихает, и пока она роется в сумке в поисках носового платка, на ее носу висит и раскачивается длинная прозрачная сопля. И лишь когда спустя пять минут платок найден, до тетушки доходит, что она, тетушка, все это время задумчиво и серьезно смотрит на эту соплю и мысленно задает себе вопрос глобальной важности, перед которым отступает и холод, и ржавчина на машинках, и глухая ненависть к этим машинописным занятиям, один только вопрос - замерзнет, или не замерзнет?

Фото 3. Прокопий

Торжественное собрание, посвященное Дню работника военной торговли. Клянусь - есть такой!! Вот как раз где-то в ноябре или декабре его празднуют... Актовый зал Дома офицеров. В первых рядах тесными группками, чтобы теплее, сидит военторговский персонал, которому только что раздали подарки - по бутылке импортного шампуня и куску мыла. Шампуни у всех разные, поэтому всем интересно, особенно женщинам. Они откручивают крышечки, нюхают свои подарки, дают их понюхать другим и тычутся носами в подарки чужие. На сцене - обшитая линялым кумачом деревянная кафедра с графином воды. В графине плавают льдинки. За кафедрой возвышается бюст майора Черняева - круглая ушанка, круглое лицо, на лице - белые брови, белые ресницы и розовый нос картошкой. Он читает торжественно-поздравительную речь, пританцовывая от холода и хлопая сжатыми в кулаки руками. В особо патетических местах речи Черняев вместе с ушанкой скрываются за клубами пара, вырывающегося изо рта. Сквозь пар поблескивает только кокарда. Ниже круглого лица на животе кумачовой кафедры - герб, а ниже герба, невидимый сверху Черняеву, сидит домоофицерский кот Прокопий - крупный, костистый и жилистый. У Прокопия почти нет шерсти - он покрыт лишь тончайшим темно-дымчатым велюром, шелковистым на ощупь, но в ледяной атмосфере своего дома чувствует себя вполне комфортно. Прокопию всегда нечего делать, поэтому он всегда занят тем, чем обычно занимается кот, когда ему нечего делать. И на торжественном собрании, посвященном Дню работника военной торговли, сидя на сцене перед кафедрой - тоже. Он отрывается от своего занятия лишь тогда, когда Черняев от холода пускает петуха. Тогда Прокопий с удивлением смотрит вверх, и не увидев ничего, кроме герба, кумача и клубов пара от Черняевской речи, снова задирает заднюю лапу и возвращается к своим делам.
Полутемный обшарпанный актовый зал, Черняев, читающий речь, Прокопий, лижущий яйца, пар от дыхания нескольких десятков человек, и вокруг всего этого - инопланетные запахи импортных шампуней...

Фото 4. Черняев

Лиза. О том, что она не сможет назвать мне свою фамилию, я догадалась почти сразу - после того, как я ее трижды переспросила, а она трижды издала нечеловеческий набор звуков и ласково мне улыбнулась. Тогда я дала ей пачку из-под сигарет, ручку и попросила фамилию написать. Она улыбнулась еще ласковей и снова зазвучала. Вы когда-нибудь слышали, как звучит немой человек? Не ГЛУХОнемой, а просто немой. Мы беседовали довольно долго - я тыкала ручкой в пачку из-под сигарет, показывая пальцем поочередно на нее, на ручку и на кипу зарплатных ведомостей на моем столе. А она пыталась что-то мне объяснить одними гласными. Вообще, раньше я ее часто видела в поселке - она все время куда-то бодро шагала в крупно-клетчатом пальтишке и, смеясь, махала вслед проезжающим грузовикам. Но увидеть ее в кассе в день зарплаты никак не ожидала.
Она раньше меня догадалась, что переговоры о ее фамилии зашли в тупик, ободряюще улыбнулась, вышла и вернулась через минуту, ведя за собой Черняева. Он-то мне и объяснил, что сторож гаража Капустина Е.И., или просто Лиза, шестидесяти двух лет от роду, не может назвать мне свою фамилию из-за врожденных проблем с речью, и написать ее тоже не может, потому что неграмотна.
Сторож гаража Капустина Е.И. нарисовала в ведомости кривульку там, куда я указала пальцем, получила деньги, улыбнулась и сказала:
- Ы...И...О...
Я в замешательстве перевела взгляд на Черняева, но он только строго и неодобрительно покачал головой и обратился к Лизе:
- Ну, иди. В следующий-то раз она тебя уже узнает.
Потом покровительственно похлопал Лизу по плечу и вытащил из нагрудного кармана шоколадку.
- На, держи.
- Ы...И...О..., - повторила она ему и засмеялась.
- Не за что... На здоровье, - ответил Черняев и попрощался со мной укоризненным взглядом.
Оценка: 1.1261 Историю рассказал(а) тов. Mourena : 01-11-2004 18:41:12
Обсудить (14)
22-01-2006 12:53:00, AlexP
А я считаю, что жить, а не существовать можно в любой точке ...
Версия для печати

Свободная тема

ЧТО ТАКОЕ ВОЕНТОРГ?

Незадолго до Нового года станция Мирная сошла с ума.
Мутные телевизоры урывками доносили до станции сообщения о происходящих в стране политических и экономических переменах. В суть перемен никто особо не вникал, уверяя, что «нас не достанут», но кое-какие выводы мирненское население все же сделало. Самый главный из них был: «все подорожает». И мирненцы кинулись запасаться.
Конечно, стратегические товары вроде спичек и сахара и раньше на прилавках не залеживались. Но теперь в разряд стратегического товара попало все. Одеколоны и трехлитровые банки с соком, покрытые слоем пыли в палец толщиной, сухари и мука, солдатские ремни и плечики для одежды, кошелки, колготки, мышеловки, мясорубки - все! В универмаге Ольги Петровны Маковкиной в мрачном молчаливом ажиотаже мирненцы раскупили игрушечные рояли, которые десять лет не ели даже крысы. Из хозяйственного магазина в три дня разошлось несколько сотен дверных щеколд и два центнера масляной краски. Сметались даже книги.
Перед военторгом грозно и осязаемо замаячил тот день, когда за неимением другого товара придется пустить в продажу витрины и прилавки. Чтобы не довести мирненские магазины, и в лучшие времена не блещущие изобилием, до полного истощения, осунувшийся и постаревший Черняев бросал в прорыв все новые партии НЗ - дефицитного и не очень, и сутками названивал в Читу, требуя подкреплений из Центра.
Для меня это время было кошмарным сном. Дневную выручку, которая раньше умещалась в варежке, заведующие магазинами тащили мне теперь в обувных коробках. Деньги с бешеной скоростью крутились между Полевым отделением Госбанка и моей кассой, и многие купюры я уже знала в лицо. Деньги снились мне ночами. Их было много. Их были горы, которые валились на меня с пыльным шорохом. Когда у Ольги Петровны выставили в свободную продажу штук двадцать телевизоров, я плакала. Двадцать телевизоров раскупили за пять дней, и Ольга Петровна принесла мне выручку в коробке из-под одного из них. Коробку волок солдат из части полковника Маковкина.
Я тихо скулила, считая эти деньги перед электрообогревателем, стоящим на столе, сучила окоченевшими ногами в валенках и пригибалась, вздрагивая, когда пухлый иней с потолка шлепался тяжелой каплей на целлофановый пакет, надетый на голову. В отличие от валенок пакет был не для тепла. Я его надевала, чтобы капли тающего инея не стекали за шиворот.
Не успевая рассортировывать деньги в пачки по сто штук, я брала работу на дом. Глядя, как я утром волоком тащу за собой старый Лехин «оккупационный» чемодан с деньгами, Толян качал головой и вдохновенно пророчил, что добром это не кончится.
Но все обошлось.



Тотальное безумие не миновало и моих соседей. Первые тревожные симптомы появились в тот день, когда Толян, вопреки своему застарелому конфликту с начальником военторга, явился ко мне на работу. Он влетел в помещение кассы, опережая грохот собственных сапог, и с разбегу вонзился по плечи в мое окошко.
- Ленка, деньги есть? Твои личные, я имею в виду. Дай до вечера, сколько можешь.
- Есть полтинник. Но последний.
- Хрен с ним, давай последний.
Пока я, напуганная необычным поведением своего соседа, дрожащими руками шарила по карманам, он сбивчиво излагал суть дела:
- Я сейчас на точке был. Там в лавке такое, такое...
Ближайшую «точку» отделяло от Мирной часа полтора езды на машине, но вид у Толяна был такой, будто он проделал этот путь на своих двоих, причем галопом.
- А что там? - я протянула ему найденный наконец последний полтинник, - Толик! Толь! Ты куда? На мою долю тоже!!!
Но он, цирковым жестом выхватив из моих рук деньги, уже исчез. Мне даже показалось, что его ушанка на мгновение задержалась в воздухе, отстав от своего хозяина.

Для меня в Мирной существовало две загадки - овечьи стада и точки. По преданию, миллионноголовые стада овец паслись где-то в степи под присмотром пастухов-бурятов. Кому принадлежали эти стада, никто, включая самих пастухов, не знал, но их существование считалось неоспоримым фактом. И хотя никто в Мирной никогда не видел этих мифических овец, пастухи появлялись регулярно. Приблизительно раз в полгода. Они приезжали из-за горизонта на пузатеньких мохнатых лошадках, одетые в засаленные лиловые халаты и войлочные шапки - пополнять запасы соли и спичек. Никто никогда не слышал, чтобы кто-нибудь из них разговаривал, но самим своим наличием они подтверждали, что где-то за горизонтом какая-то пастушья жизнь все же есть.
На точках же, по слухам, жили военные, но в Мирной они никогда не появлялись. Раз в месяц под благие пожелания всего военторга в степь отправлялась автолавка - кое-как переоборудованный мебельный фургон, забитый под завязку мылом, мышеловками, керосиновыми лампами и прочим необходимым в хозяйстве товаром. Начальник автолавки, он же продавец, кассир и водитель Мишаня Шестаков был единственным звеном, связующим действительность с легендой.
А теперь вот выяснилось, что мой сосед Толян тоже запросто бывает в потустороннем мире. Но нахлынувшая было волна мистического уважения к Толяну быстро отступила перед тревожной мыслью - что за дефицит там дают, и догадается ли он купить и на мою долю тоже.

Вообще в тот день с самого утра все шло наперекосяк. Для начала меня чуть не застрелил новый часовой в полевом отделении банка. Обычно часовые хлопот никаких не доставляли - вербовались они преимущественно из киргизов-срочников, сидели в тамбуре банка за решеткой в темном углу и на меня реагировали слабо. Вот и в этот раз я, кинув на ходу обычное «Привет! Военторг», вознамерилась пробежать мимо него. Как вдруг вместо привычного «Пажалста!» он лязгнул затвором и на ломаном русском потребовал документ. Мое требование позвать начальника отделения привело часового в замешательство - для этого ему пришлось бы выйти из-за решетки, чего он сделать, судя по всему, не отваживался. После бурного, скандального и никому не понятного обсуждения начальника вызвали простым способом - боец просунул автомат между прутьями решетки и прикладом постучал в дверь. Потом потребовались объединенные усилия мои, начальника и его зама, чтобы убедить часового, что меня они знают, как родную, что документа у меня нет, а даже если бы и был, то ему, часовому, от него никакого прока, потому что русских букв он все равно не знает, и что вообще «Военторг» - это не фамилия. Недоразумение было улажено, но внимательный круглый взгляд автомата вот уже полдня стоял у меня перед глазами.
Теперь вот меня выбил из колеи неожиданный набег Толяна.

Не успела я подумать, что, пожалуй, он не догадается купить на мою долю загадочный дефицит, и пожалеть о бездарно загубленном последнем полтиннике, появился Юрка. Он вошел в кассу тихонько, робко заглянул в окошко и несколько минут смотрел на меня молча, с тихой мольбой в добрых голубых глазах.
- Лен, - смущенно сказал он наконец, - Выручи, а?
- Последние деньги только что забрал Толян.
- Не, не в этом дело, - мольба в Юркиных глазах стала вселенской, - Мне в батальоне талон дали на шампанское к Новому году... А в магазине без пустой бутылки не дают. А где ж я ее возьму-то? Пойдем, попроси их, а?
Признаться, в Юркином шампанском я была заинтересована не меньше, чем он сам, поэтому только чертыхнулась, взяла тулуп и заперла дверь кассы.
- Пошли, горюшко, - покровительственно сказала я, и мы пошли к Машке Скрытниковой.
Мое поручительство сыграло свою роль - Юрке выдали его шампанское под честное слово, что пустую бутылку он принесет сразу же, как только выпьет.
- Ой, да хоть щас! - обрадовался Юрка и заскреб ногтем фольгу на пробке...
Из Машкиного магазина я вышла через полтора часа в великолепном расположении духа. Юрка распрощался до вечера и побежал в свой батальон, а я двинулась в контору, размышляя, впрочем, без особой опаски, заметил ли кто-нибудь мое длительное отсутствие.
Я еще шарила в кармане в поисках ключей, когда вошла в контору, подошла к своей двери, и мои валенки остановились. То есть я еще пыталась идти вперед, но они встали на месте, словно прибитые к полу, и я почувствовала, как их медленно наполняет ухнувшая вниз моя душа.
Дверь кассы была открыта.
Вторая дверь, с окошком, тоже была распахнута, а за ней, позади моего стола и кучи денег на нем, развалившись на стуле и выразительно постукивая пальцами, сидел Черняев. Перед ним лежали те самые ключи, которыми я запирала кассу, уходя на помощь Юрке.
- Ну? - сказал Черняев, не меняя позы.
- Ээээээээ, - я попыталась оправдаться, хотя прекрасно понимала, что оправдания мне нет и быть не может.
- Хорошо, это я мимо первым прошел, а не кто другой, - равнодушно сказал майор. Кажется, ему на самом деле было безразлично, кто прошел первым.
- Ты уж и от сейфа ключ тоже в двери оставляла бы, что ли? Чего там мелочиться?! - Черняев был страшно усталым, под его белесыми глазами лежали темные бессонные круги, и от этого его спокойная ирония показалась еще страшнее.
- Я уже час тут сижу, - добавил майор, и у меня в голове поплыли круги не столько от мысли, что теперь будет со мной, сколько от представления, что могло бы быть с кассой, в запертой двери которой я оставила полный комплект ключей.
Не дожидаясь от меня никаких объяснений, начальник военторга подвинул ко мне кучку железа, вздохнул и поднялся.
- Запомни - еще хоть раз..., - и ушел, не договаривая, хотя в этом не было необходимости. Я знала, что будет, если еще хоть раз, и даже почувствовала на затылке дыхание толпы безработных офицерских жен. Остаться без работы - страшнее этого я ничего не могла себе представить, но лишь спустя много времени поняла истинную меру Черняевской гуманности.
- Деньги можешь не пересчитывать, все в порядке, - крикнул майор уже из коридора.
Страшно конфузясь и тысячу раз мысленно извинившись перед Черняевым, я все же пересчитала деньги. Все было в порядке, но я дала себе слово, что впредь буду сдерживать свою неуемную благотворительность. Для убедительности я даже перекрестилась на вентиляционную решетку.
До конца дня я вела себя образцово. Я ничего не путала, не трепалась с посетителями и даже составила кассовый отчет в положенное время, не откладывая на утро, что вообще было впервые. Я даже проигнорировала злобное ворчание водителя Вити Рогулькина, которому пришлось дожидаться, пока я трижды пересчитаю деньги, предназначенные к сдаче под охрану в комендатуру. И только когда была заперта касса (я даже провела ладонью по замочной скважине, чтобы убедиться, не забыла ли я в ней что-нибудь), заперт сейф в дежурке комендатуры (его я тоже обшарила со всех сторон), и Витя высадил меня перед моим подъездом, я смогла позволить себе долгий облегченный вздох.
Юрка, как обычно, сидел на ступеньке перед моей дверью.
- Толяна где-то черти носят, - объяснил он, - А у меня ключа нет. И жрать охота.

Часа три спустя, когда Юрка уже доедал ужин, и все недавние события стали казаться мне не заслуживающей внимания чепухой, в военном городке погас свет. Обычное дело, поэтому мы не стали его даже комментировать. Я привычно нашарила в темноте керосиновую лампу и зашуршала в поисках спичек. На обычном месте их не оказалось. Безошибочно, месяцами отработанным чутьем, я прошла между двумя косяками кухонной двери и нащупала на вешалке свой тулуп. Мне было известно, что там, в правом кармане, лежит резервный коробок, который я иногда использовала для отогрева замерзшего замка военторговской конторы. Коробок действительно был там, но что-то в тулупе показалось мне неладным. Что-то было не так. На всякий случай я сунула руку в другой карман и поняла, что именно... Ни в одном из карманов не было ключей от обеих кассовых дверей и обоих сейфов. Мне почему-то сразу вспомнилось усталое лицо Черняева, сидящего за моим столом. Еще хоть раз, - сказал он тогда...
- Юрка, мне хана, - только и смогла я сказать.
Грохот опрокидываемой табуретки, звон посуды на столе и тихая ругань в районе дверного косяка показали, что Юрка где-то на подходе. В темноте мы нашарили друг друга, потом, ориентируясь по моей руке, Юрка нашарил спички и все-таки зажег керосинку.
- Ключи...
- Да вон же они, - Юрка махнул лампой в сторону двери, и керосинка выплюнула в потолок струйку копоти.
- Не те, Юр, эти - от конторы... А от кассы...
Я затрясла тулуп за шиворот в надежде услышать где-нибудь знакомое тяжелое бряканье, но проклятая овчина молчала.
- Ты как хочешь, а я пошла искать...
- Куда ты пойдешь?! Ночь на дворе... И я не доел еще...
Перед глазами снова всплыло укоризненное лицо Черняева, и я едва не впала в истерику.
- Если хочешь - сиди и жри. А я пойду...
- Да ладно, ладно, - примирительно сказал Юрка и полез в сапоги, - Пошли. Только не с керосинкой же. Щас я у майора фонарь стрельну.
Майор жил в нашем подъезде на втором этаже. У него было имя и фамилия, но его все звали просто майором. Видимо, потому что в нашем подъезде он был единственным. Он открыл нам дверь, не спросив, кто там. Он был по уши завернут в ватное одеяло и в глазах явственно читались кадры досматриваемого сна.
- Привет! - коротко сказал Юрка, - Дай фонарь.
Майор кивнул, скрылся в квартире и через минуту, так и не проснувшись, вручил Юрке огромный, невиданной формы прибор, похожий на глаз мухи под электронным микроскопом. На мой взгляд, человек, принимающий как должное, когда к нему в первом часу ночи являются посторонние люди за фонарем, заслуживал восхищения. И я поспешила этим восхищением поделиться с Хорошевским.
- Да ну! - Юрка пожал плечами, - Он сейчас небось рад до смерти, что это всего лишь я за фонарем, а не посыльный из штаба по его душу.
- А я, Юр, на его месте от радости тебе непременно бы накостыляла...
Но мой сосед не видел в ситуации ничего необычного.
- Подумаешь! Он вообще у меня однажды в три часа ночи топор попросил.
- Ззза-зачем?
- Не знаю. Я не спрашивал.

Поиски мы начали с конторы. Чтобы попасть внутрь, надо было сначала открыть замок на наружной двери, потом - замок на следующей за ней решетке, потом нажать кнопку и отключить сигнализацию. По идее, сигнализация должна была срабатывать на открывание наружной двери. Однако долгими зимними ночами ей было скучно, и сирена включалась произвольно, когда хотела, иногда ночью, и почти всегда, как только вставлялся ключ в замок. До кнопки ее отключения я обычно добиралась, уже оглохнув от ее воплей. В этот раз она была на удивление вдохновенна. Была ночь, и внимание всего военного городка было к ее услугам. Она включилась одновременно с фонарем, круглосуточно горевшим над входом в контору - на станцию вернулось электричество.
- Уйдииии... Уйдиии ..., - протяжным басом голосила сирена, пугая шакалов за дальними сопками.
- Дрянь! Дрянь! Дрянь! - верещала решетка и больно кусалась раскаленным от мороза замком.
Поодаль, на крыльце комендатуры появилась фигура дежурного. Он постоял, с любопытством посмотрел на нас, закурил и позвал еще кого-то посмотреть.
Как и следовало ожидать, в двери кассы забытых ключей не оказалось. Не оказалось их и на полу, каждую половицу которого мы с Хорошевским едва ли не обнюхали.
Дальнейшие события этой ночи я помню плохо.
Дежурный в комендатуре, хоть и удивился нашему визиту, но с удовольствием дал обыскать дежурку, оружейную комнату и себя, и даже услужливо принес мне швабру, когда я, улегшись на пол и прижавшись к нему щекой, пыталась заглянуть под сейф.
Витя, в поселок к которому мы шли полтора километра по ночной степи, напротив, нам не обрадовался и даже, не поняв, кто мы и чего нам надо, пообещал шмальнуть через дверь из ружья. Немного проснувшись и разобравшись, что к чему, он согласился проводить нас в гараж на очную ставку с машиной, и всю дорогу бурчал, что замерз и что сейчас вернется домой и будет согреваться. Было ясно, что как минимум на неделю я останусь без водителя.
Сторожа в гараже мы разбудить так и не смогли, поэтому просто открыли ворота и вошли. Разобрав кабину чуть ли не на щепки, мы нашли массу интересных и полезных вещей, но только не то, что искали.
Почти до четырех утра свет нашего невероятного фонаря метался по степи вокруг военного городка, блуждал между спящими домами и тщательно обшаривал мусорные баки. Все было безрезультатно.
Домой мы вернулись врагами. Живи мы не на четвертом этаже, а на пятом, мы успели бы еще и подраться. Началось с того, что Хорошевский обозвал меня каким-то безобидным словом типа «растяпа», а я опять вспомнила недоговоренное, но определенное обещание Черняева и обрушила на Юрку все свои многочисленные эмоции. Он в долгу не остался.
Толян был уже дома, стоял на площадке и с любопытством прислушивался к нашей беседе, пока мы поднимались по лестнице.
- Иди на фиг, - попрощался со мной Хорошевский.
- Сам туда же, - ответила я и захлопнула дверь перед носом растерявшегося Толяна.

Реветь было уже бесполезно. И бесполезно было надеяться, что тот, кто найдет эти ключи, не догадается, от чего они - ведь к ним так любезно была привязана печать с надписью «Военторг». Оставалось уповать только на порядочность нашедшего аборигена. Конечно, большинство местных жителей не гнушалось время от времени свистнуть где-нибудь что-нибудь по мелочи... Но пойти на преступление - вряд ли. На гуманность же Черняева во второй раз уповать не приходилось.
Это огромное счастье, что Юрка Хорошевский не умел долго и всерьез сердиться. Обидеть его было практически невозможно. Не прошло и получаса, как они с Толяном уже стучали в мою дверь.
Одной рукой Юрка держал за шиворот свой тулуп, в котором сопровождал меня в ночных странствиях по гарнизону. Тулуп стоял, опираясь полами на пол и льстиво изгибался в пояснице, словно просил у меня прощения за своего хозяина. Он был такой же, как мой - черный, неповоротливый, с серыми буквами «ВС» на спине. Другой рукой Юрка протягивал мне горсть до боли знакомых ключей.
- Это твое?
- Мое!!! Юрка, где ты их нашел?
- В кармане. Значит, это тоже твое, - Юрка тряхнул тулуп и подтолкнул его ко мне.
До меня понемногу начало доходить...
- Хорошевский, так ты что, мой тулуп напялил?
- Нет, это ты мой напялила. А я уже - что осталось. То-то смотрю - вроде рукава длинноваты стали, и дерьмом каким-то воняет.
- Сам ты дерьмо! Это духи. Хорошие, между прочим... И ты полночи шлялся по гарнизону и даже не удосужился посмотреть, что у тебя в карманах?!!
- А чего смотреть? Я и так знаю, что ничего. К тому же в рукавице рука в карман не влезает...
- Хорошевский, - начала было я, но тут Толян отважно встал между нами и отпихнул нас друг от друга. В руках он держал увесистый пакет, в котором что-то позвякивало.
- Фигней какой-то маетесь, - сказал он, - Нашли - и нашли, чего теперь-то. Дай мне поесть лучше, да я чего покажу...
Только тут я вспомнила об утраченном последнем полтиннике и о таинственном дефиците на точке. Юрка сразу же был прощен и забыт.
- Вот, - нежно выдохнул Толик и высыпал из пакета на кухонный стол огромную гору значков. Там были октябрятские звездочки, значки ГТО, медальки с надписью ЗабВО и много чего еще. Там даже были ярко-зеленые знамена размером со спичечный коробок с золотыми буквами «Военторг».
- Толь, ты сошел с ума? - спросила я.
- Толян, ты офигел? - менее деликатно поинтересовался Юрка.
- Вы не понимаете! - и Толик любовно оглядел блестящую груду, - Они ж там по копейке за штуку продавались!!! Я все и скупил. На твой полтинник, да своих еще сколько-то было... Они ж вот-вот раритетом станут!
- А на фига тебе столько раритетов? - Юрка сунул руку в кучу значков, но укололся и тут же ее отдернул.
- Балда! Продавать будем! Ты прикинь - их же, небось, по доллару можно продать!
- Кому? - я начала перебирать в памяти мирненское население, но не смогла вспомнить никого, кто мог бы заплатить доллар за октябрятскую звездочку. Да и долларов в Мирной тогда еще не было.
Толян вздохнул, разочарованный нашим непониманием, и принялся сгребать значки обратно в пакет.
- Кому-нибудь. Я чего так поздно-то... В Краснокаменск ездил - думал, там китаезам всучу. Не берут, гады...
- И что теперь?
- Теперь... В отпуск в Москву поедешь - возьмешь с собой. На Арбате инострани будешь продавать.
Толик еще раз призывно побренчал мешком со своими разноцветными сокровищами.
- Ну как? Что скажешь?
- Ну... Звездочки и ГТО - еще туда-сюда... А как я инострани объясню, что такое «военторг»?
Толик с ног до головы смерил меня изучающим взглядом - валенки, ватные штаны, руки, в кровь искусанные отмороженным замком, прическу, хранящую квадратную форму ушанки, - и обнадежил:
- Тебя увидят - сами поймут.

Оценка: 1.6167 Историю рассказал(а) тов. Mourena : 29-10-2004 18:49:28
Обсудить (58)
, 04-11-2004 00:32:14, Vaenga
> to Mourena > Вот это, я понимаю, деловой разговор! :-)) А...
Версия для печати
Тоже есть что рассказать? Добавить свою историю

Страницы: 1 2 3 4 5 6 Следующая

Архив выпусков
 Август 2018 
ПН ВТ СР ЧТ ПТ СБ ВС
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
2728293031  
       
Предыдущий выпуск Текущий выпуск 

Категории:
Армия
Флот
Авиация
Учебка
Остальные
Военная мудрость
Вероятный противник
Свободная тема
Щит Родины
Дежурная часть
 
Реклама:
Спецназ.орг - сообщество ветеранов спецназа России!
Интернет-магазин детских товаров «Малипуся»




 
2002 - 2018 © Bigler.ru Перепечатка материалов в СМИ разрешена с ссылкой на источник. Разработка, поддержка VGroup.ru
Кадет Биглер: cadet@bigler.ru   Вебмастер: webmaster@bigler.ru   
Звоните остекление балконов и лоджий с выносом.
Магазин Флорапласт хозяйственный пластик для дачи