Bigler.Ru - Армейские истории, Армейских анекдотов и приколов нет
VGroup: создание, обслуживание, продвижение корпоративных сайтов
Rambler's Top100
 
Сортировка:
 

Страницы: 1 2 3 Следующая

Армия

ГЛАВКОМ
(ИКШВИ-2000)

В середине девяностых Военно-космические силы, где я в ту пору служил, присоединили к РВСН. Стратеги, блюдя высшие государственные интересы, немедленно направили все причитающееся ВКС финансирование на наращивание числа своих «Тополей», не особо заморачиваясь всякими спутниками, носителями, командно-измерительными комплексами и тому подобной малопонятной байдой. Результаты не заставили себя долго ждать - полностью деградировала многострадальная группировка ГЛОНАСС, с низких орбит пропали связные «Стрелы» и практически вся разведка, а болтающиеся без топлива вокруг рабочих точек полуживые стационары, в большинстве своем просто занимали орбитальные позиции, чтобы их не отобрал Международный Союз Электросвязи.
Раззадорившиеся стратеги паровым катком прошлись и по оргштатной структуре ВКС, сосредоточившись, в основном, на частях управления космическими аппаратами, как на структуре явно бесполезной (действительно, ракету ведь запустил по врагу - и все дела, чего там еще управлять?). Расформировывались соединения, резались должности, сокращался личный состав - солдат срочной службы стал в частях ВКС редкой птицей, места за пультами управления и в дежурках заняли офицерские жены, сменившие платьица на кителя рядовых. В довершение ко всему мерзкие ракетосы внедряли на завоеванных территориях свои сомнительные ценности и обряды - «красную» форму с шевроном типа «елда в кустах», написание личных планов на день-неделю-месяц и т.п.
Неудивительно, что «космонавты» считали ракетчиков козлами, и главным козлиной, естественно, был их главком Яковлев - каждый желающий мог убедиться, какой это гнусный тип, только взглянув на его недовольное лицо с холодно прищуренными глазами и брюзгливо опущенными уголками губ, взирающее с развешанных по всем углам портретов.
Не минула кипучая реформаторская деятельность засидевшихся в шахтах стратегов и академию Можайского. Знаменитую Можайку, alma mater всех «космонавтов», ракетчики решили закрыть - ведь у них уже есть академия Дзержинского в Москве, зачем нужна еще одна в Питере? Встревоженное руководство академии металось из стороны в сторону, стараясь этого не допустить - академию срочно переоформили в университет, коридоры и аудитории увешали «елдой в кустах», а построенный инженерами и курсантами микроспутник «Можаец» переименовали в «РВСН-40» (в честь 40-летия РВСН), но даже эта подхалимская выходка желаемого результата, увы, не гарантировала.
И тогда светлые умы Можайки решили поразить ракетчиков доселе невиданной формой учений - исследовательской командно-штабной военной игрой (ИКШВИ). По высшему замыслу, прибывающую с инспекторской проверкой группу высших чинов РВСН во главе с Яковлевым надлежало встретить в состоянии полной боевой готовности, ведя беспощадную борьбу с условным противником на картах условных штабов, и при всяком удобном случае демонстрируя недалеким стратегам инновационные разработки кафедр, худо-бедно привязывая их к тематике игры. Подразумевалось, что темные ракетосы, потрясенные полетом можайской мысли, тут же отрекутся от своих грязных планов насчет академии. Непосредственное проведение ИКШВИ было возложено на адъюнктов и 32-ю кафедру 3-го факультета - адъюнкты отвечали за инновации, а кафедра - за организацию командно-штабной игры. Выбор, в общем-то, был сделан правильный - ушлые адъюнкты под угрозой возвращения в войска могли подать свои диссертации под каким угодно соусом, а на 32-й кафедре уже год служили такие ветераны командно-штабных тренировок, как я.
Академия перешла на военное положение - коридоры заполнились молодыми старлеями и капитанами с отрешенными взглядами, бредущими к библиотеке в надежде пополнить свои знания об РВСН, чтобы подогнать под их нужды свои научные достижения.
В 209-й аудитории 32-й кафедры, которая после демонтажа старого «Куба» служила, главным образом, для проведения «мероприятий по сплачиванию воинского коллектива», спешно развернули командный пункт условного ОКИК, которому предстояло стать центром грядущей драмы. С замыслом учений решили не мудрить, разыграв традиционный сценарий КШТ ВКС: «синие» проводят воздушно-космическую операцию против ОКИК, который мужественно продолжает управлять орбитальной группировкой военных спутников. Мерзкие америкосы пускают в ход самые гнусные средства - бомбежки, ДРГ, забрасываемые передатчики помех и «пятую колонну», но тщетно - группа боевого управления (ГБУ) командного пункта ОКИК восстанавливает разрушения силами отряда восстановления боевой готовности, ликвидирует диверсантов и сепаратистов силами подвижного резерва и уничтожает ЗПП силами отдыхающей смены, вооруженной «лисоловами». По занавес отчаявшиеся янки идут на откровенную подлость и бомбят окрестную атомную электростанцию, радиоактивное облако от которой накрывает несчастный ОКИК, что, собственно говоря, и является финалом игры.
Никто, конечно же, не ждал, что стратеги оценят сценарий - это было бы для них слишком сложно - однако вполне естественно полагалось, что если по стенам развесить красивые разрисованные карты, включить какие-нибудь мигающие огоньки и периодически что-то докладывать грозным голосом, то «ракетный пипл» схавает все как надо. А уж если добавить сюда адъюнктов, которые, по замыслу игры, должны были влетать в аудиторию в самые напряженные моменты с возгласами: «А вот адъюнкт Пупкин предлагает по этому случаю такую-то инновацию!», то в успехе ИКШВИ сомневаться не приходилось.
Для создания мигающих огоньков была спешно сколочена сбродная группа кафедральных инженеров во главе с капитаном Мироновым, а ответственным за разрисованные карты был назначен я, как ветеран командно-штабных сражений в составе ГБУ многих ОКИК.
Подготовка карт к КШТ является, скажу я вам, весьма муторным занятием, требующим философского взгляда на жизнь. Начинается все вполне безобидно - надо получить секретные карты участков местности, склеить из них большую карту поля битвы, поднять ее, написать заголовок: «Рабочая карта начальника ОКИК», нанести утверждающие и согласующие надписи и таблицы ресурсов. После этого, по идее, можно браться за поднятие самого ОКИК - нанесение радиотехнических средств, ВОПов, полевых районов, маршрутов движения патрулей и т.п. Но это по идее. Как только будет нанесен заголовок и утверждающе-согласующие надписи, на горизонте обязательно возникнет некое вышестоящее начальство, которое потребует в них что-нибудь изменить - место расположения на карте, шрифт, число строк, должность, фамилию и т.д. А поскольку внести нормальные правки в жирно выведенные черной тушью надписи без потери презентабельности карты является нереальным, то забракованная карта сдается в секретку на уничтожение, склеивается новая, и все повторяется снова. И снова на горизонте появляется некое начальство, имеющее свои соображения насчет надписей - и этот процесс может длиться бесконечно, превращая подготовку к КШТ в чрезвычайно утомительное занятие.
Как я быстро убедился, подготовка к ИКШВИ по степени утомительности могла дать фору всем частям, в которых я служил. Во-первых, клеить карты и писать на них надписи тушью пришлось мне самому - солдат-помощников в академии не полагалось, а курсанты были на занятиях и самоподготовках. А во-вторых, всевозможных начальников в Можайке оказалось раз в десять больше, чем в части, и воображением они обладали куда более богатым. Короче говоря, после трех суток подготовки к ИКШВИ я окончательно вымотался.
Не меньше досталось и группе Миронова - ей было поручено реанимировать древнее табло, многие годы пылившееся в 209-й аудитории и представлявшее собой огромный экран размером 2×3 метра, составленный из квадратных сегментов, на вид сильно смахивавших на туалетные стеклоблоки. Откуда здесь появилось это табло и что это, собственно говоря, такое никто не знал - документации на него не было, а старожилы кафедры утверждали, что табло было всегда. Одно было совершенно ясно - это военная техника, поскольку темные стеклоблоки были обрамлены металлическим коробом серого цвета, внутри которого густо переплетались сотни проводов, щедро приправленных пылью и паутиной. Кто-то выдвинул предположение, что табло является экраном древнего ЦУПа, на который можно выводить буквенно-цифровую информацию, и если сопрячь сей исторический раритет с персоналкой, то в ходе ИКШВИ можно будет печатать на табло данные об орбитальной группировке, изображать скачки оперативного времени и т.п. После трехсуточной возни со злосчастным табло ребята Миронова сопрягли-таки его с персоналкой, но сами еле ноги передвигали.
Мы так замотались, что даже не сразу поняли, что ИКШВИ уже идет. Впрочем, это неудивительно - никто из ракетчиков к нам так и не заглянул, на бой условного ОКИК с условным противником им было глубоко наплевать. Проведя несколько оперативных скачков, руководство ГБУ удалилось «по делам», под шумок смотались остальные офицеры оперативной группы - к обеду в опустевшей аудитории остались только я, Мирон, и три его верных помощника. Нам не хотелось никуда уходить. Нам хотелось расслабленно сидеть на стульях, вытянув уставшие ноги, и тупо смотреть в темные глубины табло, на котором застыло время следующего оперативного скачка.
Мирон, впрочем, сидел недолго - оглянувшись на дверь, он достал из кармана дискету, подошел к стоящей рядом с табло персоналке, постучал по клавишам - и внезапно унылое табло осветилось всеми цветами радуги! Оно оказалось цветным! Но это было не все - на огромном экране внезапно возникло огромное изображение жопы, лукаво глядящей прямо на нас своим «шоколадным глазом»! Изумленный вздох сменился ревом восторга - как мало, в сущности, нужно человеку для радости! Но и это был не конец - из бесстыжего ануса веселой жопы внезапно полетели блестящие искорки, которые, вращаясь, вырастали в буквы, складывающиеся в слова:
ПРИВЕТ УЧАСТНИКАМ ИКШВИ-2000!
СЛАВА РВСН И ЛИЧНО ТОВАРИЩУ ЯКОВЛЕВУ!
Наш рев перешел в судорожное всхлипывание - честное слово, не помню, чтобы я когда-нибудь так смеялся! Довольный автор тем временем пояснил, что сделал это в Power Point, который, оказывается, поддерживает мультипликацию, и для просмотра лучше отойти от экрана подальше, к двери, тогда «зерна» совсем не будет видно.
Повернувшись к двери, мы увидели, что один ракетчик в 209-ю аудиторию все-таки пришел. Был он небольшого роста, с широкими красными лампасами, фуражкой-аэродромом, погонами генерала армии и до боли знакомым лицом.
- Товарищи офицеры! - обреченно скомандовал я. - Товарищ генерал армии, группа офицеров третьего факультета... э... проводит... э...
Яковлев с минуту простоял молча, с явным любопытством ожидая, как я охарактеризую текущее времяпрепровождение «группы офицеров», но не дождался - мне на ум так ничего и не пришло. По цветным бликам на стене было видно, что неугомонная жопа принялась по второму кругу прославлять ИКШВИ-2000 и лично товарища Яковлева. Все молчали.
- Поздравляю, товарищи офицеры, - изрек, наконец, главком. - Это лучшее научное достижение из всех, что я увидел сегодня в вашей академии.
Некоторое время мы ошалело стояли, пялясь на захлопнувшуюся за спиной главкома дверь. Потом Мирон задумчиво спросил:
- Я вот не понял, а кто кого сейчас обосрал?
Оценка: 1.5042 Историю рассказал(а) тов. Ветринский Юрий Анатольевич : 15-12-2010 20:35:49
Обсудить (21)
, 01-01-2011 20:27:07, К203
Я думаю, всем прекрасно известно, что "можайка" входила в...
Версия для печати

Свободная тема

ВАТСОН
(из цикла «Будни АГП»)

Во время службы в Заполярье многие обзаводились домашними питомцами.
Полчасти, например, разводило декоративных рыбок в аккумуляторных банках, списанных с узла связи. Банки были из сантиметровой толщины зеленого стекла, рыбок в них разглядеть можно было с трудом, а уж породу определить - совершенно невозможно, зато раздобыть такую банку можно было у связистов практически даром - не пропадать же добру!
Жившие на территории части неженатые двухгодилы держали леммингов. Лемминги двухгодилам тоже доставались даром - их приносили в общежитие дневальные по отделам (пушистые зверьки безбоязненно шмыгали по казармам). У дневальных был свой резон - они с удовольствие наблюдали, как глупые двухгодилы собираются по вечерам у распахнутого окна общаги, выпускают на подоконник своих леммингов и зачарованно смотрят на них в напрасном ожидании, что те начнут прыгать с четвертого этажа, как и положено нормальным леммингам.
Начальник четвертого отдела майор Герцен, по его словам, «разводил на продажу породистых доберманов». Доберман, правда, у него был всего один, и то какой-то больной - то уши у него вовремя не вставали, то ноги не вовремя подкашивались. Жена Герцена в морозы и метели самоотверженно выгуливала этого добермана на руках в надежде на скорое исцеление несчастного животного. Куда там! Хитрый цуцик быстро просек, что болеть выгодно - и, знай себе, пердел и кашлял, не собираясь слезать с рук до скончания жизни.
У нас на астрономо-геодезическом пункте жил кот Ватсон, официально числящийся «средством борьбы с биологическим вредителем», а попутно выполнявший другие полезные функции, как то - протягивание кабелей в патернах и создание на техническом здании неповторимой ауры домашнего уюта. По примеру большинства советских воинов, служебными обязанностями Ватсон себя не утруждал - с биологическим вредителем боролся без энтузиазма, предпочитая мышам столовские харчи, кабель через патерну протянул всего один раз, и то не добровольно, а с подачи начальника АГП майора Окорочкова. Что же касается неповторимой ауры домашнего уюта, то после случая с патерной мстительный кот периодически гадил под дверью окорочковского кабинета, и уж такая при этом аура была на здании - будь здоров! Неудивительно, что в моих глазах Ватсон был просто банальным кошаком, ничем особенным из рядов своих помойных соплеменников не выделявшийся. Но жизнь полна сюрпризов.
Как-то раз, на подходе к техническому зданию, мое внимание привлекла странная дыра в сугробе метрах в пяти от крыльца. Приглядевшись внимательнее, я рот раскрыл от удивления - в сугробе зияло средних размеров отверстие, из которого по направлению к зданию вилась змейка кошачьих следов. Именно от дыры к зданию - следов, ведущих от здания к загадочной дыре, не было! Это противоречило всему, что я до сих пор знал о котах, но было совершенно очевидным фактом - морозной полярной ночью кот спал в сугробе, а утром вылез из него и пошел на здание завтракать! И этим котом мог быть только Ватсон, сидящий на обледенелых ступеньках и насмешливо косящий в мою сторону - что, мол, Дуст, не ожидал от меня такого?
Взбудораженный невиданным явлением, я бросился делиться своим открытием со старшими товарищами. Первым, кто мне попался, был старший лейтенант Вовка Агапов, смотревший в комнате отдыха телевизор и фальшиво подтягивающий певцу Добрынину, убеждая кого-то не сыпать ему соль на рану.
- Это кто ж его так достал на здании? - вяло отреагировал Агапит на новость о том, что Ватсон ночует в окрестных сугробах, и снова уткнулся в телевизор.
Несколько разочарованный Вовкиной реакцией на очевидное-невероятное я поспешил в аппаратную, где заполнял журнал приема-сдачи дежурства капитан Королев. «Академик» был человеком здравым, и рассказ про необыкновенные способности Ватсона не должен был просто так проигнорировать. Правда, налетали на него в последнее время периодические приступы дебильного веселья - наверное, переслужил в Заполярье - но сегодня, похоже, он был в норме.
- Ну, надо статью писать в журнал, - задумчиво протянул «Академик», выслушав мой рассказ. Потом глаза у него загорелись адским огнем. - В «Советский воин», ха-ха-ха!
Я молча вышел из аппаратной и зашагал по коридору к учебному классу. Злости на «Академика» не было, я грустно размышлял о том, на какой стадии своей жизни умные, образованные люди перестают замечать удивительное, адекватно реагировать на неведомое? Неужели и меня со временем одолеет этот вирус равнодушия ко всему на свете?
Нет, не бывать этому! «Академик», сам того не подозревая, дал мне хороший совет - конечно же, надо написать про Ватсона в научный журнал! Правда, из научных журналов про животных мне был известен только «Юный натуралист» и еще мистический журнал «Свиноводство», на который офицеры четвертого отдела, якобы, каждый год подписывали Герцена. Масштабы моего открытия сразу отметали «Юный натуралист», что же касается «Свиноводства», то, во-первых, я не был до конца уверен в его существовании, а во-вторых, Ватсон, хотя и был временами порядочной свиньей, все-таки формально относился к кошачьим.
Справедливо рассудив, что узнать про другие солидные журналы можно будет в библиотеке, я отправился к нашим бойцам за фотоаппаратом - снежная лежка Ватсона, следы и сам виновник происшествия должны быть надежно запротоколированы для истории! По пути мне внезапно пришло в голову название журнала «Нешнл Джиогрефик» и я поймал себя на том, что уже знаю, как будет называться моя статья на английском - «Рашен Сноу Кэт».
В учебном классе паковал материалы регистрации рядовой Аладушкин.
- Саша, у тебя есть фотоаппарат? Я сейчас такое обнаружил! - завопил я с порога.
- А в чем дело, товарищ лейтенант? - искренне заинтересовался Аладушкин, которому смертельно наскучило паковать материалы регистрации.
Увидев неподдельный интерес к своей истории, я возбужденно поведал Аладушкину о таинственной норке, следах и очевидных необыкновенных способностях Ватсона. «Рашен Сноу Кэт» сидел тут же на подоконнике, с удовольствием слушая дифирамбы в свой адрес.
- Ну что ты об этом скажешь?- на пафосной ноте закончил я свой рассказ. - Можешь как-нибудь по-другому все это объяснить?!
Вопрос был риторический, но Аладушкин задумался, а потом спокойно сказал:
- Думаю, что могу, товарищ лейтенант.
Взяв за шкирку не особо возражавшего Ватсона, Аладушкин решительно направился к выходной двери. Я, опешив, последовал за ним. Выйдя на крыльцо, Аладушкин молча метнул кошака в знакомый мне сугроб. Ватсон пролетел метров пять по воздуху и, извернувшись, ловко приземлился в снег, образовав в сугробе аккуратное отверстие средних размеров, из которого сейчас же выскочил и поскакал обратно, оставляя цепочку следов, ведущую к зданию.
- Утром снова насрал у товарища майора и пытался свалить на Хунаева, - сурово пояснил Аладушкин и ушел обратно в класс.
Я остался стоять на крыльце, чувствуя себя полным идиотом. Рядом вылизывался довольный Ватсон, периодически бросая лукавые взгляды в мою сторону.
- Ну ты, Дуст, и лошара! - сияли его бесстыжие зеленые глаза.
Оценка: 1.5122 Историю рассказал(а) тов. Ветринский Юрий Анатольевич : 06-01-2010 21:03:25
Обсудить (0)
Версия для печати

Армия

ОТРЫВОК 4 (ПОСТРОЕНИЕ)

Еще не подведены итоги ПХД, еще не вернулись с объектов все рабочие команды, еще не высох свежевымытый паркет казармы, а на курсе уже начинается суета. Бытовка забита народом, все гладятся, за утюгами очередь, жужжат электробритвы, из умывальника дикие вопли любителей помыть голову ледяной водой из крана, за каптерщиком Лехой Портновым - длинная очередь прихлебателей. Это особая суета, всегда волнующая курсантское сердце - это суета перед увольнением.
Я критически осматриваю свою парадную форму и остаюсь доволен. Даже гладить не надо, и рубашка почти свежая. Не спеша переодеваюсь, споласкиваю лицо дешевым одеколоном и устраиваюсь на подоконнике нашего спального расположения в ожидании построения. Слегка разморенный весенним солнышком, лениво наблюдаю за народом, который вовсю готовится к предстоящему увольнению.
Вот Слава Раков сосредоточенно нюхает носки, определяя, можно ли в них появиться в приличном обществе. Результаты явно неутешительные - это видно и от окна. Стирать поздно, не успеет высушить до увольнения - народ гладится, за утюгами очередь в полбытовки. Но разве есть безвыходные ситуации для советского курсанта? На лице у Славы появляется решимость - он поливает носки одеколоном «Айвенго». Это все равно, что сыпать сахар в пересоленный суп - получается натуральное дерьмо, в чем Слава немедленно убеждается, в очередной раз осторожно нюхнув носок. Растерянность на лице Ракова снова сменяется решимостью, и он куда-то убегает в своих носках к искренней радости остальных обитателей спального расположения.
Из дальнего угла, скрытого рядами двухъярусных кроватей, доносится бренчанье гитары, голоса и взрывы хохота. Это начала свою работу неформальная организация, стихийно возникающая каждые выходные - «Клуб лишенных увольнения». Клуб объединяет всех, кого лишили вожделенного увольнения за учебу или «политику», а также не попавших в заветные тридцать процентов. Сейчас те, кто по воле судьбы оказался в этом углу, с завистью смотрят на суетящихся увольняемых, отпускают шутки в их адрес и натужно стараются показать, что им тоже весело и хорошо.
- Увольняемые, выходи строиться! - кричит дневальный.
Из расположений учебных групп высыпают увольняемые, на ходу заправляясь и приглаживая волосы, чтобы они сошли за короткую аккуратную прическу. Спрыгиваю с подоконника и выхожу вместе со всеми.
Старшина Харламов медленно обходит строй, придирчиво оглядывая каждого. Обычно, при осмотре слабым местом всегда является прическа, которая, по идее, должна соответствовать плакату «Образцы причесок военнослужащих», висящему в бытовке. Эти образцы настолько кошмарны, что о появлении с такой прической в приличном месте даже речи быть не может. Харлам, будучи человеком здравомыслящим, не требует подобных крайностей, но, стоит кому-то обрасти чуть более установленной им нормы - и нарушитель безжалостно изгоняется из строя.
Сегодня с прическами у всех полный порядок. В четверг был внезапный строевой смотр факультета, о котором Папаша предупредил нас за две недели, и мы привели себя в требуемый уставной вид. Харлам, бегло пробежавшись по нашим затылкам, переходит на проверку цвета носков, наличия носовых платков и расчесок в чехлах, обязательных 10 рублей и тому подобных мелочей. Осмотром он остается доволен - удивительный факт - и собирается раздать увольнительные записки, как вдруг от тумбочки дневального орут:
- Курс, смирно!
- Товарищ подполковник, во время моего дежурства происшествий не случилось, курс готовится к увольнению, дежурный по курсу сержант Соболев! - рапортует кому-то дежурный в вестибюле казармы.
Кто это там заявился? Я выглядываю в вестибюль - ага, это подполковник Репин, заместитель начальника факультета по службе войск. С чего это он пожаловал к нам в субботу - да еще и не один?! Рядом с низеньким плотным Репиным стоит элегантная женщина лет тридцати, с интересом озираясь по сторонам.
Мы недоуменно переглядываемся, но в это время Портнов, проходящий за строем, громким шепотом сообщает, что это ревизор, прибыла для проверки учета материального имущества на курсе.
Харлам докладывает Репину, тот благосклонно принимает доклад, поворачивается к нам и угукает:
- Здравствуйте, товарищи курсанты!
- Здравия желаем, товарищ полковник! - гаркаем мы в ответ.
У всех дурное предчувствие, поэтому выкладываемся на всю катушку, выпячиваем колесом усыпанные значками груди, но не помогает.
- Напоминаю вам о правилах поведения в городе, товарищи курсанты! - важно изрекает Репин и начинает «напоминать», изредка бросая косые взгляды на свою молодую спутницу.
Напоминание затягивается. Я пропускаю избитые фразы из одного уха в другое, мне обидно за дергающихся в строю от нетерпения ребят - у них же весь небольшой остаток времени в городе расписан по минутам! Харлам, уже инструктировавший нас, тоже неодобрительно посматривает на Репина - но тому, конечно, хоть бы хны! Электрические часы на стене с неумолимым щелканьем перебрасывают тяжелую черную стрелку вперед, озвучивая убиваемые минуты. Хочется материться.
Ага, похоже, материться не придется. Наступившая на курсе гробовая тишина выталкивает меня из задумчивости и заставляет восстановить в памяти последнюю фразу Репина. А фраза эта весьма примечательна, особенно если учесть стоящую рядом прекрасную ревизоршу:
- А ботинки у курсанта должны блестеть как у кота что?
Неуместность вопроса доходит до Репина уже после самой фразы, он замолкает и, скосив взгляд на заливающуюся краской женщину, с растерянным видом ждет, когда из монолитного строя злых на него увольняемых донесется неизбежный ответ этот несложный вопрос.
Молчание затягивается - все с удовольствием созерцают застывшего с открытым ртом Репина. Наконец кто-то, сжалившись, бросает:
- Глаза, товарищ полковник!
- Правильно, глаза! - облегченно вскидывается Репин и, от греха подальше, приказывает Харламу поскорее отправлять увольняемых.

ОТРЫВОК 5 (НАРЯД)

Столовая внезапно наполняется шумом, стуком и веселым гомоном. Это точно по расписанию, тремя мощными потоками, в основной и запасные входы в нее вливаются толпы голодных сослуживцев. Я широко шагаю к варочной, толкая перед собой трехъярусную тележку. Вот, кстати, показались и наши:
- Игорь, Ветер, привет! Что сегодня на ужин?!
Я помалкиваю, а громыхающий за мною Истомин безжалостно крушит их мечты вкусно покушать:
- Сегодня, ребятки, кашка-парашка, приятного аппетита!
Глядя на кислые рожи однокурсников, я вдруг чувствую себя в чем-то виноватым, хотя ко включению в меню ячневой каши не имею никакого отношения. Сворачиваю в предбанник варочной, где толстая Нюра накрывает дежурному по институту столик, за которым тот будет «снимать пробу пищи из общего котла». У нас бытуют сильные подозрения, что для дежурного поварихи варят кашу в отдельной кастрюльке, может быть даже на молоке.
- Ты ему из общего котла ложи, слышишь, Нюр? - добродушно советует Истомин, проезжая в варочную.
Нюрка выразительным движением толстой задницы посылает нас куда подальше. Умеет же! Мы смеемся.
Аникин с полной тележкой уже выруливает навстречу, он ухитрился на оба яруса своей тележки поставить бачки в три ряда. Из крайних, сильно наклоненных к центру бачков, каша не выплескивается, а это возможно только при солидном недоливе. Впрочем, нас такое положение дел более чем устраивает, ведь с такой тележкой можно обслужить сразу полтора зала!
- Поберегись! - маленький Аникин с усилием толкает непослушную тележку к выходу, набирает скорость, и дальше уже тележка тащит его.
Мы с Истоминым шарахаемся в сторону, Андрюшка пролетает мимо, каким-то неимоверным финтом поворачивает и с гиканьем устремляется по широкому коридору к залам, пугая опоздавших.
Заезжаем в варочную. Сапоги скользят, как по льду. Каждый наряд при смене драит кафель варочной посудомоем, но жир здесь, кажется, навсегда въелся во все поры.
Ага, вот и разгадка недолива! Над огромным электрическим баком с кашей возвышается длинная фигура Сашки Кураева. Ирмы-раздатчицы нет, и Сашка делает для зальных доброе дело, накладывая по пол-корца.
- Наливай! - я со стуком припарковываю свой броневик к баку. Сзади подруливает Игорь, легко пиная меня своей телегой в мягкое место. Черныш, наполняющий чайники у чайного бака, матерится - по всей видимости, обжег кипятком руку.
- Первый! - начинает свое черное дело Сашка, плюхая половину большого половника в бачок на моей тележке. Серая клейкая жижа отвратительно булькает. Второй ему наполнить не удается - появляется Ирма, с трогательным бесстыдством подтягивая трусики под белым халатом.
- Шурик, спасибо, родной, - бормочет она и тяжело взгромождается на лавку у бака.
- С облегчением! - Сашка церемонно возвращает ей половник.
Ирма хапает толстой рукой инструмент, явно недовольная кураевской заботой, и тут замечает мой бачок.
- Да ты что, охренел, Саня?! - вопит она, азартно запуская половник в бак. - Знаешь, как нас за недолив дерут!
- Эй, эй! - одновременно орем мы с Игорем, предчувствуя недоброе. - Ее все равно никто не ест!
- А мне-то что, - безжалостная Ирма плюхает мне целый половник. - Уплочено!
Из открытого прохода слышны стуки, звон и вопли - курсы уже расселись, мы катастрофически опаздываем. Черныш, скользя по полу, тащит свою тележку к выходу, расплескивая чай.
- Я сейчас, мужики! - кричит он.
Мне жарко в душной варочной, лицо все мокрое от пота, я раздраженно кричу на Ирму:
- Шевелись быстрее!
Ирма работает с быстротой автомата, лицо красное, толстые руки мелькают как крылья ветряной мельницы. Хватаю мгновенно нагревающиеся бачки и устанавливаю их на нижний ярус. Серая каша расплескивается через края, руки завтра будут в ожогах, как и всегда, впрочем. Краем уха слышу, как Ирма орет кому-то истошным голосом:
- Какое еще, в жопу, взвешивание?! Курсы пришли!!
Разгибаюсь и вижу сконфуженного дежурного по столовой. Ага, попался под горячую руку толстухе! Выволакиваю непослушную тяжелую тележку в коридор и почти бегом припускаю к конечным залам. Там первые курсы, они еще употребляют подобные кулинарные извращения, курсы постарше предпочитают добрать свое в буфете у Аллочки.
На всякий случай заезжаю в два попутных зала и интересуюсь:
- Парашу будет кто есть?
Народ с негодованием отказывается, я еду к первокурсникам и разгружаюсь. Ешьте, ребятки, подрастайте быстрее.
Ускоренным шагом иду обратно, пора развозить чай.
- Начальник! Начальник! - это Аникин. Стоит с пустой тележкой у зала «пиджаков» и призывно машет рукой.
Так, похоже, без эксцессов сегодня все-таки не обойдется. Тяжело вздохнув, шагаю к «пиджакам».
Полузащитники уплетают за обе щеки кашку-парашку и возмущенно орут на Аникина. Тот лупает глазами и выразительно смотрит на меня - разбирайся, мол, начальник. Мое появление подливает масла в огонь - опознав во мне старшего, пиджачины немедленно переносят на меня весь пыл своего возмущения. Лопочут они что-то маловразумительное про свои нарушенные права, режим питания, жалобы и наказания.
- Приятного аппетита! - издеваюсь я над ними и, повернувшись к старшинскому столику, делаю официальное лицо. - Товарищ старшина, наведите порядок в зале! Какие у вас претензии к действиям наряда?
Лысый очкастый старшина пискливым голосом легко успокаивает своих правдоискателей, поворачивается ко мне, неожиданно принимает строевую стойку и выпаливает:
- Мы предъявляем претензии вашему наряду по сервировке и обслуживанию нашего зала! На столах нет вилок и маленьких ложечек - одни большие ложки! И чай холодный!
Я с сожалением смотрю на пиджачного старшину - стоит за столом, как на плацу, руки по швам. Интересно, ему не приходит в голову, что он довольно нелепо выглядит? Удивительно, почему самые рьяные строевики получаются именно из «пиджаков»? Скорее всего, тут комплекс неполноценности перед кадровым составом, стремление изо всех сил показать, что «тоже военный».
Пришедшие в Можайку после четырех лет обучения в гражданских вузах, курсанты спецкурсов - «пиджаки» - вызывают глухую неприязнь у всех кадровых курсантов, независимо от курса и факультета. Весело прожигавшие студенческую жизнь в то время, когда мы постигали военную науку в нарядах и на учениях, «пиджаки», по общему мнению, получают погоны на халяву. За полноценных офицеров их тоже считать не будут, и в войсках наградят презрительной кличкой «полузащитник». В пестрой толпе «пиджаков» есть много отпрысков влиятельных военных, которым сановные папаши предложили наилегчайший путь к получению офицерского звания. А недостающие четыре года выслуги эти ребята легко наберут службой в льготных районах, куда их распределят после выпуска. Я недолюбливаю эту публику и невольно переношу нетерпимость к ним на всех «пиджаков», а они только усугубляют ее своей абсолютной неприспособленностью к армейской жизни и незнанием ее неписаных законов.
Сейчас я стараюсь внушить себе, что «пиджаки» - вполне нормальные ребята, по каким-то жизненным обстоятельствам поменявшие место учебы. Может, семью молодую нечем кормить, а у нас стипендия на старших курсах девяносто пять рублей против сорока студенческих. А может, Родину внезапно возлюбили как-то особо сильно? Внушение удается - я добрею душой и решаю ограничиться простым посыланием их всех подальше. Тем более что самолично приказал расставить им чайники за полчаса до основной раздачи, чтобы после прихода курсов было меньше работы.
- Эти случаи неоднократны, и мы будем добиваться у дежурного по институту вашего наказания! - продолжает меж тем на беду себе и всей своей братии очкастый старшина.
Лучше бы он не будил во мне зверя! Чувствую, как свирепею.
- Сейчас мы привезем вам горячий чай, - сообщаю старшине, глядя на взбодрившихся фальшивых пятикурсников.
Довольные неожиданно легкой победой над кадровыми курсантами, они оживленно переговариваются между собой, демонстративно не обращая на меня внимания, дескать, давай, парень, работай! Ну-ну, ребятки.
Не проходит и пяти минут, как Черныш уже вкатывает в зал тележку с дымящимися чайниками. Пузатые алюминиевые монстры, налитые до краев кипятком, так и пышут жаром. Маленькая незадачка - все чайники без ручек. Издевательски торчат алюминиевые ушки.
Некоторое время открывшаяся предо мной картина напоминает атаку своры кобелей на ежа. Затем накал стихает. Обожженные полузащитники, так и не сумевшие снять с тележки ни одного чайника, наконец-то понимают, что над ними жестоко посмеялись. В очередной раз. Теперь зал смахивает на новгородское вече - все орут дурными голосами. Подскочивший за своим столом очкастый старшина от возмущения даже онемел, и лишь диким взором, усиленным очками, смотрит на меня, как на источник всех бед. Долговязый молодец с прыщавым лицом более решителен - прямо от тележки он прыгает ко мне с явно угрожающим видом.
- А ну-ка убери пакши! - орут сзади Истомин и Аникин. Мое отделение уже почти все в сборе.
- Приносим извинения за некоторые неудобства, но других чайников уже нет, - фарисейским тоном объясняю «пиджакам». Открытый вооруженный конфликт со спецкурсом мне не нужен, боже упаси.
- А вот мы сейчас это проверим, - неожиданно спокойно кивает мне старшина и направляется к котловой. За ним пристраивается белобрысый коротышка, который, поравнявшись со мной, со значением объявляет:
- Я секретарь комсомольской организации курса!
Я пожимаю плечами - будь ты хоть Папа Римский. Меня сейчас больше интересует вопрос, доберется ли ранее улизнувший Аникин до котловой раньше пиджачной делегации. Кто-то из моих, идущих позади, недвусмысленно называет секретаря козлом, но бодрый комсомолец делает вид, что не слышит. Он преисполнен сознанием важности своей миссии.
Старшина уже уверенно стучит в дверь котловой. Комсомолец тоже становится рядом и даже осмеливается пару раз пнуть дверь сапогом.
Оббитая жестью дверь слегка приоткрывается, и оттуда глухо осведомляются:
- В чем дело?
- Мы представители общественного контроля, пустите! - решительно тянет на себя дверь очкастый. Однако я его недооценил.
Впрочем, он нас тоже: дверь внезапно распахивается, и на пороге возникает огромный Сашка Кураев.
- Куда без спецодежды?! - Сашка грубо отпихивает пиджачного старшину и горделиво тычет себя пальцем в грязную, залитую комбижиром, когда-то белую рубаху. - Я не позволю разводить тут антисанитарию!
Рыскающий кураевский взор безошибочно находит комсомольца, и глаза у Сашки наливаются кровью:
- Это ты пинал дверь ногами?! Это после тебя мы должны чистить двери до ночи?! - диким голосом орет он и топает ногами, как психопат. Багрово-красная, покрытая бисеринками пота кураевская рожа выглядит устрашающе. Особенно для тех, кто не знает, что он только прискакал из варочной, где флиртовал у горячей плиты с поварихами.
Делегаты отшатываются в сторону, разворачиваются и молча шагают обратно. Они поняли, что проиграли, и теперь спешат по опустевшей столовой к своему залу, чтобы успеть хотя бы перехватить хлеба с маслом и догнать курс. Поскольку я не вижу рядом Черныша, можно с уверенностью сказать, что ни хлеба, ни масла бедолаги уже не найдут.
Расслабленно опираюсь на свою тележку и, слегка отпихиваясь ногами, въезжаю в предбанник варочной. Вот и конец наряда. Седенький дедушка в полковничьих погонах с повязкой на рукаве - дежурный по институту - довольно вытирается салфеткой, ужин ему явно понравился. По всей видимости, он искренне рад, что мы так вкусно кушаем, и с отеческой лаской смотрит на меня. Эх, дедушка, если бы ты отведал нашей кашки-парашки, то немедленно бы скончался, не приходя в сознание. Это же просто здорово, что тебе варят отдельно! И я тоже ласково, по-сыновнему, улыбаюсь дежурному.
Старичок-полковник поднимается из-за стола, одергивает портупею, которую тут же снова оттягивает вниз тяжелый пистолет, церемонно целует Нюрке толстую руку и важно удаляется, довольный своим аристократическим жестом. Мне смешно, потому что я знаю, что скажет на это Нюрка.
- Всю руку обслюнявил, старый пердун! - нечувствительная к джентльменству толстуха быстро собирает тарелки со стола
Я снимаю грязную, когда-то белую рубаху, бросаю ее Савченко и иду в наш зал ужинать. Все. Для зальных наряд закончен.

ОТРЫВОК 6 (НОЧЬ)

Над Ленинградом синеет белая ночь. Тоскливо мигают желтые глаза светофоров на пустынных перекрестках, у разведенных мостов тихим табором устроились на тротуарах и гранитных парапетах опоздавшие и влюбленные, постукивая рельсами, плывут в неизвестность загадочные пустые трамваи.
У темнеющей двенадцатиэтажки можайской общаги на Белоостровской две девицы с суровыми лицами целеустремленно выводят желтой краской на тротуаре: «ВИКИ КОЗЛЫ!» Какой-то полуночник с одиннадцатого этажа вяло пытается их отпугнуть, периодически бросая с балкона наполненные водой пузыри презервативов.
Из окна крепостной башни «красных казарм» на Пионерской устремил отрешенный взгляд в пространство дежурный по курсу сержант Ермолаев. Он не замечает плаца, где выполняет пируэты ката дежурный по факультету майор Каторин, не видит люмпенов, пытающихся отодрать от памятника бронзовую голову пионера, не обращает внимания на сияние башни телецентра. Потоки воды хлещут из заткнутых газетами писсуаров, пенясь водоворотами в стоке на кафельном полу туалета, поднимая облака мелких брызг, пахнущих земляничным мылом прапорщика Ясюли. Морская свежесть веет в затылок сержанта, журчат водопадами писсуары, гортанным альбатросом каркает кружащийся по плацу факультетский каратист Каторин - Ермолаев сейчас далеко...
Оценка: 1.3029 Историю рассказал(а) тов. Ветринский Юрий Анатольевич : 03-12-2009 16:26:29
Обсудить (65)
, 10-01-2010 20:36:27, ndmg1973
Мне понравилось. Закончил Можайку в 95 г. Как будто окунулся...
Версия для печати

Армия

ВСТУПЛЕНИЕ

Уважаемые коллеги! Воодушевленный вашими положительными отзывами на цикл рассказов «Будни АГП», я решил претворить в жизнь свою давнюю задумку - написать повесть о курсантской жизни. И написал. Хочу представить на ваш суд несколько отрывков из нее - остудите мой графоманский пыл, пока не поздно, ибо в случае вашего одобрения я постараюсь ее в следующем году издать.

ОТРЫВОК 1 (УТРО)

- Смирно! - самозабвенно вопят в гардеробе у входа в казарму, гулко бухают сапоги дежурного. - Товарищ полковник, во время моего дежурства происшествий не случилось, дежурный по курсу младший сержант Голосов!
Из гардероба доносится львиный рык - это черной молнией, сметая все на своем пути, в расположение курса врывается наш железный начальник, неустрашимый татарин Расым Ахметович Ишкаев. Появляясь утром на курсе, он, прежде всего, ошарашивает нас каким-нибудь необычным высказыванием, затем доводит до общего сведения какой сегодня день недели, а потом приступает к «разбору полетов» за прошедшие сутки.
На курсе воцаряется гробовая тишина.
- Товарищ Голосов, у вас на курсе до порядка так же далеко, как до Луны! - рычит Папаша и, подумав секунду, добавляет. - Хотя до Луны ближе, согласно новому Уставу!
Курсовой Леандр Юра Присяжнюк в первой шеренге закатывает глаза и тихо подвывает от восторга - он коллекционирует Папашины изречения. Теперь должен последовать второй акт Марлезонского балета - доведение до нас текущего дня недели.
- Здравствуйте, товарищи курсанты! - молодецки приветствует нас Расым, появляясь в центральном коридоре - смуглый, жилистый, гладко выбритый, фуражка лихо заломлена на левое ухо.
- Здравия желаем, товарищ полковник! - грохочем мы в ответ, грудь колесом, вид «лихой и слегка придурковатый», как завещал нашему брату Петр Первый.
Папаша выходит на середину строя, пожимает руку старшине Харламову, обводит нас орлиным взором черных татарских глаз и сообщает:
- Сегодня вторник, товарищи курсанты!
Строй тихо стонет от удовольствия, командиры учебных групп начинают озабоченно оглядывать свои отделения - сейчас Папаша должен перейти к раздаче слонов, и сержанты усиленно припоминают прегрешения своих людей.
Юрка Савченко, командир нашей группы, стоит с каменным лицом - он предчувствует, что сегодня мишенью будем мы. Вчера в кухонном наряде ребята из отделения Вовы Важкого где-то раздобыли картонный ящик сухого льда и во время обеда курсов развлекались, бросая ледяные осколки прямо в борщ. Борщ дико бурлил в бачках, извергая клубы белого морозного пара и брызжа свеклой и капустой на манер гейзера. Глумливая попытка накормить этим борщом «пиджаков» однозначно будет припомнена нам сегодня. Савченко укоризненно смотрит на Важкого - вот, мол, что творят твои уроды! Расстроенный Вова собирается переадресовать упрек Лосеву, бросившему кусок замороженной углекислоты в очко столовского туалета, но тут Папаша, расхаживающий перед строем взад-вперед, словно лев в клетке, внезапно замирает у первой группы.
Командир первой группы Юра Самко, более известный как «Северный Олень», слегка опешив, недоуменно смотрит на него - в чем, мол, дело?
Расым обводит Юрину группу пронзительным взглядом:
- Товарищ первая группа! Товарищ старший сержант Самко! - Папаша темнеет лицом и начинает расходиться. - Вы собираетесь сдавать зачет по технике безопасности?! Так вот, товарищ старший сержант, я вам докладываю, что вы его не сдадите! Вы все сдадите его на два балла!
- Это еще почему? - в свою очередь заводится Северный Олень.
- А потому! Потому, товарищ сержант, что ваша группа занимается расхищением учебно-материальной базы кафедры эксплуатации! И кафедра уже доложила начальнику факультета! - Папашина речь помаленьку теряет связность. - Где сапоги?! Вы проводили утренний осмотр?! Товарищ Самко, у вас не группа, а банда мародеров! Где сапоги, я вас спрашиваю?!
Папаша выдыхается и останавливается перевести дыхание. Я начинаю, наконец, понимать, в чем дело, вокруг тоже понимающе ухмыляются. Как пить дать, Юрина группа вчера разула Иван Иваныча, центральную фигуру тренажера по «откачиванию мертвого человека» на кафедре эксплуатации.
С одетого в солдатскую форму резинового Иван Иваныча курсанты всех факультетов постоянно стаскивают новые сапоги, заменяя их своими стоптанными бахилами и показывая чудеса сноровки, отвлекая внимания проводящих занятия инженеров. Первая группа, как следует из возобновившихся криков Папы, проявила в этом деле небывалый цинизм, сымитировав обморок у курсанта Боцвы, вызванный якобы жутким видом манекена и необходимостью дуть ему в раскрытый рот. Минутной отлучки капитана за нашатырем было достаточно, чтобы в очередной раз переодеть Иван Иваныча в просящую каши подменку.
- А вас, товарищ Боцва, я вылечу! Я вас отправлю на гауптическую вахту! Товарищ Самко, предупреждаю - сколько веревочке не виться, а конец все равно будет!
Это немного разряжает обстановку, по строю прокатываются смешки - нам нравится, что «конец» все равно будет.
Сопровождаемые Папашиными угрожающими напутствиями, спускаемся в третью столовую, где сегодня на завтрак нас ждет «синяя птица».
На Красного Курсанта гулко бухает большой барабан, сопровождаемый заливистой дробью своего младшего собрата. Стройными рядами идут коробки. Не доходя метров тридцать до генералитета, начальники курсов рычат: «Курс, смирно! Равнение на-право!» Сержант из первой шеренги рявкает: «Счет!», и печатающий шаг монолит строя дружно откликается: «И-и-раз!», одновременно поворачивая сотню голов направо. Где-то у Барочной, забросив работу, прильнули к окнам фабрики «Красное Знамя» юные ткачихи, отмечая озорными возгласами каждое курсантское «И-и-раз».
Корпуса Можайки, раскинувшиеся на несколько кварталов, вбирают в себя курсантские колонны, напитывая опустевшие на ночь коридоры и аудитории. Печатают шаг бравые младшие курсы, спешат из общежитий и от молодых жен отягощенные тяжелыми портфелями старшекурсники, упругим шагом идут офицеры-преподаватели, с достоинством шествует профессура. Наш курс под уханье барабана длинной лентой вползает в институтские ворота и бодро шлепает по лужам к серому кирпичному корпусу третьего факультета, где у нас сегодня первой парой лекция по матанализу.
Легко взлетаю на третий этаж, приветствуя знакомых. Народ спешит забрать конспекты и другие учебные причиндалы из личных сейфов. Сейфы нашей группы - серые железные шкафы четыре на четыре ячейки каждый - стоят в коридоре кафедры радиоэлектронной борьбы. Они уже окружены нашими ребятами, которые щелкают замками, извлекая учебники и конспекты. Вокруг спешат по аудиториям третьекурсники, двое тащат тяжелый осциллограф, кто-то, чертыхаясь, несет учебные плакаты - бедлам!
Открывая сейф, с удивлением обнаруживаю рядом с собой преподавателя кафедры майора Каторина, невообразимо задравшего правую ногу прямо на верхушку сейфа и делающего растяжку. Вот какие кремни несут нам высшее образование! Каторин - известный на факультете каратист. Без всякого сомнения, он выбрал для тренировки это неудобное место с целью укрепления своего конзе. Мы уважительно здороваемся с Каториным, и факультетский сенсей доброжелательно кивает в ответ. Проходящий мимо профессор Посохин с любопытством лицезреет это зрелище - не подозревал, какие оригиналы служат на родной кафедре!
Скоро звонок, коридор постепенно пустеет, наши уже рассаживаются по местам в аудитории - пора и мне. Захлопываю сейф, подхватываю сумку с конспектами - и внезапно слышу позади жалобный голос:
- Товарищ сержант! Товарищ сержант! Помогите, я за сейф зацепился!
Это Каторин, геройски державшийся на людях, обессиленно обмяк и обвис на своем сейфе с высоко задранной ногой. Я сразу понимаю, в чем дело - каблук его сапога зацепился за металлический выступ, идущий по верху сейфа. Сколько же он провисел здесь, бедняга? Не в добрый час потянуло его помахать с утра ногами около сейфов!
Хватаю Каторина за ногу и дергаю ее вверх. Освобожденный каратист падает на паркет, бормоча слова благодарности. Поднимаю полевую сумку и, довольный собой, бегу к аудитории. Настроение приподнятое - мы, младшие сержанты, любим, когда нас называют просто сержантами, да и майоров не каждый день спасаешь!

ОТРЫВОК 2 (ДЕНЬ)

Воскресное утро сияет ясным солнышком, теплый ветерок приятно гладит стриженые затылки. Счастливо избегнув участия в «спортивном празднике» и благополучно пройдя проверку у дежурного по факультету, увольняемые нашего курса весело разбегаются от КПП красных казарм в разные стороны. Мы с Истоминым шагаем к «Петроградской» и, вынырнув на свет божий у Технологического института, трясемся на трамвае до Дерптского переулка, в котором прячется старое общежитие Технолужки.
У дверей в общагу веселая компания из трех местных девиц и молодой человек в черных брюках и бушлате, очевидно курсант военно-морского училища. Хотя нет, кантики на погонах красные - значит из Военно-медицинской академии, и в этом случае мы его хорошо знаем. Подходим к компании, и Игорь хлопает морячка по плечу:
- Слава советской медицине! Здравствуйте, девочки!
- Горячий привет доблестной академии Можайского! - церемонно приветствует нас морской медик, а это никто иной, как Валька Домбровский, воздыхатель одной из здешних второкурсниц. Он, как и мы, примелькался в Переулке, и давно нас знает. Учится Валька на третьем курсе и поэтому пытается держаться с нами покровительственно, но мы его быстро осаживаем. Ну, понеслось.
- Девчонки, слушайте загадку, - с воодушевлением заводит Валька. Он сворачивает кукиш и поднимает его дулей кверху. - Что это такое?
Подруги ответа не знают, мы с Игорем тоже помалкиваем, ожидая подвоха. Когда курсанты в зеленой форме встречаются с курсантами в черном, без взаимных выпадов не обойтись. Так положено, и освященные веками традиции мы свято соблюдаем, хотя и относимся друг к другу с уважением.
- Это курсант строительного училища - вот голова, а это плечи: одно больше другого, чтобы стройматериалы носить! - радостно поясняет Валька и, не дожидаясь реакции публики, видоизменяет свой кукиш, оставляя с каждой стороны дули симметрично по два пальца.
- А это курсант ВИФКа - вон какие здоровые плечи!
Студентки выражают одобрение - про ВИФК знают все.
Валька бросает на нас лукавый взгляд, сжимает кулак и показывает его слушательницам.
- А это курсант Можайки. Вот голова, - показывает на кулак. - А внизу все остальное!
Девчонки сдержанно улыбаются, искоса поглядывая на меня с Игорем. Нас они не знают, но чувствуют, что анекдот рассказан неспроста. По-моему, тупой анекдот, ну да чего еще ожидать от Айболита, переодетого во Врунгеля!
Надо отвечать, но в голову, как назло, ничего остроумного не приходит, Игорь тоже в затруднении. Можно, конечно, проигнорировать гнусную Валькину рассказку, но мы не привыкли оставлять за соперником поле боя, и я начинаю:
- Два курсанта-медика лечат больных на стажировке, проверяющий смотрит, чему их научили в академии. Приходит мужик, жалуется на головную боль. Один курсант - другому: «Вася, выпиши ему пурген!» У следующего болит нога. «Вася, выпиши ему пурген!» Подползает больной с кашлем. «Вася, выпиши ему пурген!» Проверяющий не выдерживает: «Товарищи курсанты! Почему вы всем прописываете слабительное?!» Те в ответ: «Так ведь всем помогает, товарищ майор! Вон приходил мужик с кашлем - а теперь стоит в сторонке и кашлянуть боится!»
Студентки смеются - про волшебные свойства пургена химики наслышаны. Домбровский тоже заливается - не знал этого бородатого анекдота, да и нет там, в принципе, ничего обидного. Положенный по традиции обмен ударами состоялся, и можно снова дружить.
На втором этаже распахивается окно и оттуда, привлеченная общим хохотом, выглядывает стриженая под мальчика незнакомая мне девица. Некоторое время она молча созерцает нашу компанию, потом меняется в лице и издает пронзительный вопль:
- Можайка приехала! Скажите всем!
Рядом с ней появляется еще одна студентка и машет нам рукой:
- Привет, ребята! Мы вас ждали!
Одновременно выглядывают из соседнего окна, с третьего этажа тоже слышен треск раздираемых рам и приветственные возгласы.
Заносчивый Валька потрясен нашей с Игорем популярностью, я тоже несколько ошарашен, поскольку никого из этих девиц вроде бы не знаю, а на третьем этаже у меня уж точно никогда знакомых не было. Настораживает и фраза «скажите всем» - это каким таким «всем»? Замешательство разрешает стриженая, которая просяще вопрошает:
- Мальчики, когда своим матан сделаете, поможете нам? У нас по практике завал!
Ну, все понятно. Похоже, сегодня придется решать задачки не только нашим знакомым, но и всем, кто сядет им на хвост. Я открываю дверь в общежитие, Истомин задерживается, чтобы сказать Домбровскому:
- А ты приходи в период месячных, может, и твои таланты потребуются!
- Пошли вы в жопу, - бурчит Валька, уныло плетясь за нами.
По крутой лестнице поднимаемся к вахте. На Дерптском замечательная вахта - дежурство попеременно несут бравые старички, питающие явную слабость к военным и пропускающие нас в общежитие беспрепятственно. Сегодня дежурит бодрый лысый дед, доброжелательно глядящий на нас из-за стола. Я ему козыряю по всей форме, и морщинистое лицо расплывается в улыбке. Снизу подтягиваются Игорь с Валькой.
- Заждались вас девчата, - сообщает нам дед. - Проходите скорее!
С вахты выходим прямо в общий коридор второго этажа, спугнув чахлого молодого человека со впалой грудью, видимо, представителя немногочисленной мужской части населения общежития. Похоже, местные дохляки не имеют большого успеха у своих сокурсниц - вылетевшая откуда-то рыжая девчушка метеором проносится мимо своего невзрачного соседа и с восторженным визгом прыгает на шею Вальке. Радостно хохочущий Домбровский кружит ее в воздухе, развевается халатик, летят в стороны тапки, сияют глаза! Сделав ручкой ободрившемуся Вальке, расходимся - я сворачиваю к ближайшей двери, Игорь направляется дальше - комната его ненаглядной Эли находится в самом конце коридора. Хорошее имя «Эля», теплое такое. Жаль, что со временем оно неизбежно превратится в какую-нибудь Эльвиру или Элеонору.
Таня открывает, едва я прикасаюсь к двери - уже оповещена о нашем прибытии. Мы шутливо тремся носами. За время моего долгого отсутствия она как-то неуловимо изменилась - повзрослела, что ли - хотя на ней хорошо знакомый халатик в горошек, а лицо горит всегдашним румянцем.
- Пришел пропащий Ветер - значит, снова поцапался со своей Мариной, - проницательно определяет Танюха и затаскивает меня к себе.
Комнаты на Дерптском большие и светлые, с высокими побеленными потолками. Кровати и нехитрая мебель студенток, прижавшиеся к стенам, сиротливо теряются на фоне такого простора. Положение несколько спасают наклеенные почти до потолка плакаты с лохматыми обезьянами и похожими на них волосатыми рокерами - «грязными битлсами», как выражается наш зам генерал Широков. Танькиных соседок нет - грешно торчать в общаге в такое чудесное воскресенье - и я вальяжно разваливаюсь на чьей-то кровати, пока Таня накрывает на стол.
С некоторым сожалением отрываю зад от мягкой кровати, но тут же взбадриваюсь - на столе появляется круглая жестянка дефицитного индийского кофе, с глянцевого бока которой мне подмигивает веселый пузан с явно излишним количеством конечностей. Литровая банка сахарного песку, батон и кусочек сыра довершают картину предстоящего праздника желудка. Урча от сладостных предвкушений, сбрасываю китель и галстук.
Танька между делом объясняет, что на кофейной банке вовсе не веселый пузан, а, скорее всего, индийская шестирукая богиня смерти Кали. Свистит, конечно, какой дебил нарисует богиню смерти на пищевом продукте? Никто ж покупать не будет! Шумно отхлебнув смертельного кофе из большой треснутой чашки «Олимпиада-80», собираюсь изложить свои соображения, но не успеваю - в дверь нетерпеливо стучат, и на пороге появляется давешняя стриженая студентка. В руках у нее подношение - тарелка с половинкой вафельного торта «Арктика», под мышкой конспект, а за спиной еще кто-то. Освобождаю место на столе, Танька смеется, девицы вваливаются в комнату - ну, понеслось!
Два часа пролетают незаметно. Чувствую, как начинает затекать спина, несмотря на периодические потягивания, деревенеют пальцы. Красны девицы из Технолужки вьются вокруг с нежным воркованием, подсовывая очередное задание и жалобно хлопая ресницами. Практически никого из них я не знаю, что, впрочем, не мешает им приятельски чмокать меня в щеку и фамильярно называть Ветром. Матанализ, физика, аналитика - интегралы, сантистоксы, миноры - голова потихоньку начинает идти кругом. Откладываю очередную тетрадку, исчерканную формулами, и обреченно гляжу на вновь распахивающуюся дверь. На пороге возникает девица в белом и плачущим голосом причитает что-то про «образ...» и «лап-лап...». Ну что за наказание - кто-то ее назвал образиной и облапал - мне теперь и с этим разбираться? Танька пододвигает очередной стакан смертельного кофе, а чья-то рука в фенечках подкладывает новую тетрадку с сомнительной надписью «Анал», очевидно по аналитической геометрии.
Девицу в белом оказывается никто не обзывал образиной и не лапал - просто у нее задача на преобразование Лапласа, которую я быстро решаю. Прекрасное окружение с тихим восхищением взирает на меня, отдавая должное военной математической школе. Возвращаю последний конспект и устало потягиваюсь - все! Подруги радостно галдят и благодарно меня тискают. Уходить, похоже, никто не собирается - повеселевшие студентки, оживленно болтая, расположились на всех стульях, подоконниках и кроватях.
Лениво прислушиваюсь к разговору, и благодушие меня быстро покидает - беседа принимает опасное направление. Рыженькая девчушка на смятой кровати взахлеб описывает прошлогоднюю масленицу, на которой мы с Игорем водили компанию дерптских первокурсниц в ЦПКО кататься на финских санях. Сходили мы тогда действительно чудесно - катались на санях по тихому белоснежному парку, слушали композитора Гладкова, исполнявшего нам с холодной эстрады песню про эскимоса, играли в снежки и целовались. На выходе из парка к девчонкам привязались два хулигана, на свою беду не заметившие нас с Игорем. После короткой рукопашной один из них сбежал, напутствуемый пинками, а второй был сброшен с низкого мостика прямо в замерзшее озеро. Вид торчащего по пояс изо льда хулигана привел наших подруг в неописуемое возбуждение - увести их с мостика стоило немалых усилий. Достойным завершением похода стала посиделка в пышечной на Технолужке. Рыженькая, видимо, была тогда с нами - кое-что путает, но в целом рассказывает верно.
Я уже предчувствую, к чему такие разговоры приведут - умиротворенных красавиц однозначно потянет на приключения. Настроение портится. Не то чтобы я не хотел пошляться по Ленинграду в обществе десятка веселых студенток - вовсе нет. Просто прогулки с девицами по городу предполагают покупку им мороженого и воздушных шариков, кормление пирожками, оплату проезда и аттракционов. А я сейчас совершенно пустой - конец месяца все-таки, какие уж там прогулки! Потерянно ерзаю на стуле и затравленно оглядываюсь. Предложить красавицам самим платить за проезд и развлечения у меня язык не повернется - не только потеряю лицо, но и брошу тень на курсантов как класс. Но что же делать?
Девицы между тем входят в раж:
- Давайте в Пушкин! В Камероновой галерее выставка костюма!
(Боже ты мой!)
- Поздно туда ехать, да и Ветру неинтересно будет...
(Точно, точно!)
- ...лучше погнали в Парк Авиаторов на чешские аттракционы!
(Кошмар-то какой!)
- А давайте голышом искупаемся в ЦПКО - откроем сезон!
(Какая здравая мысль!)
- Да ну, холодно еще, лучше покатаемся там на катамаранах!
(А все так хорошо начиналось!)
- Может, просто купим портвейна и посидим у Тани?
(Ну почему нам так мало платят?!)
Лицо у меня, должно быть, отражает эти мысли - краем глаза ловлю лукавый Танин взгляд. Перегнувшись через стол, шепчу ей на ухо:
- Таня, выручай, у меня финансово-сексуальный кризис (Это когда лезешь в кошелек за финансами, а там - х...й! Прим. автора).
Танюха тихо кивает и незаметно исчезает из комнаты - у меня появляется надежда, настроение улучшается, и я благосклонно откликаюсь на поступающие предложения, время от времени бормоча: «Да-да» и «Точно-точно». Физически ощущаю, как тянется время. Интересно, у Истомина такая же ситуация?
Трах! Дверь с грохотом распахивается от мощного пинка, и на пороге возникает здоровенный мариман с красной повязкой на рукаве - патруль! Он обводит комнату свирепым взглядом и тычет в меня пальцем:
- Вы арестованы! Следуйте за нами в комендатуру!
В проеме двери виден Истомин, которому крутит руки второй патрульный, держащийся к нам спиной. Девицы потрясенно молчат, и я медленно поднимаюсь с трагическим выражением лица:
- Прощайте, девочки, жаль, что так получилось...
Времени, кстати, терять нельзя - ошеломление продлится недолго - хватаю китель с фуражкой и выскакиваю в коридор. Тут уже вовсю причитают Таня с Элей, обзывая «патрульных» уродами и сатрапами. Игорь вопит: «Прощайте, товарищи!», Валька Домбровский картинно выворачивает ему руки, стараясь держаться спиной к торчащим из двери девчонкам - на рукаве красная повязка с вызывающей надписью «ДНД» - умора!
Притихшие красавицы потрясены разыгрывающейся перед ними трагедией и не решаются выйти из Танькиной комнаты. «Патруль» волочет нас к выходу, еле сдерживая хохот, дед на вахте тоже улыбается - видимо, в курсе происходящей спасательной операции. Благодарно целую Таню на прощание и с видом мученика машу выглядывающим в коридор подругам.
На улице еще видно солнце, мы почти бежим за угол ближайшего дома, задыхаясь от смеха, пришедшие в себя девчонки вопят из окон общаги проклятия «патрульным». Под истошный крик «Козлы!!!» забегаем за дом и разражаемся хохотом, к которому присоединяются подбежавшие Эля и Валькина девчонка. Здоровенный мариман оказывается первокурсником из Ленкома, которого Таня перехватила прямо на улице, а план нашего спасения придумала Эля. Она же достала реквизит - повязки местных дружинников.
Мы прощаемся. Игорь с Элей идут к остановке, Домбровские возвращаются обратно в общагу, первокурсник ложится на прежний курс, гордый, что помог старшим товарищам. А мне пришла пора подумать о достойном завершении столь плодотворно начатого дня, поэтому, дошагав до Московского проспекта, направляюсь к ближайшей остановке и мчусь к Парку Победы, откуда совершаю марш-бросок к СКК. Сегодня здесь выступает группа «Пудис», бесспорно лучшая немецкая группа со времен «Чингисхана». Билета у меня, конечно же, нет, зато есть фактор внезапности и красная нарукавная повязка, которую я по-рассеянности утащил с Дерптского. Нахально надавив на контролеров, я имею реальный шанс прорваться на концерт под видом патрульного, отставшего от начальника патруля и имеющего законные права здесь находиться для поддержания порядка. Кстати, вот и серебристая шайба СКК, патруль - на выход!

ОТРЫВОК 3 (ВЕЧЕР)

Булочная-кондитерская на пересечении Чкаловского проспекта и Большой Зеленина почти пуста. За окнами синеет вечер. Хлебный отдел уже закрыт, там темно, и только в маленьком кафетерии у столиков стоят запоздалые курсанты, запивая песочные полоски и сдобные булочки горячим кофе с молоком. Бабулька-продавщица за стойкой с философским спокойствием взирает на последних посетителей, она давно привыкла, что курсантская мафия околачивается здесь и до и после закрытия заведения.
Выхожу на Чкаловский с приятным чувством сытости и тепла. Моих монеток хватило на кофе и две полоски - последние радости прошедшего увольнения. Прорваться на «Пудис» не удалось - непреклонные контролерши у входа в СКК доходчиво объяснили, что на сегодня лимит хитрожопых курсантов с различного рода повязками и значками исчерпан. А тех, у кого на повязке написано «ДНД», вообще надо гнать подальше поганой метлой.
Не спеша бреду по направлению к красным казармам третьего факультета, на каждом шагу приветствуя знакомых. Нас много в этот час на Чкаловском, Зеленина и Пионерской - это наш район. Из Музыкантского переулка навстречу вываливает толпа распаренных девчонок и курсантов - закончились танцы, и я как будто вижу, что сейчас происходит в клубе. Ансамбль уже попрощался и собирает инструменты, в гардеробе давка, и лишь последние пары в нерешительности стоят на лаковом паркете танцевального зала, не желая прощаться с праздником, не веря, что все уже закончилось. И как чудо, с оркестрового балкона вдруг доносится тихое постукивание палочки, задающей ритм, и музыка вновь врывается в зал, отражаясь от белых колонн:

Вот, новый поворот,
И мотор ревет - что он нам несет?

И девчонки, как сумасшедшие, сбрасывают туфельки и пускаются в самозабвенный пляс в одних колготках, и огонь горит в их глазах, и в этот момент я их всех люблю! Сколько раз я сам летел с ними по пустому залу!
Сторонюсь, пропуская танцоров, и закоулком срезаю угол на Пионерскую. Маленький скверик у памятника вредоносным пионерам, подносившим в революцию снаряды для обстрела нашей казармы, полон народу - здесь тихо шепчутся перед расставанием влюбленные пары. Друг друга никто не стесняется, здесь все свои. На другой стороне улицы яркие лампы освещают плац третьего факультета за красным кирпичным забором, черная железная дверь КПП распахнута настежь, открывая проход возвращающимся увольняемым. Беззаботность службы обманчива - в тени двери притаился дневальный по КПП, зорко следящий, чтобы на плац не юркнул посторонний.
Дневальным сегодня стоит Сашка Франков из первой группы. Он не одинок - приблизившись, замечаю, что Франка сзади нежно обнимают за шею, не давая пропадать воскресным вечером. Видимо дежурный по факультету куда-то отлучился, не то бы вмиг разогнал эту идиллию! Поздоровавшись с Франком и его подругой, ныряю в дежурку, где за столом усталый помдеж Ясинский с четвертого курса контролирует прибытие увольняемых и отмечает увольнительные записки. Меня он приветствует вялым кивком, не отрываясь от телефонной трубки, и быстро ставит на записку время прибытия с росписью. Выскальзываю обратно, не мешая помдежу - его окружают многочисленные родители и девушки, упрашивающие вызвать на КПП своих многочисленных сыновей и возлюбленных. Замученный Ясинский, сладкая мечта всех Оленек и Светочек из секретной части факультета, самоотверженно старается выполнить все заявки, не упуская при этом бразды правления факультетом - в раскрытую мною дверь он замечает творящееся на КПП безобразие и рявкает на Франка:
- Ну-ка, хорош там лизаться! За входом смотри, как следует!
Осторожно прикрываю дверь в дежурку, присоединяюсь к ребятам, и Франк делится последними новостями.
Оказывается, сменившийся дежурный по институту был очень беспокойным человеком, решившим взять за зад всех самоходчиков со старших курсов, проживающих в общежитии на Белоостровской. Ничего не подозревающие самоходчики после проведенной по комнатам вечерней поверки как обычно нарядились в гражданку и исчезли навстречу упоительной ночи. Подвоха они не ждали, но хмурое утро встретило неприятным сюрпризом - дежурный по институту, собрав и факультетских дежурных, приехал в общагу и установил кордон у вахты, злорадно поджидая гуляк, возвращающихся помыться и переодеться. Предупрежденные самоходчики, сгруппировавшись за мусоросборником напротив входа, лихорадочно искали выход из положения, офицеры дежурной службы спокойно ждали, зная, что тем некуда деваться. Затянувшееся ожидание было внезапно нарушено ворвавшимся со двора всклокоченным курсантом, который, распахнув дверь, обвел столпившихся на вахте офицеров диким взором и отчаянным голосом прокричал: «Вы вот здесь стоите, а там человек полез на десятый этаж и разбился!» Похолодевший полковник со свитой бросились наружу и, обежав общежитие, увидели беднягу, для которого это утро оказалось последним - неестественно вывернув руку и раскидав ноги в тяжелых ботинках, он нелепым ворохом одежды ничком распластался под балконами. Дежурному по институту стало плохо с сердцем, и он осел тут же у стены, остальные в ужасе кинулись к искалеченному трупу, надеясь на чудо и отлично понимая, что чудес в жизни не бывает.
Но этим утром чудо все-таки произошло. «Покойник» внезапно принял упор лежа, взял низкий старт и, не оглядываясь, вприпрыжку припустил через дорогу к подошедшему сороковому трамваю! За спинами оцепеневших дежурных гулко хлопнула тяжелая дверь - последний из самоходчиков исчез в глубине общежития. Потрясенное молчание сменилось облегченным хохотом офицеров, оценивших выполненный маневр - в этом месте Франк не выдерживает и тоже прыскает вместе с нами.
Дежурный по институту красоты маневра, однако, не оценил и доложил о происшедшем начальнику института генерал-полковнику Холопову, в результате чего на службу после обеда были вызваны все начальники курсов - контролировать воскресные миграции курсантов в своих подразделениях. Оказывается мы, уволившиеся в город с утра, и не подозревали, как нам повезло - после трех заявился Папаша, злой как зверь из-за испорченного воскресенья, и на курсе начались нескончаемые построения, проверки и уточнение расхода личного состава, вконец отравившие жизнь тем, кто сегодня не попал в увольнение. Раззадорившийся Папаша даже самолично сходил на стадион «Петровский» на Ждановке - проверить, играет ли в футбол большая группа любителей спорта, смотавшаяся туда по рапорту, подписанному старшиной Харламовым. Самоходчиков он, разумеется, не нашел и в гневе кинулся обратно на курс организовывать их розыски, однако за время его отсутствия на курсе написали новый рапорт, заменив стадион «Петровский» на стадион «Балтика» и мастерски подделав подпись Харлама. Разъяренного Папашу удалось убедить, что он ошибся, а второй раз, да еще на «Балтику», расположенную у черта на рогах, Расым не пошел.
Франк ждет, пока мы немного успокоимся, прежде чем продолжить - оказывается, это еще не все! Папаша пробыл на курсе до ужина, после чего, ко всеобщему облегчению, ушел. Облегчение, однако, продлилось недолго - уже сделав нехилый крюк по Красного Курсанта, Музыкантскому переулку и Пионерской, и добравшись до факультетского плаца, на котором стоял его желтый «Жигуль», Папаша внезапно вспомнил, что забыл в канцелярии свою папку. Зайдя к дежурному по факультету, он принялся названивать на курс, чтобы дневальный принес ему эту самую папку, однако безрезультатно - телефон курса был железно занят. Сначала наивный Расым не придал этому особого значения и даже обсудил с дежурным по факультету тонкости уборки закрепленной территории в надежде, что телефон вскоре освободится. Однако время шло, а просвета все не было. Папаша стал нервничать - перспектива тащиться обратно на курс, да еще и подниматься на четвертый этаж, радовала мало. Но выбора не оказалось - прождав полчаса, взбешенный Расым рысью кинулся назад, взлетел по лестнице и остановился как вкопанный, потрясенный открывшимся перед ним зрелищем. У тумбочки дневального стоял дежурный по курсу сержант Ермолаев в черных очках и пел в телефонную трубку: «...to say, I love you...», подражая слепому американскому певцу Стиву Уандеру, а дневальный со штык-ножом на заднем плане изображал чайку, добиваясь особенного сходства с популярным видеоклипом. Увидев Папашу, Ермолаев в замешательстве застыл со злосчастной трубкой, похожий в своих очках на кота Базилия, а дневальный еще успел по инерции пару раз взмахнуть руками и выкрикнуть: «Курлы-курлы!». Этого Папаша вынести уже не смог - он издал леденящий душу вопль, обежал три раза вокруг тумбочки дневального и умчался как дикий человек в неизвестном направлении, забыв от ярости снять Вовку с наряда, не говоря уже о злополучной папке.
Франк рассказывает в лицах, то сбивая набекрень фуражку, то прикладывая к глазам «очки» из большого и указательного пальцев, я задыхаюсь от хохота, девица тоже близка к истерике - у нас не соскучишься!
Бдительный Сашка тем временем прерывает рассказ и внимательно оглядывает очередную посетительницу, несмело заглядывающую с улицы на КПП. Это совсем юная пэтэушница, маленькая и полупьяная, как все пэтэушницы в воскресный вечер, на милой мордашке - застенчивая улыбка. Она оглядывает нас чистым взглядом подведенных глаз, хлопает чудовищно накрашенными ресницами, пошатывается и полушепотом произносит:
- Мне бы Юру! - улыбка при этом становится блаженной, а глаза начинают закатываться, словно одно это имя доводит ее до экстаза.
Мы переглядываемся - это что еще за чудо? Франк терпеливо объясняет гостье, что Юр в институте пруд пруди, и чтобы заполучить конкретного Юру хорошо бы знать с какого он факультета и курса, а в идеале - его фамилию.
Девчушку это не смущает - она снова покачивается и туманным взором впивается в круглую крепостную башню, темнеющую в глубине плаца.
- Он живет вон там, в башне, на четвертом этаже! - замирающим от волнения голосом сообщает она о своем принце.
Вообще-то у нас в этой башне туалет, и жить там ее принц мог бы лишь в случае хронической диареи, но мы ей об этом не говорим, а пытаемся выяснить хоть какие-нибудь приметы этого Юры, который, похоже, все-таки с нашего курса.
- Он... красивый! - выдыхает малышка, приваливаясь к стене, словно ноги отказываются держать ее при одном воспоминании о прекрасном Юре.
- Вот, к примеру, тоже Юра, и тоже красивый! - поддразнивает ее Франковская подруга, показывая на меня.
Пэтэушница смотрит на меня, и в ее раскрашенных глазах мелькает ужас. Она даже слегка отшатывается, потрясенная нашим святотатством.
- Нет! Мой Юра взаправду красивый! Он... как солнышко!
Франк понимающе кивает и идет в дежурку вызывать Присяжнюка, я прощаюсь и выхожу за ворота - пора идти на курс. На душе легкая досада - неужели я выгляжу НАСТОЛЬКО хуже Присяжнюка?!
Оценка: 1.6875 Историю рассказал(а) тов. Ветринский Юрий Анатольевич : 23-11-2009 15:33:40
Обсудить (49)
29-11-2009 18:25:07, Однодворец
конечно, но если все дневальные убирались, к примеру, то деж...
Версия для печати

Свободная тема

ВАТСОН
(из цикла «Будни АГП»)

Во время службы в Заполярье многие обзаводились домашними питомцами.
Полчасти, например, разводило декоративных рыбок в аккумуляторных банках, списанных с узла связи. Банки были из сантиметровой толщины зеленого стекла, рыбок в них разглядеть можно было с трудом, а уж породу определить - совершенно невозможно, зато раздобыть такую банку можно было у связистов практически даром - не пропадать же добру!
Жившие на территории части неженатые двухгодилы держали леммингов. Лемминги двухгодилам тоже доставались даром - их приносили в общежитие дневальные по отделам (пушистые зверьки безбоязненно шмыгали по казармам). У дневальных был свой резон - они с удовольствие наблюдали, как глупые двухгодилы собираются по вечерам у распахнутого окна общаги, выпускают на подоконник своих леммингов и зачарованно смотрят на них в напрасном ожидании, что те начнут прыгать с четвертого этажа, как и положено нормальным леммингам.
Начальник четвертого отдела майор Герцен, по его словам, «разводил на продажу породистых доберманов». Доберман, правда, у него был всего один, и то какой-то больной - то уши у него вовремя не вставали, то ноги не вовремя подкашивались. Жена Герцена в морозы и метели самоотверженно выгуливала этого добермана на руках в надежде на скорое исцеление несчастного животного. Куда там! Хитрый цуцик быстро просек, что болеть выгодно - и, знай себе, пердел и кашлял, не собираясь слезать с рук до скончания жизни.
У нас на астрономо-геодезическом пункте жил кот Ватсон, официально числящийся «средством борьбы с биологическим вредителем», а попутно выполнявший другие полезные функции, как то - протягивание кабелей в патернах и создание на техническом здании неповторимой ауры домашнего уюта. По примеру большинства советских воинов, служебными обязанностями Ватсон себя не утруждал - с биологическим вредителем боролся без энтузиазма, предпочитая мышам столовские харчи, кабель через патерну протянул всего один раз, и то не добровольно, а с подачи начальника АГП майора Окорочкова. Что же касается неповторимой ауры домашнего уюта, то после случая с патерной мстительный кот периодически гадил под дверью окорочковского кабинета, и уж такая при этом аура была на здании - будь здоров! Неудивительно, что в моих глазах Ватсон был просто банальным кошаком, ничем особенным из рядов своих помойных соплеменников не выделявшийся. Но жизнь полна сюрпризов.
Как-то раз, на подходе к техническому зданию, мое внимание привлекла странная дыра в сугробе метрах в пяти от крыльца. Приглядевшись внимательнее, я рот раскрыл от удивления - в сугробе зияло средних размеров отверстие, из которого по направлению к зданию вилась змейка кошачьих следов. Именно от дыры к зданию - следов, ведущих от здания к загадочной дыре, не было! Это противоречило всему, что я до сих пор знал о котах, но было совершенно очевидным фактом - морозной полярной ночью кот спал в сугробе, а утром вылез из него и пошел на здание завтракать! И этим котом мог быть только Ватсон, сидящий на обледенелых ступеньках и насмешливо косящий в мою сторону - что, мол, Дуст, не ожидал от меня такого?
Взбудораженный невиданным явлением, я бросился делиться своим открытием со старшими товарищами. Первым, кто мне попался, был старший лейтенант Вовка Агапов, смотревший в комнате отдыха телевизор и фальшиво подтягивающий певцу Добрынину, убеждая кого-то не сыпать ему соль на рану.
- Это кто ж его так достал на здании? - вяло отреагировал Агапит на новость о том, что Ватсон ночует в окрестных сугробах, и снова уткнулся в телевизор.
Несколько разочарованный Вовкиной реакцией на очевидное-невероятное я поспешил в аппаратную, где заполнял журнал приема-сдачи дежурства капитан Королев. «Академик» был человеком здравым, и рассказ про необыкновенные способности Ватсона не должен был просто так проигнорировать. Правда, налетали на него в последнее время периодические приступы дебильного веселья - наверное, переслужил в Заполярье - но сегодня, похоже, он был в норме.
- Ну, надо статью писать в журнал, - задумчиво протянул «Академик», выслушав мой рассказ. Потом глаза у него загорелись адским огнем. - В «Советский воин», ха-ха-ха!
Я молча вышел из аппаратной и зашагал по коридору к учебному классу. Злости на «Академика» не было, я грустно размышлял о том, на какой стадии своей жизни умные, образованные люди перестают замечать удивительное, адекватно реагировать на неведомое? Неужели и меня со временем одолеет этот вирус равнодушия ко всему на свете?
Нет, не бывать этому! «Академик», сам того не подозревая, дал мне хороший совет - конечно же, надо написать про Ватсона в научный журнал! Правда, из научных журналов про животных мне был известен только «Юный натуралист» и еще мистический журнал «Свиноводство», на который офицеры четвертого отдела, якобы, каждый год подписывали Герцена. Масштабы моего открытия сразу отметали «Юный натуралист», что же касается «Свиноводства», то, во-первых, я не был до конца уверен в его существовании, а во-вторых, Ватсон, хотя и был временами порядочной свиньей, все-таки формально относился к кошачьим.
Справедливо рассудив, что узнать про другие солидные журналы можно будет в библиотеке, я отправился к нашим бойцам за фотоаппаратом - снежная лежка Ватсона, следы и сам виновник происшествия должны быть надежно запротоколированы для истории! По пути мне внезапно пришло в голову название журнала «Нешнл Джиогрефик» и я поймал себя на том, что уже знаю, как будет называться моя статья на английском - «Рашен Сноу Кэт».
В учебном классе паковал материалы регистрации рядовой Аладушкин.
- Саша, у тебя есть фотоаппарат? Я сейчас такое обнаружил! - завопил я с порога.
- А в чем дело, товарищ лейтенант? - искренне заинтересовался Аладушкин, которому смертельно наскучило паковать материалы регистрации.
Увидев неподдельный интерес к своей истории, я возбужденно поведал Аладушкину о таинственной норке, следах и очевидных необыкновенных способностях Ватсона. «Рашен Сноу Кэт» сидел тут же на подоконнике, с удовольствием слушая дифирамбы в свой адрес.
- Ну что ты об этом скажешь?- на пафосной ноте закончил я свой рассказ. - Можешь как-нибудь по-другому все это объяснить?!
Вопрос был риторический, но Аладушкин задумался, а потом спокойно сказал:
- Думаю, что могу, товарищ лейтенант.
Взяв за шкирку не особо возражавшего Ватсона, Аладушкин решительно направился к выходной двери. Я, опешив, последовал за ним. Выйдя на крыльцо, Аладушкин молча метнул кошака в знакомый мне сугроб. Ватсон пролетел метров пять по воздуху и, извернувшись, ловко приземлился в снег, образовав в сугробе аккуратное отверстие средних размеров, из которого сейчас же выскочил и поскакал обратно, оставляя цепочку следов, ведущую к зданию.
- Утром снова насрал у товарища майора и пытался свалить на Хунаева, - сурово пояснил Аладушкин и ушел обратно в класс.
Я остался стоять на крыльце, чувствуя себя полным идиотом. Рядом вылизывался довольный Ватсон, периодически бросая лукавые взгляды в мою сторону.
- Ну ты, Дуст, и лошара! - сияли его бесстыжие зеленые глаза.
Оценка: 1.8342 Историю рассказал(а) тов. Ветринский Юрий Анатольевич : 03-02-2009 16:38:12
Обсудить (21)
, 07-02-2009 15:15:15, kazkakad39
А к нам на комплекс (несли круглосуточное БД) КЧ лично приве...
Версия для печати
Тоже есть что рассказать? Добавить свою историю

Страницы: 1 2 3 Следующая

Архив выпусков
Предыдущий месяцОктябрь 2017 
ПН ВТ СР ЧТ ПТ СБ ВС
      1
2345678
9101112131415
16171819202122
23242526272829
3031     
Предыдущий выпуск Текущий выпуск 

Категории:
Армия
Флот
Авиация
Учебка
Остальные
Военная мудрость
Вероятный противник
Свободная тема
Щит Родины
Дежурная часть
 
Реклама:
Спецназ.орг - сообщество ветеранов спецназа России!
Интернет-магазин детских товаров «Малипуся»




 
2002 - 2017 © Bigler.ru Перепечатка материалов в СМИ разрешена с ссылкой на источник. Разработка, поддержка VGroup.ru
Кадет Биглер: cadet@bigler.ru   Вебмастер: webmaster@bigler.ru   
Новая технология садовые фигуры доступная цена
рольставни.