Bigler.Ru - Армейские истории, Армейских анекдотов и приколов нет
VGroup: создание, обслуживание, продвижение корпоративных сайтов
Rambler's Top100
 
Сортировка:
 

Страницы: 1 2 3 4 5 Следующая

Флот

Террорист Василий Шухер.

Василий Шухер был от природы рыжим и конопатым. И если бы не его имя, вполне традиционное для жителей русского севера, он бы мало чем внешне отличался от жителя сельской местности Баварии или другой области фатерлянда. Предки его, поселившись в Архангельске ещё при Петре, за три века обрусели окончательно, поэтому немецкого он не знал, и связывала его с исторической родиной лишь фамилия, да редкие странные сны, в которых он абсолютно спокойно и без напряжения тараторил на немецком языке без умолку, как скворец.

Звёзд с неба он не хватал, поэтому, окончив Речное училище, он своевременно получил диплом капитана и несколько лет проработал на теплоходе «Нефтерудовоз 8». Судно ходило, в основном, по рекам и в прибрежных морских районах без выхода за границу. Но и этого Василию было вполне достаточно.
Время шло, и, как-то совсем незаметно, стукнуло ему сорок пять лет. Дети выросли, дом был построен, ну а деревьев посажено было, вообще, несметное количество. Одним словом, пришло время заканчивать флотскую карьеру и переселяться на берег, поближе к земле, жене и даче, что и привело Василия на работу в лоцманскую службу ГБУ «Волго-Балт». Человек, который много лет проработал на флоте, тяжело привыкает к размеренной жизни на берегу, но работая лоцманом, период адаптации прошёл для Василия безболезненно, к тому же штурманом и судоводителем он был вполне квалифицированным и профессиональную сферу практически не изменил. Навигация на Неве продолжается с мая по ноябрь. За это время сотни судов транзитом проходят по реке вверх и вниз, неминуемо преодолевая восемь разводных мостов на пути в море, или, наоборот, в реку. И на каждом судне, по Правилам, должен находиться лоцман. Он, конечно, сам не управляет судном, но стоя за спиной у рулевого, подсказывает ориентиры и даёт советы по судовождению на этом участке водного пути, и его советам капитан должен следовать чётко и неукоснительно. Василий дело своё знал и любил, поэтому делал его с удовольствием. Каждую ночь, в соответствии с расписанием, он выводил в реку или заводил в порт одно судно, на которое его назначал диспетчер лоцманской службы. Лоцмана доставлялись на суда и снимались с них после окончания разводки специальными катерами, которые собирали всех лоцманов и доставляли их на берег как раз к открытию метро. День на отдых, а ночью опять на работу. Вот такая не простая, но по истине, настоящая Питерская работа, ведь больше нигде караваны судов не ходят через центр такого мегаполиса, как Санкт-Петербург. И на каждом судне груз и полный бункер топлива, хотя с набережной всё это выглядит очень красиво и романтично.

Чтобы работать лоцманом, надо иметь и речной и морской рабочие дипломы капитанов, пройти подготовку на тренажёре и пройти аттестацию. Каждому лоцману выдаётся специальная сумка, в которой находятся инструкции, лоцманские квитанции и автоматически надувающийся спасательный жилет «Черноморец», и удостоверение. В сумку могут складироваться различные презенты, и прочая добыча, которой по традиции капитаны одаривают лоцманов, как говорит нам первоисточник: «,,, в соответствии с хорошей морской практикой.». Редко, но иногда случается, что лоцмана при посадке на катер падают за борт. Особенно, когда на проводимом судне работал сам или встретил бывших сослуживцев, которые от радости стараются обильно угостить друга и лоцмана в одном лице. В этом случае сделать один правильный шаг становится гораздо труднее, и, вполне закономерно, за этим следует отрезвляющая водная процедура, зачастую при не вполне положительной температуре наружного воздуха. Именно в связи с этим, посадка и высадка лоцманов должны осуществляться в спасательных жилетах, которые автоматически надуваются при падении в воду, чем и спасают жизнь потерпевшему, который при этом может находиться в бессознательном или чрезмерно счастливом состоянии.

Белая Питерская ночь. Обычная рабочая смена. Василий провёл танкер через восемь мостов вверх по реке и благополучно сошёл с катера на причал у Речного вокзала среди прочих. До открытия станции «Пролетарская» оставалось ещё минут двадцать. Василий купил в ларьке бутылку минералки и присел на лавочку, наблюдая за жизнью маргинальной части населения Невского района.
У ларька с подозрительной шавермой резвились местные гопники, то слюняво обнимаясь, то пытаясь заехать по физиономии друг другу, что-то не поделив. На разрисованных скамейках в вялых позах отдыхали их помятые спутницы, наслаждаясь доступными энергетическими напитками из ядовито раскрашенных жестянок. Ни гопники, ни их подруги на работу явно не собирались. Наименее стойкие тут же прикладывались отдохнуть среди окурков и мятых пивных банок в тени чахлых кустиков, за которыми более активная часть населения справляла естественные надобности и половую нужду, особо не таясь. Помятые полицейские с глазами, как у плотвы и усталыми лицами не торопясь открыли стеклянные двери станции, и сонные пассажиры, звеня жетонами, двинулись к турникетам. Василий сунул в сумку недопитую пластиковую бутылку и влился в поток работяг, спешащих к своим станкам.

Василий жил в северных районах города, так что ехать предстояло почти до конечной. Он присел на сиденье в углу вагона, и, посмотрев пару минут на окружающую его публику, уже пропитанную летними запахами человеческого общежития, задремал, склонив голову на упёртые в лоцманскую сумку руки.
«Станция «Старая деревня». Осторожно, двери закрываются!» - гулко отозвались в его голове суровые слова рободевушки из репродуктора. Внутренняя пружина внутри организма разжалась, и он, ринулся в открытые двери вагона, по пути пытаясь открыть глаза.
Тело успело! - но подлые двери шарахнули по сумке со всей пневматической дури. «Ну и пёс с ним! И биться-то там нечему!» - подумал Василий и весело зашагал к эскалатору бодрым шагом хорошо отдохнувшего Штирлица. Находясь примерно в четырёх - пяти шагах от эскалатора, он почувствовал, что сумка как-то странно стала тереться об его ногу и мешать при ходьбе. Он остановился и посмотрел вниз.
«Ёёёуууу! - догадавшись о случившемся, успел подумать лоцман. В этот момент раздался оглушительный хлопок. В следующий момент он осознал себя, стоящим посреди вестибюля, совершенно вне пространства и времени, с зажатой в руке пластиковой ручкой от разорванной в лоскуты сумки. Под потолком кружились розовые бланки лоцманских квитанций. В ушах звенели сто колоколов громкого боя и столько же сирен в придачу. Вокруг метались люди. Ни дыма, ни огня, и, вроде бы, все живые и на своих ногах, но растрёпанные и явно что-то орущие. Вдруг, как в замедленном кино, перед глазами возникла толстая потнючая тётка в огромной красной шляпе с полями и пляжной сумкой, и ещё через секунду в глубине его черепа возник истошный крик: «Бей ваххабита!!!». Пляжная сумка летит прямо в лоб, и в ней явно не одно полотенце с тапками, и уж точно в стекле и не меньше литра.

В следующее мгновение перед его глазами мелькают ступени эскалатора, вонючие ботинки и потрёпанные обшлага серых форменных брюк с узкими красными лампасами по швам. Голова болтается и периодически натыкается на углы, косяки дверей или колени несущих тело.
Возвращение в реальный мир было странным, но практически безболезненным, правда ныло лицо, и видно было как сквозь дверную щель, но в горизонтальной плоскости. Василий сидел на стуле в прокуренной комнате полицейского пикета, по-прежнему сжимая в руке ручку с останками сумки. Перед ним стояли два толстых представителя власти в серых сюртуках, разъезжающихся от несоответствия наружной формы и внутреннего содержания. Узкие галстуки стягивали потные шеи, явно не соразмерные воротникам форменных рубах. «Упитанные сволочи! Двое из ларца, одинаковых с лица. Близнецы, наверное», - как-то спокойно подумал Василий, возвращающимся в меридиан мозгом. Громыхнула входная дверь и в помещение влетел майор, размером в обхвате с двух бдительных сержантов. Он явно был несказанно рад удачно проведённой операции по задержанию вероятного шахида, тем более что жертв и разрушений не было. И всё, благодаря его умелому руководству вверенным подразделением. Видно было, что мужика прёт от собственной значимости по страшной силе. Смущало майора только одно: террорист был как-то слишком рыж и конопат, и больше походил на пленного солдата вермахта из Сталинграда, чем на бородатого горца.

- Ну, вот и третий из ларца. Видать сладко им здесь, коли они поперёк себя шире, - мысли в голове Василия текли спокойно, как река.
- Колись, злодей, кто приказал подорвать станцию! - азартно начал допрос майор, с трудом усевшись на безнадёжно скрипнувший под ним облезлый стул.
- Да это жилет спасательный взорвался! Вода на него попала, вот он и сработал! Я лоцман, суда в мосты вожу. Вот с работы ехал. Станцию чуть не проспал, выскочить успел, но двери по сумке ударили, а там бутылка с водой была, вот она и лопнула! - в доказательство своих слов Василий положил перед майором пластиковую ручку и останки сумки.
- Взрывчаткой, конечно, не пахнет, но явно чувствуется еврейский след! Даже удостоверение выдали какое-то вредное. И ведь пишут гады: Лоцман! Значит, ещё где-то громыхнет, а в удостоверении Кацман будет написано?! Все вы из одного кибуца: Лоцман, Боцман, Кацман! Хорошо, хоть предупреждают: Шухер!, то есть: Спасайся, Лоцман! - майор пытался разобрать, что написано в служебном удостоверении Василия.
- Шухер - это фамилия моя. Вы ж читайте, там русским по белому: Шухер Василий Вальтерович, должность: Лоцман ГБУ «Волго-Балт». Что не ясно? - Василий понял, что майор всё уже понял, и загрустил от того, что медалька за поимку террориста обломилась и уплывает от него в даль светлую, и в лучшем случае ожидает его устная благодарность начальства за проявленную бдительность. Но премии точно не дадут. Василия помусолили ещё с пол часика, заставили подписать какую-то бумазею и отпустили с миром.

Синяки и ссадины некоторое время заживали с помощью бодяги и йода. Лоцмана из службы, конечно, всё узнали. Повеселились и дружно забыли - дело-то житейское, с кем не бывает, но за сумку и жилет из зарплаты всё же удержали.
- Вот, Васька, называют пароходы в честь героев, инженеров, капитанов и космонавтов. Ледокол вот стоит «Капитан Плахин», вот ещё «Механик Тарасов» - красиво! Вот и мы выйдем с ходатайством перед президентом, чтоб в честь тебя твой старый пароход переименовали. Был «Нефтерудовоз» простой - железяка ржавая, а будет «Террорист Шухер», - как-то пошутил один старый лоцман.
- Вот уж дудки. Петрович! Шухеру в стране слишком много будет! Вдруг кому понравится! - с грустной улыбкой ответил Василий.

Краткий словарь специальных морских терминов.
Лоцман - судоводитель высшей квалификации, специалист по проводке судов в стеснённых и сложных навигационных условиях.
"Нефтерудовоз" - специальное судно смешенного река-море плавания среднего тоннажа, предназначенное для перевозки как жидких, так и сыпучих грузов.
ГБУ "Волго-Балт" - Государственное Бассейновое Управленик "Волго Балтийского канала".
Привести в мередиан - манипуляции с гирокомпасом, в результате которого прибор приходит в рабочее состояние.
Оценка: 1.6883 Историю рассказал(а) тов. КИТ : 09-07-2013 17:47:33
Обсудить (14)
12-07-2013 11:25:40, Палыч
А можно пожалуйста еще одного автора добавить? Поиском н...
Версия для печати

Флот

ВЕТЕР ЮНОСТИ

Второй курс наш класс одолел в полном составе и без потерь. Были, конечно, нюансы, но мы их пережили стойко, как и подобает будущим офицерам-водолазам. Дело шло к середине июня. Всё наше утомлённое экзаменами существо тянулось к свободе, иными словами, в отпуск. Но для того, чтобы отправиться по домам с тремя золотыми курсовками на рукаве, оставалось самая малость: полтора месяца практики на подводных лодках Северного флота. Вспоминая прошлогоднее веселье на крейсере и в морской пехоте, ничего плохого от предстоящего мероприятия мы не ждали. Вещевые мешки были собраны, пай на дорогу получен, вкуснейший напиток «Агдам» закуплен на всех в «трёх ступеньках» и тщательно законспирирован. В общем, дорога до Мурманска обещала быть не грустной.
Кучно разместившись в плацкартном вагоне, мы продемонстрировали напряжённость командиру роты, который, прочитав собачью преданность в наших глазах, убыл на другие участки службы, то есть к другим классам в другие вагоны, которые, по его мнению, заслуживали меньшего доверия. Надо сказать, что загрузившись в вагон, мы предусмотрительно не стали пугать население странностями своего поведения, и сидели, культурно выпучив глаза в окно, как бы прощаясь почти навсегда, со слезой, с родным Ленинградом. Некоторые менее выдержанные наши соратники из второго взвода подводников ещё до посадки уже попахивали вкусненьким. Они, в своём большинстве, были более маргинальны, чем привлекали к себе повышенное внимание со стороны руководителей практики.
Поезд тронулся, мы для приличия в течение часа устраивали себе лежбища, а потом всем как-то одновременно захотелось чего-нибудь попить. «Агдам» всегда был вкусен и приятен, а главное, доступен страждущим по причине демократичности цены. Вначале мы просто выпивали, слушая рассказы бывалых, а их в нашем классе было четыре человека. Главным махатмой по праву считался Макс, который до поступления в училище два с половиной года отслужил на дизелюхе в Лиепае. На текущий момент срок его срочной службы приближался к пяти годам, и ему было что сказать народу. По мере посиделок градус возрастал, и нам захотелось неприличных песен, которые наш хор имени Верёвки решил исполнять в тамбуре, поскольку мешать спящим было как-то не интеллигентно, мы же всё-таки стремились к инженерным знаниям. Матросские походные песни просты и незатейливы, но, в то же время, мелодичны и доступны для понимания прочим гражданским лицам. Песня было про тумбочку. В кратком пересказе для тех, кто не знаком с этим шедевром народного творчества, пелось в ней про то, как трудно жить без тумбочки, но если девушка попросит милого ей эту самую вещь приобрести, то она, хорошая, будет его за это дело любить страшно! И неоднократно, так как героине песни было трудно жить и без лампочки, и без форточки, и много ещё без чего. Короче, песня была бесконечной. Само исполнение предполагало аккомпанемент на расчёсках, у кого они имелись, диким воем любительского хора и виртуозной игрой на ударных, в качестве которых выступала дверь в тамбур. В общем, часть весельчаков, обладавших музыкальными инструментами, дунули в перхотные расчёски, остальные затянули с надрывом первый куплет.
Орали мы до пяти утра, и голосили бы ещё, но одна добрая женщина как-то очень по-хорошему решила у нас узнать, когда же всё-таки закончатся темы для песен? Ну, просто так, из литературного интереса, и вообще, не устали ли мы орать, как резанные. Женщина, скорее всего, была учительницей литературы, а мы все, опять же, вполне интеллигентными людьми, поэтому песни голосить мы прекратили и перешли в один из отсеков допивать оставшееся и травить анекдоты.
Вели мы себя почти шёпотом, но попутчики наши гражданские, скорее всего, думали, пытаясь уснуть, что уж лучше бы мы продолжали в тамбуре песни петь. Вот так, с шутками, смехом и молодецким задором доехали мы до славного города Мурманск.
На причале, обвешанном старыми автомобильными покрышками, ждал нашу практикантскую братву маленький серый катерок под флагом вспомогательного флота. Еда почти закончилась, но мы надеялись на скорый обед по нормам подплава. Катер не отошёл от причала ни через час, ни к вечеру, ни на следующее утро. На выходе из Кольского залива штормило, и катер не выпускали. Пришлось нам падать где попало, так как за время дороги мы почти не спали, вернее, совсем не спали и малость подустали. Спальных мест на катерочке не было, но, по словам экипажа, палубу иногда протирали. Свет в кубрике не включали, и мы единогласно поверили. Мы просто расстелили на плиты бушлаты и сунули под головы мешки. Бутылок и банок в них уже не было, поэтому лежать было удобно. Утро встретило нас на причале свежим ветерком, полным отсутствием еды и занятий. Причиной для грусти сие для нас не являлось. Мы, быстренько скооперировавшись, заслали гонца до ближайшего салуна, благо, что наш шериф, он же командир роты, продолжал контролировать менее стойких. Гонцы вернулись быстро. Кроме хлеба и колбасы, наши посланцы мира купили лески и блесен, так что до улучшения погоды мы дружно тягали с причала бычков. На следующее утро ветер стих, катеру дали «Добро» на выход. Мы свернули снасти и пошли в Ара-губу, где нам предстояло околачивать груши предстоящие полтора месяца. Кстати, добычу в количестве трёх вёдер рыбьих трупиков мы щедрой рукой отдали местным аборигенам-катерникам. По виду, они были не против, хоть сначала для приличия и отказывались. Скорее всего, им тоже было голодно, да и обеда у подводников им явно ждать не приходилось.
Ара-губа - место сказочное! Справа и слева по ходу катера высились серые громады скал, вдалеке виднелись силуэты подводных лодок, и мы, как люди, в некоторой степени, бывалые, единогласно опознали в них «раскладушки» проекта 675, которые на флоте называли «Гремящими коровами». На подходе к причалу, на ровном участке скалы мы дружно прочитали надпись, сделанную огромными буквами: ВОЭН СТРОИТЛ ТОЖЭ ЭБАТЦА ХОТИТ! На берегу суетились зелёные фигурки в оранжевых касках, доносился грохот отбойных молотков, и уханье дизель-молотов. Редкие фигурки в чёрной форме и белых фуражках размахивали руками, орали, на языке межнационального общения, и периодически, черенками лопат, давали указания людям в робе защитного цвета, как глубоко копать, и как далеко нести выкопанное. По всему было видно, что люди в чёрном, по мере сил, выполняют пожелание авторов слогана. Смех и комментарии продолжался до момента швартовки катера по корме огромной серой плавучей казармы. Всем было понятно, что это знаковое событие и шоу только начинается.
Кубрик на плавказарме встретил новых квартирантов сырой прохладой и радостным крысиным попискиванием. Нас разбили на группы по четверо, выдали РБ, пилотки, тапки с дырками, всё объяснили и распределили по лодкам. Мне уставных тапок не досталось по причине 46 размера, но это меня не особенно огорчило, у меня были лихие вельветовые шлёпанцы. На лодку с бортовым номером 625 кроме меня были направлены ещё три человека: Вова, украинский юморист и по совместительству ротный писарь и художник, а это, в его понимании, должно было давать некоторые привилегии. Вторым был Сергуня, бывший матрос - черноморец и боксёр. Последним нашим компаньоном был Старый. До поступления, он год проработал в лаборатории строительной механики лаборантом, и тоже имел некоторый вес. Был он и не старый вовсе, а просто морщинист не по годам. Дело шло к вечеру.
Помня прошлогодние стычки с матросами на крейсере, мы сидели в кубрике, перемещаясь по плавучке лишь по особой нужде, в основном до гальюна и обратно, да и то, группами не менее трёх человек, чтоб при случае отмахнуться. Матросы курсантов почему-то недолюбливали.
Все изрядно устали и расползлись по койкам, резонно предположив, что в первый день практики, как и полагается, нас будут драть, как обезьяна газету, по поводу и без, все, кто не мыслит без этой процедуры флотской службы. А посему стоило выспаться. Все, вроде, расположились, некоторые даже отбились, и тут Вовану приспичило сполоснуть в душе свой изнурённый путешествием организм. Некоторые вполне серьёзно пытались отговорить его от этой авантюрной затеи, предполагая, чем она может закончиться. Но ротный писарь был неумолим. Компанию ему никто не составил, и он пошёл в экспедицию один. Вернулся он довольно скоро, в одном тапке, без полотенца и двумя сизыми бланшами под каждым глазом. Не отошедшие ко сну предположили, что чудак в темноте судовых коридоров просто наткнулся на какой-нибудь клапанчук. Но всё было гораздо страшнее! Вовка наткнулся на ГОДКА! Усопшие ранее начали оживать, чтоб услышать рассказ первой жертвы неуставных отношений.
Здесь надо сделать небольшое отступление, дабы рассказать Вам, уважаемый читатель, о породах старослужащих военнослужащих флота, которых в те давние времена называли годками. Когда моряку оставалось служить до приказа о демобилизации последние полгода, он переходил в касту ГОДКОВ. На флоте тогда служили по три года, и это было вполне закономерно. Итак, моряк, честно оттянувший лямку весь положенный срок, стойко перенеся невзгоды учебки, эбухи и бессонные ночи первого года службы, тяготы и лишения второго года, логически получал определённые привилегии на последнем году службы. Ну а последние месяцы такой воин считал, что вправе получить за свои страдания и годы, отданные Родине, максимум счастья и удовольствия, а так же ежедневную вечернюю птюху. Внутри себя, клан годков имел ещё пару градаций. Некоторые воины, знающие своё дело несколько лучше своих сослуживцев, а главное, понимающие его тонкости, и посему имеющие максимальные звания, поощрения командования и просто уважение, гордо именовались в среде военных СУПЕРГОД. Эти ребята, как правило, приходили на службу, окончив техникум, и кроме этого, они были старше своих сослуживцев на несколько лет, что приближало их по статусу к молодым лейтенантам. Только последних не в пример больше гоняли и драли отцы-командиры. Вся эта кастовая пирамида была увенчана небольшой, но влиятельной в среде матросов, группой военных, которых моряки между собой называли ГОД НЕВЪЕБЕННЫЙ. Это были люди, которые волей судьбы или начальства попадали на такие хлебные места, с которых они могли иметь влияние на матросские массы, при этом особо не напрягаясь. В этом «золотом» списке были водители командирских машин, хлеборезы, баталеры, штабные писари, киномеханики, художники и прочие деятели политотделов, а так же матросы-срочники, проходящие службу при особом отделе. Они, хоть и были формально моряками, но служили, как-бы, «при море». И к окончанию службы все они ухитрялись получить знаки и «За ДП», и «Отличник ВМФ», и класс не ниже первого. А то и «Мастер». А то и медальку юбилейную. Но так везло немногим.
Вова блудил по тёмным коридорам в поисках душевой. Свет горел фрагментарно, население отдыхало, забившись в свои шхеры, было тихо, лишь монотонно гудел дизель - генератор. Испросить путь или хотя бы направление было не у кого. Нужен был абориген и вскоре тёмный силуэт показался метрах в десяти прямо по курсу. - Ээээ, зёмаааа! Душ где у вас? - наивно полагаясь на доброту и отзывчивость местных, спросил Вова.
Фигура остановилась, молча ожидая приближения задавшего такой странный вопрос в столь неурочный час. При ближайшем рассмотрении, силуэт оказался пузатым мужиком в полосатой майке, усах и татуировках. Наивный Вова собрался было повторить вопрос, но не успел. Вместо этого он получил мощнейший удар в лоб, как раз в то место, куда сельские специалисты бьют молодых бычков, дабы последующее умерщвление было менее болезненным.
Когда Вова пришёл в себя, рядом уже никого не было. Помылся, блин! Спокойно эту душераздирающую историю слушать никто не мог. Спать - тем более. Позже, когда к нашей гоп-компании уже привыкли, мы узнали Вовиного обидчика, как местного киномеханика и библиотекаря в одном лице.
На лодке было тепло и сыро. Пахло тем же. Сказать по правде, нас там никто не ждал, соответственно, мы там никому и не нужны были, даже командиру БЧ-5, в чьё распоряжение мы и были направлены. После того, как он узнал, что мы собираемся в будущем стать офицерами водолазной службы, его интерес к нам пропал напрочь, но в процессе общения он как-то оживился, как - будто вдруг вспомнил что-то важное. А вспомнил он действительно о важном. В хозяйстве стармеха находилась куча аварийно - спасательного имущества, до которого, собственно, никому дела не было. Ну, есть, и есть. Главное, чтоб не спёрли. В общем, без долгих прелюдий, нам была поручена проверка всего спасательного имущества корабля, ибо мы были в материале. Мы разбились по парам и начали сближение от носа и кормы, с местом встречи в центральном посту. То, что «бычку» эта составляющая его хозяйства была менее интересна, иными словами практически до пилы, мы поняли сразу после осмотра аварийных буёв, которые были прикручены к корпусу восьмимиллиметровой проволокой. Но на наш вопрос, был получен вполне определённый хозяйский ответ. - Буй стоит почти 900 рублей. В шторм их смывает на раз. А вычтут с меня, - вполне резонно аргументировал свой взгляд на отношение к спасательному имуществу командир БЧ-5. - Уж если мы накроемся мягкой шапкой, так нам это добро точно не поможет, а 900рэ. - это сумма! После этих слов мы одновременно и безрадостно подумали, что проверять телефонную связь между буем и лодкой, смысла нет никакого, и полезли осматривать по отсекам снаряжение ИСП-60 с дыхательными аппаратами ИДА-59. О, это была душераздирающая история. Половина «ИДАшек» была просто пуста, а вторая половина, мягко сказать, чуть призаполнена. Снаряжение вряд ли вообще перекладывалось с момента получения, всё было слежавшееся и уже начинало сопревать, а жгутики матросики давно попёрли для своих нужд. В общем: КАРАУЛ, ПОЛУНДРА И ПИ.... ЕЦ В ОДНОМ ФЛАКОНЕ! О выявленных недостатках мы доложили нашему дорогому руководителю, после чего были справедливо вознаграждены разматыванием и сматыванием буй - вьюшек в центральном посту. Вьюшки были в хорошем состоянии и это несколько обнадёживало. После этой процедуры нам стало понятно, что работой по специальности до выхода лодки мы обеспечены. Хотя, в качестве бонуса нас призвали на погрузку продуктов, где мы славно поживились. Вообще, возвращаться с добычей после подобных мероприятий - есть правило хорошего тона курсантов всех военно-учебных заведений без исключения.
После окончания погрузки продуктов на лодку, нас пригласили принять участие в одном увлекательном шоу. Как правило, во время погрузки продуктов, на корабль попадают нежелательные пассажиры. От штатного экипажа они отличаются глазками-бусинками, голыми хвостами и пронырливым характером. На флоте они практически неистребимы, но есть у этих злодеев одно слабое место, из-за которого на подводном флоте они чувствуют себя не так вольготно, как на надводных кораблях. КРЫСЫ НЕ ЛЮБЯТ ПОВЫШЕННОГО ДАВЛЕНИЯ! Хвостатые попадают на лодку в коробках. Матросами подмечено, что им не очень нравится путешествовать в коробках с консервными банками, но они сами не свои, если попадаются коробки с печеньем и прочей бакалейкой. Вот уж где они резвятся с полной самоотдачей и радостно пакостят! Но не долго! Отсек задраивается и в него пускается ВВД - воздух высокого давления. Через некоторое время давление снимается, открывается люк кормового отсека, и зверьки по вертикальным поручням пулей выскакивают на свет божий, где их поджидают матросики с батонами в руках. Обезумевшие грызуны в панике бросаются за борт, в надежде доплыть до берега, и начать новую жизнь, забыв про недавний кошмар. Но не тут-то было! Война ведётся до полного уничтожения! Как только крыса прыгает в воду, наблюдающие тут же разбрасывают вокруг куски булки. Вечно голодные североморские бакланы с воплями пикируют на халявную добычу и крысиные головы. Такой вот, пирожок с мясом! В общем, людям и птичкам гораздо веселее, чем грызунам, но последним - экстремальнее, что тоже интересно.
На некоторое время о нас забыли. Мы ежедневно появлялись на лодке, активно мелькали там до обеда своими пытливыми физиономиями, после которого дрыхли по шхерам. Ближе к вечеру, наступало время забав и развлечений. Нельзя сказать, что они были разнообразны. Но, абсолютно точно, что были они намного интереснее тех, что придумывал для нас командир БЧ-5. «Бычок» развлекался, придумывая для нас всякую хрень, от которой мы всячески отлынивали. Гораздо интереснее было на блесны таскать треску прямо с причала. Мы делали это самозабвенно, иногда даже забывая про обед (а это святое!), на какое-то время, превращаясь, из будущих офицеров в рыболовецкую бригаду. Треска на блесну берёт сразу и тупо, без сопротивления, так что рыбы было много. Но хитрые бакланы не дремали! Чуть зазевался ловец - и добыча заглатывалась подлой птицей. В качестве мести, некоторые подбрасывали блесну в воздух. Наглые водоплавающие были не только подлыми, но и глупыми, и хватали в воздухе всё, что блестит. Пойманный гад, естественно, освобождался от крючка, после чего разрисовывался в абстрактной манере краской. Эту процедуру проделывали многие военные рыболовы прошлых лет, не довольные наглостью птичек, вследствие чего, практически всё птичье поголовье базы имело эксклюзивный окрас. Пернатые, в благодарность за бодиарт, активно, прицельно, а главное, с видимым удовольствием, гадили сверху. Пойманная добыча дружно расчленялась и освобождалась от печёнки, которая пускала жир и млела на трамвайной грелке в стянутом с камбуза бачке. После этого в выплавленный жир на некоторое время запускались юные рыбьи тушки. Потрясающая еда! Просто фантастика! Старожилы пытались нас предостеречь, рассказывая байки про тресковую радиоактивность. Выпучивая глаза и раздувая щёки, они рассказывали нам о летальных последствиях употребления деликатеса, намекая на то, что рыба настолько радиоактивна, что даже светится в темноте. До проверки дозиметром не дошло, но от счастья и сытости явно светились только наши рожи.
Через несколько дней был объявлен большой сбор, и как-то совсем без моральной подготовки, буднично, лодка отошла от причала и пошла в неизвестном направлении. Наша зондер-команда в полном составе расположились в десятом отсеки. Сергуня, как старший по сроку службы, кинул матрас в углубление между торпедами, где и чах практически от приёма до приёма пищи. Я и Вован залегли на какие-то полки под подволоком, при чём, с большим трудом втиснувшись туда, ибо в головах торчал какой-то клапанчук. Из клапана, традиционно, капала забортная вода, а чуть ниже пояса торчал плафон освещения в железной сетке, от которого изрядно припекало места, которые греть не рекомендуют урологи. Справа и слева были уложены заспиртованные батоны, упакованные в целлофан. Старый кинул матрас на плиты у торпедных аппаратов, где и залёг, притворившись ветошью. Изредка об него спотыкались, и он узнавал о себе много нового. Чтоб не тратить драгоценный воздух и не нервировать население отсека своим присутствием, мы затаились в своих шхерах, сползая лишь к еде, которую регулярно давали в жилом девятом отсеке. Как правило, после обеда по громкой связи нас вызывал в центральный пост командир БЧ-5, где прилюдно занимался нашим воспитанием, скорее для развлечения, чем по делу. Призыв его чем- то напоминал зов Панночки из «Вия»: Ко мне, упыри! Ко мне, вурдалаки!
Упыри и вурдалаки не роптали, и тащились на зов. Поход до центрального поста позволял хоть как-то размять кости и осмотреть другие отсеки и их обитателей. - У вас от такой практики скоро пролежни на голове образуются! - высказывал логичное предположение старший механик, хотя ничего конкретного нам не предложил, кроме как прилюдно высосать по плафону забортной воды и приобщиться к бессмертному клану моряков - подводников. Корабельный доктор, молодой старший лейтенант медицинской службы, выразил тревогу за доступность мест общего пользования в ближайшие пару часов. После непродолжительной вздрючки, «бычок» на некоторое время успокоился и отпустил нас с миром. А мы опять потащились через всю лодку в корму. Из четвёртого в пятый - дизельный. Дальше - реакторный, турбинный, управления, жилой, и, наконец, торпедный десятый - наша нора. Вот и вся прогулка. Оставшееся время мы провели между заспиртованных батонов, наблюдая за жизнью в отсеке.
Из под плит торчала бритая голова первогодка по фамилии Козел (ударение на О), он, как всегда, «шуршал», то есть что-то убирал под ними ветошью. Над ним, в позе римского центуриона, возвышался старшина отсека. - Козел, ты что здесь делаешь? - грозно спросил мичман. - Воду убираю, - ответил карась. - Как уе..у щщазз! - рявкнул «сундук», переступил через бритую голову матроса, и побрёл по своим делам в сторону камбуза. За что он хотел покарать моряка, никто не понял. Не могу сказать, что мы всё время спали и ели. Как и всех матросов, нас постоянно припахивали. Мы тоже что-то чистили, драили, таскали, ну и, конечно, бродили по кораблю в целях попытки его изучения. В турбинном было жарко и шумно, свистели турбины и ничего не было слышно. В реакторном, наоборот, абсолютно тихо. Лишь дремали в углу вахтенные: лейтенант и матрос в ярких гражданских рубахах, да шныряли белые тараканы. Сначала было интересно, но постепенно интерес пропал, и стало лень выползать из тёплого и влажного отсека. Периодически нас вынимал из норы командир отсека, мутноглазый каплей с биркой КГДУ на груди. - Эва, студенты, слазь давай на чистку овощей, - ему явно доставляло удовольствие принуждать нас к полезному труду. Мы вытащили из под койки ящики с жестяными банками, уселись, кто где смог, и принялись вскрывать банки и ссыпать полусырую картошку в бачок. По сравнению с ваннами полугнилых корнеплодов, которые мы раз в неделю приводили в съедобное состояние в училище, причём по ночам, это был сказочный наряд. Одно движение ножом - и почти кило отборной картошки летит в бачок. Надо сказать, что кормили на лодке замечательно. Вино нам то же полагалось. Бутылка кислющего «Ркацители» на четверых. В Питере употреблять этот напиток было ниже человеческого достоинства даже на первом курсе. Но, сидя в железной бочке, да ещё на глубине 100 метров, да разведя в кружке вина сахарок до уровня лёгонького портвешка.... Короче, пролетало на Ура!
Жизнь в десятом отсеке проходила спокойно и размеренно. Мы уже давно перестали считать дни и жили от еды до еды. Матросы спали по очереди. Офицеры и мичмана по очереди несли вахты и всякую хрень. Иногда в носовом отсеке крутили замшелые фильмы, которыми очень гордился замполит корабля. Развлекались, кто как мог.
И что было странным для нас, так это полное отсутствие неуставщины, которая буйным цветом цвела на плавказарме. Иными словами, все делали то, что им было положено по заведованию и сроку службы. «Нигде нет такого равенства перед смертью, как на подводной лодке» - истинная правда, которую осознаёшь всем нутром только сидя в осеке! И в этой флотской иерархии у нас то же было своё место: вроде не матросы, и не офицеры пока, но делаем общее дело.
Чем дольше лодка находилась в море, тем больше население прочного корпуса искало способ повеселиться лишний раз. В один из дней, которые походили один на другой, как два апельсина на обед, мы заползли в девятый отсек, где, собственно, этот обед производился и поедался. Обедали мы во вторую смену, как и полагается нормальным бездельникам. Мы и не обижались, главное, что пай давали в полном объёме, и добавку при желании. Мы постепенно втягивались за стол, а отобедавшие, так же, не торопясь, расползались по местам залегания. Вдруг ни с того ни с сего на переборке ожил репродуктор громкой связи «Рябина». - Девятый, девятый, ответьте центральному! - надрывался вахтенный офицер. Напротив прибора остановился старшина отделения торпедистов и по совместительству годок Вася. Из динамика настойчиво звучал призыв выйти на связь. Минуты три сытый годок тупо смотрел в пластиковый корпус, после чего нажал клавишу обратной связи и сыто рыгнул в микрофон. Призыв из центрального поста оборвался на полуслове. Во влажном и спёртом воздухе повисла напряжённость. Ещё несколько минут моряк смотрел на динамик, а динамик смотрел на моряка, после чего прибор выдал: Ну, ни х..я себе! На этом разговор закончился. Присутствующие веселились некоторое время безудержно. Что было надо вахтенному начальнику, никто так и не понял.
Как стало известно позже, ехали мы за тыщу вёрст, для того, чтобы пальнуть древней крылатой ракетой из надводного положения в даль светлую. Мы, как обычно, ковырялись в спасательном снаряжении, пытаясь реанимировать хотя бы какую-то его часть, как вдруг зазвенели колокола громкого боя, и громкая связь разразилась криками о боевой тревоге, в связи с попыткой стрельнуть ракетой в сторону воображаемого супостата. Народ тут же разметало на боевые посты, а мы дружно метнулись по шхерам. Жужжала гидравлика, что-то постоянно щёлкало в электрощитах, за бортом булькало и плюхало. Всё было не понятно и таинственно. Но вскоре всё стихло, и в душной атмосфере отсека повисла напряжённая тишина. Наблюдая за происходящим из батоново - хлебной пещеры, мы ровным счётом ничего не понимали, но чувствовали, что у ракетчиков что-то не заладилось. В подробности нас никто не посвящал по причине нашей малозначимости, но краем уха мы услышали шёпот командира отсека: Ракета, бля, не вышла! На первом курсе мы изучали предмет с героическим названием «Боевые средства флота», где нам в доходчивой форме, как это умел делать только наш преподаватель, капитан первого ранга Моргун, дали понять, что данный факт ничего хорошего не представляет ни для нас. ни для окружающей среды. - Прощайте, братцы, щаз бумкнет! - и мы дружно зажмурили глаза, в ожидании отхода в мир иной. Но ничего не произошло! Мы тихо выползли из своей норы и присоединились к матросским массам, в ожидании нужных пояснений. Но все молчали, и это здорово напрягало. Всё закончилось само собой. Опять зазвонили колокола, задребезжала «Рябина», натужно выплёвывая команды командира, стрелка глубиномера поползла вниз, и все как-то сразу успокоились. - Всё, отплавали! - сказал старшина отсека: Теперь в базу, на разбор и раздачу, - мы как-то сразу воспряли духом, поняв, что поход закончился и лодка идёт на базу, а обещанные мичманом разбор и раздача, нас не волновали в принципе.
Лодка шла в надводном положении. Экипажу по очереди разрешалось подняться наверх, подышать свежим воздухом или никотином, и посетить гальюн арабской конструкции, который находился в ограждении прочной рубки. В свою очередь мы то же поднялись наверх. - Товарищ командир, просим разрешения подняться на мостик! - Это был восторг и неописуемый кайф! Яркое солнце, в небе ни облачка, свежий ветер и военно-морской флаг над головой! Лодка шла полным ходом, с шумом гоня тупым носом крутую волну. И нам стало понятно, почему лодки этого проекта называют «Гремящими коровами». Мы устроились на ограждении прочной рубки и наслаждались суровым северным пейзажем, проплывавшем по левому борту. Чуть впереди стоял командир корабля в тулупе авиационного техника, вахтенный офицер и матрос - сигнальщик. После долгих дней заточения в железной бочке прочного корпуса в постоянной влажной и жаркой атмосфере от работающей регенерации, запахе немытых человеческих тел и полумраке освещения, казалось, что лучше этого чувства полной свободы и ветра уже и нет ничего. Но счастье не может быть долгим, особенно в условиях суровой военно-морской службы! - Товарищ вахтенный офицер, пааачему у вас курсанты бродят по кораблю в домашних тапочках?!- это недвусмысленное замечание командира лодки относилось явно ко мне. Командир был зол, и мысленно готовился к процессу развальцовки всевозможных отверстий, в связи с постигшей его лодку неудачной ракетной стрельбой. Оправдываться было бесполезно, я действительно выглядел борзо, и уж командира точно не пекло из-за того, что какому-то практиканту не нашлось спецобуви 46 размера. - Вниз, сукккины дети! Чтоб я вас здесь больше не видел! - вот так внезапно и обидно закончилось прогулки на свежем воздухе! Надо сказать, что судьба сурово обошлась с моими тапочками. Уже после похода, на плавказарме, я вляпался в какую-то лужу на палубе. Логично решив, что сушить их над грелкой будет мучительно долго, я от большого ума одел их на лампочку для ускоренного высыхания, после чего рвануло так, что предмет моей гордости вывернуло как розочку. Я был посрамлён, но здорово повеселил своих одноклассников, а останки моих тапок были похоронены по морскому обычаю через иллюминатор. Конечно, экипажу досталось, причём всем. Через несколько дней мы опять ушли незнамо куда и неизвестно на сколько, только в этот раз всё получилось, и супостат был здорово напуган теми железяками, которые улетели от лодки в неизвестном направлении с диким воем.
После второго похода весь наш водолазный класс в полном составе оказался на плавказарме. Чувствовали мы себя не плохо, и, вроде бы, примелькались. Даже золотые якоря на наших погонах уже не возбуждали негативные чувства в матросских массах. Еду давали, спать не мешали, а всё остальное время мы были предоставлены сами себе. К обилию крыс мы постепенно привыкли и уже не обращали внимания на их постоянные игрища под столами на камбузе. Крыски искренне радовались и мы им в этом деле не мешали, да и мелковаты они были против сородичей с балтийского крейсера. В кубрике по ночам грызуны резвились гораздо активнее. Если в процессе чуткого моряцкого сна отдыхающий чувствовал, что в его ногах начиналось какое-то шевеление, возня и писк, то пинаться было бесполезно. Зверьки резвились самозабвенно, и оставалось только накрыться одеялом с головой, и ждать, пока хвостатые весельчаки не промчаться по голове поверх одеяла, в поиске новых мест для игр. Хотя, вели себя они абсолютно беззлобно, и никого не кусали. Вот такое оно, сытое крысиное счастье! Самое главное наблюдение, которое пришло в голову всем без исключения и почти одновременно, было то, что никому из присутствующих больше не хотелось идти в море ни за какие коврижки. Романтика закончилась после первого похода. Да и всеобщий бардак оптимизма не внушал, и мы, двадцать два здоровых мужика, решили закосить самым грязным и незатейливым образом. Логично полагая, что без нас на лодке точно страдать никто не будет, мы решили в день отхода «включить дурака» и уйти в сопки. Так мы и сделали, и, самое интересное, что нас никто и не хватился. Про нас просто забыли! День был солнечный и ветреный. Мы гуськом карабкались вверх по гранитным валунам, пока вспотевшие и усталые не оказались на вершине. Вид был потрясающий! Внизу, словно игрушечные, виднелись подводные лодки, ошвартованные к плавпричалам, над плавказармой вился дымок, а по узкой дороге в сторону Видяево трясся крохотный УАЗик. Лодка под 625 бортовым номером медленно отошла от причала и под дизелями двинулась к выходу из губы. Но долго любоваться северными красотами совершенно не позволяли огромные и злющие комары. Надвинув на уши пилотки, и вооружившись ветками каких-то чахлых кустарников, мы пошли в сторону моря. Мы просто пошли погулять! Жара стояла сумасшедшая и мы, не сговариваясь, направились к ближайшему озерцу, лазурно блестевшему на солнце. Ох уж эта коварная заполярная природа! Скинув робы, мы бросились к урезу воды наперегонки с кровопийцами.
Только ступив в воду, все, как один поняли, что случилось предательство. При температуре воздуха градусов в тридцать, температура воды была не более шести - семи, и то на поверхности. Для этих мест вполне нормально! К комарам начали подключаться злобные мошки, делать было нечего, и с криком «Мама, не бросай меня в колодец!» мы дружно прыгнули в ледяную воду. Крепкие молодые сердца тепловой перепад выдержали, но даже пингвины, спасаясь от касатки, не выпрыгивали на льдину более эффектно! Одевание было стремительным, и звенящий комариный рой остался без сладкого. Купание освежило и придало сил, и мы дружно двинулись к следующему объекту, который выделялся правильными геометрическими формами на фоне окружающих его каменюк, мхов и лишайников. Это были огромные бездонные колодцы, оформленные по окружности бетонным бордюром. И, естественно, мы принялись бросать в бездну камни различного размера с исследовательскими целями. А как же иначе?! Увидеть дыру и не кинуть в неё камень - это же нонсенс! Камни летели долго. Сопоставив местоположение дыр и строительные работы на берегу, мы логично предположили, что две эти вещи взаимосвязаны, и скорее всего, предназначены либо для вентиляции пещер, которые долбили отбойными молотками военные строители азиатской наружности, либо для запуска каких-нибудь секретных штук, которые непременно, но чуть позже, в эти самые скважины засунут. Короче, уж теперь-то супостату точно несдобровать! Вдоволь нагулявшись, мы спустились вниз по какой-то козьей тропе. Был отлив. Мы гуськом брели по каменистому берегу Ара-губы в сторону ужина, собирая по пути морских ежей и прочую дребедень, которую обнажила отступившая вода. Усталые и нагруженные всяческой добычей, мы подходили к причалу, как вдруг взоры наши привлекла толпа людей гражданской наружности, волосатых, одетых в какие-то странные ватники без воротника, с рюкзаками и гитарами. Мы «взяли в плен» пробегавшего мимо матросика, который отважно раскололся за сигарету и открыл нам страшную военную тайну: ЭТО ПАРТИЗАНЫ! А кто такие партизаны, в те стародавние времена знали все военнослужащие нашей необъятной Родины, а так же дети, женщины и старушки. Волосанов поселили в соседнем кубрике, где они тут же принялись горлопанить, бренчать на гитарах и орать дурными голосами странные песни. Мы то же любили петь дурные песни, и на этой почве в скором времени познакомились. Еда и бухло у наших новых соседей закончилось уже как неделю, и вопили они, скорее всего, от голода. Мы обнадёжили весь партизанский отряд новостью, что здесь кормят, хоть хреново, но много и во время, и это случиться в ближайшее время. Голодные партизаны обрадовались, и рассказали нам, что они закончили в Одессе какой-то мутный ВУЗ по холодильной специальности, после чего им предстояло стать подводниками и в скором времени получить звание офицера запаса. Какая связь между промышленным холодильником и подводным атомоходом, мы так и не поняли. На следующий день их попытались построить, но партизаны яростно сопротивлялись любому насилию, даже в виде проявлениям флотской дисциплины. Проще было привязать к их разным ногам сено и солому, для простоты понимания, но такой фураж в данной местности отсутствовал, и, промучившись, некоторое время, их офицер-наставник гурьбой подвёл будущих офицеров запаса к забору, отделявшего территорию, на которой у причалов стояли подводные лодки, и строгим голосом сказал: Товарищи! Вот там за забором стоят атомные подводные ракетоносцы. Вам КАТЕГОРИЧЕСКИ! я повторяю: КАТЕГОРИЧЕСКИ!!! запрещается заходить на эту территорию. И для доходчивости упростил сказанное, подкрепив слова жестами: Мужики, здесь ходить можно! (руки в стороны, прыжок на месте). А вот там (взмах двумя руками в направлении ограждения и скрещенные руки над головой) ходить НЕЛЗЯЯЯ! Факт сей, почему то совсем не огорчил одесских холодильщиков. Они дружно сказали: Ладно, гражданин начальник! - на том и успокоились. После чего, расслабленный партизанский коллектив получил от начальника физподготовки дивизии потёртый футбольный мяч, и всё свободное от обзорных лекций по будущей военной специальности время, озорные хиппаны азартно гоняли его по каменистой площадке рядом со строительством. Смуглые военные строители с грустью смотрели на это буйство здорового естества из-за сетчатого забора, лишь иногда гортанными возгласами выражая поддержку той или другой стороне. Они явно болели за «Пахтакор», и им очень хотелось домой.
И тут мы с восторгом и гордостью осознали, что наш статус во флотской иерархии гораздо выше, чем у наших соседей, не смотря на то, что как бы офицерами они станут через совсем короткое время, а мы лишь через три года. Мы смотрели на них свысока, и по юношеской наивности тогда ещё не понимали, что СЛУЖБА В ЗАПАСЕ НЕ МЕНЕЕ ТРУДНА, ПОЧЁТНА И ОПАСНА. Да и в футбол мы их обыграли!
Через неделю лодка наша вернулась на базу. Как мы и предполагали, наше отсутствие на корабле никто не заметил, да и механик всю неделю явно спал гораздо спокойнее. Мы продолжали периодически появляться на лодке, и, практически, привели индивидуальные средства спасения экипажа в достойное состояние, чему командир БЧ-5 был очень рад. Мы вышли в море ещё раз, постеснявшись повторять прошлую проделку. Да и относиться к нам на лодке стали добрее и гораздо лучше, ведь почти весь экипаж видел, как мы реанимировали спасательное имущество. На отходе слегка примороженный молдован-электрик чуть не устроил пожар в отсеке, бездумно втыкая в электрощит предохранители. Внутри случилось короткое замыкание, шёл едкий дым и жутко искрило, но матросик был молод, туп и настойчив, пока не получил пинка по настойчивому организму от командира отсека. Лишь в полёте он начал осознавать свою неправоту. Сам полёт сопровождался эмоциональной техучёбой с активным применением большинства непечатных выражений. Но искры затушили, дым разогнали, и все остались живы. По возвращению стармех без предисловий забрал у нас военные билеты, которые вернул через пару часов вместе с четырьмя знаками за ДП. На специальной странице документа была короткая запись: Награждён знаком «За дальний поход». Число, печать и подпись командира. Мы понимали, что это, конечно, аванс, но было приятно. Наверное, мы просто не огорчили своего наставника, тем более, что никто ничего не сломал, за борт не свалился, работали по специальности, да ещё пожар в отсеке тушили. В общем, провели время содержательно и с пользой.
Через пару дней мы всем классом погрузились в кузов «Урала», который доставил нас к месту сбора роты в посёлок Западная Лица. Было дождливо и прохладно. В воздухе висел какой-то неповторимый запах. Так пахло Заполярье: замшелые камни источали странный аромат, к которому подмешивался запах дорожной пыли, дизельного топлива, чуть влажных бушлатов и северного морского ветра. Мы возвращались в Ленинград.
На обратном пути мы вели себя более спокойно и сдержанно. Песни не орали, вина не пили. Мы вели степенные разговоры, как - будто приобщились к какой-то высшей мудрости, суть которой гражданские лица понять не могли. Девушки - проводницы из питерского стройотряда смотрели на нас с уважением, словно мы только - что сошли на берег после кругосветного плавания. К тому же чёрные фланелевые пилотки и дырявые тапки, нам оставили на память. Я сидел на нижней полке, смотрел в окно на проплывающие за окном карельские красоты и думал о том, что впервые за два года учёбы в военно - морском училище многим из нас стало ясно: куда мы попадём через три года, и это настораживало. За блеском золотых погон и кортиков, возвышенных разговорах о долге и чести офицера, службе Родине, прочей мишурой и показухой, вырисовывались совсем невесёлые перспективы проторчать всю молодость в какой - ни будь заднице мира, причём, то место, где мы были, ещё не самый худший вариант. Не то, что бы нас обманывали отцы - командиры, просто многое не договаривали.
На лодке лозунгами говорили мало, всё больше матом. Молодые офицеры откровенно рассказывали в приватных беседах о чуть живой древней матчасти, бардаке, безысходности и бытовой неустроенности, бесперспективности службы и просто полярной тоске, от которой многие тихо спивались. Они словно хотели предупредить нас: Ребята, подумайте, куда вы идёте? А мы, начитавшись в детстве нужных книжек, мечтали о морских глубинах, свисте ветра в снастях, штормах и вечнозелёных островах в океане, где смуглые мулатки дарят ожерелья из тропических цветов молодым офицерам в белых кителях. В общем, многим стало ясно, что ничего подобного нам не светит, и от этого было грустно. А через сутки мы вернулись в тёплый ленинградский август и разъехались в отпуск. Сложности и неприятности вскоре забылись, и о многом вспоминалось уже весело и как - то по-доброму. Такое замечательное свойство есть у юности.
С той поры прошло уже тридцать лет. Годы пролетели незаметно, но изредка, как-то внезапно, коснётся щеки лёгкий и шальной ветер из прошлого, из нашей давней юности. И тут же, на доли секунды, ниоткуда, возвращаются запахи, звуки и ощущения той далёкой поры. И снова мне двадцать лет, снова я с друзьями стою в ограждении прочной рубки атомохода, и над нашими головами полощется на ветру военно - морской флаг. Флаг страны, которой уже нет...

КРАТКИЙ СЛОВАРЬ СПЕЦИАЛЬНЫХ МОРСКИХ ТЕРМИНОВ.
«Три ступеньки» - вино - водочный магазин в самом начале ул. Дзержинского (ныне Гороховая).
«Дизелюха» - дизельная подводная лодка.
РБ - спецодежда на атомоходах.
«Знак за ДП» - нагрудный знак «За дальний поход».
«Бычок» - командир боевой части.
КГДУ - командир группы дистанционного управления.
ИСП-60 - изолирующее снаряжение подводника, выпуска 1960 года.
ИДА-59 - изолирующий дыхательный аппарвт, выпуска 1959 года.

Оценка: 1.7037 Историю рассказал(а) тов. КИТ : 28-03-2012 23:59:25
Обсудить (96)
02-11-2013 23:54:42, Североморец
Люди! Просветите, не дайте состариться неучем. Всю сознатель...
Версия для печати

Флот

Мишка на Севере.

Есть много удивительных мест на Земле, о существовании которых большинство людей даже понятия не имеет. Между тем и в этих забытых богом местах живут и работают люди, многие из них вполне довольны жизнью и собой, и никуда из этих медвежьих углов уезжать не собираются.
Одним метельным майским днём из тёплого и душного чрева ИЛ-18 на бетонную полосу аэродрома посёлка Чоккурдах спустилась по трапу группа товарищей даже отдалённо не напоминающая местное население, не смотря на то, что почти все они были обуты в кирзовые сапоги.
- Из Питера? На Белую Гору? На практику? Идите вооон к тому АН-2, это за вами прислали! - радостно сообщила прибывшим дежурная по аэропорту, одетая в форменное аэрофлотовское пальто, малиновую вязаную шапку и ярко-зелёные спортивные штаны с лампасами. Несмотря на позёмку, пронизывающий ветер и температуру около -10, её вызывающий наряд дополняли лакированные сапоги-чулки с облезлыми от мороза голенищами и правым сломанным каблуком, при ходьбе выгибающемся назад, что придавало особую пикантность всему наряду девушки.
Ошарашенные радостной простотой приёма практиканты, молча, двинулись через всё поле к одиноко стоящему на краю «кукурузнику».

* * *

Надо честно сказать, что группа будущих инженеров-судомехаников появилась в этих краях по зову кошелька. Часть народа, выпучив глаза от счастья, рванула на практику на суда загранплавания за сущие гроши, поддавшись на видимую престижность процедуры. Меньшая, но, более прагматичная часть населения решила, что на заграницу они своевременно насмотрятся, а сезонный заработок в Сибири, с её постоянным кадровым голодом, в рублёвом эквиваленте будет гораздо выше, чем валютно-шмоточная выручка сокурсников.
И они оказались правы!
Моряков в небольших сибирских пароходствах не хватало катастрофически. С учётом северных надбавок и обработок недостающих членов экипажа, зарплата была очень даже приличная.
В салоне маленького самолёта температура была аналогична забортной, но, к счастью, ветра не было. Ребята уселись на лавочки вдоль бортов. Между ними, на полу стояли коробки с куриными яйцами, накрытые страховочной сеткой. Из кабины пилотов выглянула рыжеволосая и жутко конопатая физиономия пилота.
- Ну, что, тронулись, помолясь! - весело крикнул он пассажирам и запустил двигатель. В салоне стало заметно теплее.
Он был не многим старше своих пассажиров, видимо совсем недавно окончил лётное училище. Судя по постоянному смеху и шуточкам - прибауточкам, доносящимся из-за штурвала, был он хроническим весельчаком. Впрочем, на Севере много таких самородков, без их незамысловатого юмора через месяц от тоски завоешь, а с ними бесплатная клоунада каждый божий день обеспечена.
Ещё через пару минут, многие убедились в правоте первого впечатления.
Пилот то добавлял, то сбрасывал обороты, мотор завывал, как бешенный, но самолёт категорически отказывался трогаться с места.
- Примёрзли, шишка моржовая!- коротко бросил командир второму пилоту с плоским лицом и узкими глазами аборигена. Пилот - абориген, не проронив ни слова, прыгнул, как Тарзан, на коробки с нежным продуктом, обеспечив естественный бой при транспортировке, и метнулся куда-то в хвост лайнера.
Раздался грохот раскидываемых железяк, спустя минуту откуда-то из-под коробок, как чёрт из табакерки, выскочил второй пилот и помчался, хрустя нежным продуктом, по коробкам к двери с огромной колотушкой в руках.
Мотор ревел, пилот-якут с остервенением колотил по лыжам, крепко примёрзшим к заснеженной полосе. Самолёт вдруг судорожно дёрнулся и заскрипел лыжами по полосе. В распахнутую дверь сначала влетела боевая колотушка, а потом, как бабуин, запрыгнул и сам пилот, для которого, судя по всему, эта операция была вполне привычной.
- А знаете, мужики, почему хорошо быть командиром? - извернувшись в кресле, прокричал в салон рыжий пилот.
- Не надо с колотушкой бегать! - и заржал, как жеребец. Второй пилот, даже не запыхавшись, занял своё место, и самолёт взлетел.

* * *

От Белой Горы до Восточносибирского моря шестьсот километров по петляющей по тундре Индигирке, а напрямую лёта два часа. Пока пилотировал Рыжий, самолёт летел ровно, без виражей и воздушных ям. Но как только управление брал на себя Национальный Кадр, самолёт начинало мотать во все стороны, судорожно трясти и кидать в воздушные ямы.
- Командир, убери с руля этого двоишника! - на очередном вираже закричала в один голос часть пассажиров. Вторая часть несчастных с утробным рыком заполняла гигиенические пакеты.
Последний вираж, резкое снижение и мотор выключился. Кажется, что всем, включая даже самых неукачивающихся, было уже всё равно.
Вместо того, что уже давно ожидал измученный перелётом народ, а именно: пике, штопор и конец земным мучениям, самолёт мягко коснулся полосы, загремев лыжами по редким гравийным проталинам.
Южное побережье Северного Ледовитого океана - это другая планета.
Обветшалые двухэтажные домики на сваях, вбитых в вечную мерзлоту. «Курятники» общественных удобств, с художественно торчащими бурыми сталактитами из продуктов человеческой жизнедеятельности, в подставленных снизу железных баках, подтверждающими извечную аксиому: наш человек может вполне комфортно жить где угодно.
Горы двухсотлитровых бочек, уложенных в пирамиды на берегу реки, десятки отслуживших свой срок дизелей, стоящих ровными рядами, и спирт в прозрачных поллитровках на полупустых полках единственного магазина, по восемь рублей двенадцать копеек за порцию. Как сказал один поэт, возможно даже местный, «... это Север, край неповторимый...».
В тамбуре при входе в убогий магазин, давно не бритый, дурно пахнущий гражданин с нездоровым сизым носом, в огромной кепке и калошах, одетых прямо на вязаные носки, торгует помятую, подмороженную клубнику, выращенную явно не своими руками, по пятьдесят рублей за килограмм. Торговля не идёт, местное население не спешит отовариваться весенним лакомством. Они больше привыкли к оленине, конине и строганине из омуля, в ассортименте представленными на прилавке, их не обманешь. Из деликатесов - килька в томате и солянка из кислой капусты.
Это бодрит!

* * *

Даниил и Андрей получили в отделе кадров направление на танкер СПН-711. Судно было простым, универсальным и отлично подходило для работы в этих местах.
Внутри корпуса судна находились грузовые топливные танки, а на палубе, в огромной «ванне» можно было перевозить всё, что угодно.
Андрей был родом из Петрозаводска и очень гордился тем, что в его краснокожем паспорте русские слова были продублированы на финском языке, так как у карелов нет своей письменности. По сему, в узких кругах сокурсников он носил прозвище, товарищ Ёпаролайнен, иногда сокращаемое друзьями до неприличного Ёп, или более ласкового - Дрюня, что, в общем, сути не меняло, и парня не обижало.
Данила все три года срочной службы на Северном флоте прослужил на подводной лодке.
Друзья звали его Кокер, потом стали звать его просто Джо, может быть потому, что служил он коком, а может потому, что имел от природы низкий, чуть с хрипотцой голос. Не смотря на военно-кулинарную юность, через пару лет он собирался стать нормальным судовым механиком.
Дрюня отдавал священный долг Родине в морчастях погранвойск, так что на почве своего военно-морского прошлого, ребята и сблизились.
В первых числах июня танкер, загрузив в танки восемьсот тонн авиационного бензина, двинулся вверх по реке к устью речки Мома, где круглый год в любую погоду артельщики мыли золотишко.
Несмотря на кажущуюся глушь, с началом навигации по берегам Индигирки закипела жизнь. Танкер упорно шёл вверх, преодолевая пороги с помощью дежурного буксира, оставляя за кормой хижины рыбаков по берегам, древние погосты, огромные антенны локаторных станций и полуразрушенные бараки сталинских лагерей.
Весь июнь по большой воде во все населённые пункты, расположенные вдоль реки, скорыми темпами завозилось всё, включая строевой лес. В этих местах кроме чахлых лиственниц, которые местные называли чепыжником, и не росло ничего приличного. А это добро только в печь и годилось.
В июле вода спала, и вместо топлива пароход стал возить в порт гравий, который день и ночь черпал со дна реки плавучий кран.
Однажды из грейфера посыпались какие-то кости, и вместе с ними громыхнуло по палубе огромное кривое бревно.
- Ну, мужики, повезло вам! - закричал из кабины крановщик.
- Рог мамонта поймали! - все моряки бросились на палубу рассматривать улов. В куче гравия среди костей лежал бивень мамонта, длинной почти три метра.
В последующие недели весь экипаж был занят расчленением и дележом добычи. Острая и наиболее хорошо сохранившаяся оконечность по умолчанию досталась капитану.
Потом рог распилили на большие части по десять - пятнадцать килограмм и начали вываривать в сорокалитровом бачке на камбузе. При распиловке бивень вонял нестерпимо, а при варке и того круче, но это было необходимо сделать для того, чтоб кость, пролежавшая миллионы лет без доступа воздуха, не растрескалась, стала мягче и имела товарный вид, пригодный для изготовления поделок. После этой процедуры, мотористы начали пилить большой кусок на медальоны с помощью ножовки па металлу. Ходили слухи, что в аэропортах это богатство могут отнять пограничники, ну уж больно хотелось оставить на память о Севере такую шикарную вещь. Эта тяжёлая работа в свободное от вахты время в скором времени утомила обоих. Ребята и так работали вдвоём, обрабатывая ставку третьего моториста и повара за одно, которого на судне то же не было. Оставшимся куском практиканты стали подпирать дверь в каюту.
Вскоре на этот реликт просто перестали обращать внимание.

* * *

Наступил август. Началась арктическая навигация. На бар в устье Индигирки пришёл караван морских судов. Морским путём сюда доставлялось все, начиная от стройматериалов, леса и топлива, и заканчивая одеколоном и клеем БФ, и то, и другое,
кстати, вполне годилось и для питьевых целей, когда запасы алкоголя ближе к весне, истощались.
Милях в пяти к северу лежал в дрейфе и маячил красной, как морковка, надстройкой атомоход «Арктика», который и привёл этот караван. С десяток пароходов день и ночь перегружали содержимое своих трюмов на речные суда, практически всё, что было необходимо местному населению, чтобы пережить долгую полярную зиму.
Между судами по льдинам, как по улицам небольшого посёлка, неторопливо бродили десятки белых медведей, абсолютно не обращая внимания на грохот выгрузки, визг лебёдок судовых кранов и крики работающих матросов.
Хозяева Арктики, задрав чуткие носы, ждали, когда коки сыпанут за борт камбузные отходы: рыбьи головы, кости и прочую дребедень. Выглядели они довольно мирно, но некоторые особенно пытливые, пытались вставать на задние лапы и дотянуться своим любопытным чёрным носом до среза верхней палубы. Когда степень медвежьей дерзости переполняла чашу терпения моряков, мохнатых гостей отгоняли мощными струями из пожарных рукавов, но Умкам эта игра скорее нравилась, чем отпугивала от борта.

* * *

Танкер СПН-711 шёл от приёмного буя к танкеру «Ленанефть», который стоял чуть в стороне от разгружающихся сухогрузов. Данила готовил на камбузе борщ из лосятины с кислой капустой и сушёными ингредиентами. Борщ пузырился на плите, а сам кок задумчиво глядел в безоблачную морскую даль через открытый иллюминатор и грыз хрящик. Рядом с тёплой плитой в большой миске стояла опара, из которой Данила предполагал выпечь несколько буханок хлеба, но в скором времени понял, что это вряд ли получится. Трупы дрожжей, случайно обнаруженные им в дальнем углу провизионки, категорически отказывались возбуждать тесто.
Неожиданно во рту что-то хрустнуло, и Кокер увидел впившийся в хрящ, кусок собственного зуба.
- Беда, ёшкин хобот, цингу подцепил, что ли, от нехватки витамина Ю, однозначно! Не к добру это всё! - недогрызенный остаток хряща полетел за борт вместе с частью организма Данилы.
- Хоть что-то от меня здесь на память останется, хотя всё равно обидно! - становилось абсолютно ясно, что обедать команде сегодня придётся без хлеба.
От безысходности он всё-таки положил вялое тесто в формы и засунул в духовку. Результат добил Данилу окончательно. Вместо румяных воздушных буханок, из формы вывалились тяжёлые унылые кирпичи.
- Вот же измена! Явно сегодня не мой день, - подумал повар и принялся открывать ножом банку с «вечными» сухарями. Поднимая жестяную крышку банки, он глубоко порезал руку рваным краем.
- Как пить дать, засада какая-нибудь случиться, - окончательно огорчился парень и пошёл звать население к столу.

* * *

Погрузка топлива закончилась быстро. Небольшой танкерок сел в воду почти по самый привальный брус, вровень с плавающими вокруг льдинами. Дрюня и Данила сидели в рубке, и пили чай из больших металлических кружек. Они по очереди смотрели в бинокль на то, как грузились соседние суда. Из динамика судового проигрывателя надрывалась певица Валентина Легкоступова и голосила на всю рубку про то, как тоскливо одной стоять на берегу, когда на теплоходе музыка играет. За прошедшие месяцы эти вопли достали всех моряков, но другие пластинки напоминали, в основном, о том, что Ленин всегда живой, и поэтому весь экипаж танкера относился к известному наизусть хиту философски. При таком скудном репертуаре, и вечно орущие бакланы за бортом - хор имени Пятницкого.
Вдруг Даня заметил, что челюсть друга - Ёпаролайнена начала медленно отвисать, глаза стали круглыми, как пятаки, а недопитый чай из кружки тонкой струйкой полился на палубу.
- Данила, ядрёный пупсик, у нас по палубе медведь гуляет! - ужас в его глазах был самым, что ни на есть натуральным.
Мотористы почти одновременно автоматически потянулись к кнопке авральной сигнализации. Через минуту на мостик вбежал капитан и голый до пояса старпом, молодой и рьяный недавний выпускник Якутского речного училища по фамилии Петухов.
Вид гуляющего по палубе огромного белого медведя никого не обрадовал. Стоило зверю подняться по двум трапам, и он оказался бы прямо у хлипких дверей почти полностью остеклённой рубки.
- Если он сюда доберётся, то всю рубку разворотит, и нагадит ещё. Они это любят, - подал голос Петухов. Четыре здоровых мужика стояли и молча, смотрели вниз, судорожно соображая, что же можно предпринять. Вариант с карабином даже не рассматривался, убийство белых медведей уголовно наказуемо. На соседнем танкере то же заметили медведя. Экипаж «Ленанефти» стремительно отдал швартовы, поднял якорь, и судно отошло, оставив коллег самих решать проблему сохранения полярной фауны. Всё случилось так быстро, как будто это было не большое нефтеналивное судно, а маленькая моторная лодка.
Медведь на палубе задрал морду и начал водить носом по ветру.
- Почувствовал, гад, человечину, - угрюмо сказал Мастер, который жил на Севере постоянно и был опытным охотником. Медведь вразвалочку начал двигаться в сторону трапа, ведущего на второй ярус надстройки.
- Все двери задраены, но если он сюда залезет, то к нам всем песец полярный прибежит, - сделал полезное заключение лесной человек Ёп, тоже не чуждый искусству охоты.
- А давайте ему Петуха кинем, это его потный дух мишка чует, - предложил Данила, имея в виду старпома, который нещадно гнобил практикантов по службе, утверждая своё положение на судне перед питерскими, хотя был младше их по возрасту, и в армии не служил.
Молодой старпом шутки не понял и забился в угол, обхватив руками локатор.
Неожиданно из динамика рации раздался искажённый помехами голос капитана, проходящего мимо буксира, обращённый к капитану СПН-711.
- Валерий Иванович, давай я твой зверинец из ракетницы пугану!
- Ты, что Петрович, мыла объелся! У нас почти тысяча тонн бензина в танках! Ты так медведя пуганёшь, что потом сутки наши потроха багром вылавливать будешь! - закричал в микрофон, разом вспотевший от предложения доброго товарища, капитан.
Между тем медведь всё ближе подбирался к трапу, поводя носом над палубой.
Вдруг на карело-финского лесовика Ёпаролайнена внезапно снизошло озарение.
- Джо, давай за мной в машину! Сейчас мы его причешем! - заорал он на всю Сибирь и рванул вниз по трапу со скоростью торнадо.
Скатившись по узкому трапу в машинное отделение, Дрюня покрутил головой, и, ухватившись за тиски, закреплённые на верстаке, стал пытаться оторвать их.
- Андрюха, они на болтах! - заорал Данила, пытаясь перекричать работающий дизельгенератор.
- Еп, я всё понял! - он схватил в охапку все железяки, что попались ему на глаза: пару ломов, кувалду и разводной ключ.
Дрюня выскочил из машинного отделения на жилую палубу с пустыми руками. Единственное, что было пригодно для его замысла - запасная крышка цилиндра главного двигателя, была слишком тяжела.
И тут он увидел кусок мамонтового бивня, удерживающего дверь каюты в открытом состоянии. Издав индейский победный клич, он схватил его и бросился вверх по трапу в ходовую рубку.
Между тем, михельсон, стоя задними лапами на палубе, уже лежал брюхом на трапе, занимая всю его длину.
Он неторопливо, как будто плавая, двигал поочерёдно передними и задними лапами, пытаясь вползти мохнатым пузом на палубу второго яруса надстройки. Его огромная башка, с двигающимися во все стороны ушами, сантиметр за сантиметром, поднималась над верхней ступенькой трапа.
Карело-финский медвежатник огласил населению план борьбы с супостатом, в нём проснулся пограничник.
- На счёт три, я бросаю перед его мордой железяки, ты Джо, максимально прицельно метни бивень в его череп, а ты Петухов, дави на авральную кнопку и гуди тифоном. Командуй, Валерий Иваныч, - соблюдая субординацию обратился он к капитану.
Охотники встали по номерам.
- Все готовы?....Три!!! - диким голосом заорал Мастер.
Перед мордой медведя с грохотом рассыпались ключи и ломы, как резиновая запрыгала кувалда. Зазвенели звонки авральной сигнализации, раненным слоном загудел воздушный тифон. Данила, размахнувшись, что было сил, запустил куском бивня в медвежью голову с трёхметровой высоты. Бивень гулко врезался в медвежий череп, высоко подскочил, и улетел в мутные воды Восточносибирского моря.
Мишка от нападения сверху со всего размаха ударился носом о верхнюю ступеньку трапа, и на брюхе съехал обратно на палубу. Испуганно подскочил, и, разбежавшись, бросился за борт, только брызги полетели!
- Мужики, пулей вниз, дизеля запускать. Старпом - на якорь! Быстро уходим, пока он не очухался, и своих дружков нами ужинать не привёл! - но все и сами знали, кому куда бежать, и какие ручки дёргать.
Через несколько минут загрохотали дизеля, якорь вполз в клюз, и танкер малым ходом пошёл вперёд.
Все, как-то разом успокоились. Мотористы уселись на камбузе попить холодного компота, и тут Данила увидел буханки непропеченного хлеба.
- Андрюха, хватай буханки, пошли на палубу.
Ребята, схватив чуть прихваченные коркой кирпичи, выбежали наверх. Судно заканчивало делать оборот вокруг большой льдины, по которой вразвалочку брёл обиженный бивнем по башке Умка.
- Вот тебе утешительный приз, косолапый! - закричал ему Джо, и запулил в него тяжёлой буханкой. Две буханки попали в мохнатый медвежий зад, ещё две упали перед его мордой. Мишка обнюхал добычу, поковырял её когтем, потом как-то ловко подвернул под себя задние лапы, сел на них, как маленький ребёнок, и, обхватив передними горбушку, начал её неторопливо грызть.
- А ведь он сейчас вполне мог обедать нами, - вполне серьёзно произнёс Ёпаролайнен.
- Не повезло бродяге, сегодня у него вегетарианский обед, - ответил Кокер, и друзей разобрал нервный хохот, после пережитого стресса.

* * *

В конце сентября закончилась навигация и практиканты, получив устную благодарность начальника порта и приличные деньги, вылетели в Москву обратным рейсом, с посадкой в Тикси и Игарке.
В душном салоне самолёта стоял напоённый специфическими миазмами дух сезонных рабочих. Несколько раз стюардесса по трансляции передавала убедительную просьбу экипажа и лично командира корабля, всем мужчинам одеть обувь. До Москвы было двенадцать часов лёта.
Андрей спал, а Данила листал полусвежие московские газеты.
На последней странице какой-то газетёнки, ему попалось на глаза объявление, от которого у него встали дыбом волосы на голове и бороде одновременно.
«..... художественные мастерские принимают у граждан и организаций слоновую кость по сто долларов за килограмм, и кость мамонта в хорошем состоянии по триста долларов за килограмм. Расчёт на месте. Адрес. Телефон...»
Он ткнул локтем спящего товарища.
- Гутен морген, Карл Иваныч! Ёп, ядрёна мухобойка, ты прикинь, какие бабки мы козе под капсюль пустили! Знал бы заранее - голыми руками порвал бы зверька! А я ему, козлу, ещё и хлеба дал! - и указал приятелю на объявление в газете.
Оба дружно расстроились, с горя достали припасённую, как сувенир, бутылку спирта, хлебнули прямо из ствола и занюхали рукавами бушлатов.
Потом оба забылись в липком сне, и Даниле приснилось, что он собственными руками выталкивает за борт какого-то ржавого парохода пятилетний «Фольксваген - Гольф».
В аэропорту все тепло простились друг с другом, и разбежались по своим направлениям, до первого ноября догуливать полагающиеся каникулы, перед началом нового учебного года.
На Ленинградском вокзале Даня зашёл в унылую «забегаловку», и попросил у обильной девушки за барной стойкой чашку кофе и пару конфет. За соседним столиком пристроился мутный дедулик, и, с видимым удовольствием, лакомился недоеденными более привередливыми пассажирами, пирожками.
Официантка принесла чашку и небольшое блюдечко, на котором лежали две конфетки «Мишка на Севере».
Пейзаж на обёртке кондитерских изделий напомнили о недавней потере. Даниил одним глотком выпил кофе, и с досадой шибанул кулаком по столу, расплющив конфеты прямо в фантике.
- Ты, енто, чегойто продукт переводишь, мил человек? - таинственно спросил невнятный дедушка в потёртом клетчатом пальто вечного привокзального странника.
- Извини, дед, что напугал, угощайся, - Данила кивнул деду на пару расплющенных конфет на столе.
- «Мишка на Севере» - вкусные конфеты, - хитроглазый дедушка сгрёб шоколадную труху в заскорузлую ладонь.
- И не говори, подруга, у самой муж пьяница! - грустно пошутил Даня, встал из-за стола и уныло побрёл в сторону платформы.

Много лет спустя он увидел сотни касаток и дельфинов в Гибралтарском проливе. Десятки китов, шумно пускающих фонтаны серебристых брызг посреди Атлантики. Тысячи морских котиков на островных пляжах у берегов Канады и стаи акул в Мексиканском заливе. Но больше никогда в жизни не довелось ему ещё раз увидеть, бродящие по бескрайним Арктическим льдам, стада белых медведей...

Краткий словарь специальных морских терминов.

Чоккурдах - посёлок в Якутии, недалеко от устья Индигирки при впадении её в Восточносибирское море. В нём имеется военный аэродром, пограничная застава и метеостанция. Прелестное местечко!
Бабуин - такая обезьяна. В Якутии не водится.
СПН - самоходное, палубное, наливное. Универсальное судно, с успехом эксплуатирующееся на Сибирских реках и в прибрежных морских районах. Обслуживается минимальным экипажем.
Мастер - капитан судна.
Река Мома - около 1100км. вверх по Индигирке, недалеко от полюса холода. Дикие места при полном отсутствии советской власти.
Грейфер - грузозахватное приспособление для погрузки сыпучих грузов, и переправки людей на берег с нарушением Правил техники безопасности.
Бар - мелководный морской участок в устье рек. Проход по нему осуществляется по фарватеру, в начале которого установлен приёмный буй.
«Вечные сухари» - запаянные в жестяную банку сухари, вобла и тому подобные продукты длительного хранения. Радость жизни для подводников и полярников.
О ракетнице. Белых медведей убивать нельзя, можно отпугивать. Для этого применяется ракетница. Звери, обитающие вокруг полярных станций и посёлков, к ней привыкают и особо не боятся, но на молодых медведей это может произвести несколько раз впечатление, пока они не поймут, что их из этой штуковины убить невозможно. Что это скорее весело, чем опасно.
Клюз - штатное место якоря, литая труба в носовой и кормовой части судна.
Оценка: 1.9333 Историю рассказал(а) тов. КИТ : 20-04-2008 23:59:02
Обсудить (27)
05-08-2013 23:34:30, СанСаныч
Знакомые места! На Белой Горе в 1989 году после ДМБ и восста...
Версия для печати

Флот

Иллюзия кораблекрушения как способ вывода из запоя.

Долго сидеть на берегу без работы уныло и унизительно. Хорошо, конечно, после пары витков на линии Швеция-Греция месяц-полтора пожить дома, но не больше. Моряцкие деньги имеют удивительное свойство кончаться в несколько раз быстрее, чем зарабатываться. Радость семьи от возвращения кормильца с валютой и отоваркой в скором времени переходит в надоедливое и монотонное жужжание о том, что просто срочно необходимо для нормальной семейной жизни, да вот незадача, в кубышке уже давно как-то невесело. Начинаются вкрадчивые вопросы:
- Дорогой, тебе из кадров не звонили? Я тут недавно Машку встретила, у неё муж тоже третьим механиком работает на Австралийской линии, так он недельку дома и побыл, да обратно на пароход. Боится надолго место нагретое оставлять, претенденты на пятки наступают. Он ведь с каждого рейса по машине привозит, поэтому и живут не чета нам, все в шоколаде. Завтра сам позвони, хорошо?
Хорошо-то хорошо, как будто я сам несколько раз на неделе в кадрах пароходства не толкаюсь, как верный спаниель подобострастно заглядывая в глаза инспектору.
- Ну, как там дела, Виктор Иванович, нет там для меня пароходика?
Инспектор отдела кадров, устало вздохнув, задвигает ногой под стол очередной пакет с бутылкой коньяка, купленной на «набомблённые» за ночь рубли. Пакет двигается тяжело и натужно, будто продираясь сквозь загруженные более ранними просителями переполненные закрома.
- Ну что сказать тебе, дорогой. Сам понимаешь, какие нынче времена, народу много, пароходов мало,- вальяжно раскинувшись в кресле и задумчиво закатив глаза, начинает «разводить» меня кадровик, кстати, бывший помполит, севший в это кресло явно по блату.
- Да, да, конечно понимаю, времена тяжёлые, но не в ларёк же мне садиться дерьмищем торговать? Я вот думал - ещё рейс, и на второго техминимум сдавать, давно ведь уже третьим плаваю.
- Куда там на второго! У меня вот вторые четвёртыми готовы идти под любой мурмалайский флаг, лишь бы платили, - продолжает наводить тень на плетень старый мздоимец.
- Да я, в принципе, тоже созрел, готов пойти куда пошлёте, давно на берегу сижу, голодно уже,- мерзко и гадко выпрашивать своё конституционное право, а за «проставу» или кэш - тем более.
Впрочем, такие времена достались нам в наследство от слабохарактерного Горби и лишь усугубились стараниями Дорогого Россиянина. Уплыть бы подальше от этого бардака, и, как говорится, лучшая в мире колбаса - это чулок с деньгами.
- Кстати, есть тут одно местечко. Продали тут недавно «Сантьяго де Кубу» туркам, так там третий нужен. Под флаг пойдёшь?
- Не пойду, побегу! Спасибо! Отход когда? - я протянул ему паспорт моряка для прописки по судну.
Знаю я этот пароход ископаемый, но куда деваться, не в автосервис же наниматься шульцем шустрить! Шихта, одним словом, а не судно, мечта доменной печи.
Лет ему точно больше, чем мне, но в то время я и этому был рад.
***
На следующий день я с кутылями, набитыми робой, инструментами и прочим скарбом, вполз по трапу на верхнюю палубу старого «немца», древнего как мир парохода «Сантьяго де Куба» и - какая нечаянная радость - у входа в надстройку обнаружил Шурика. Он веселился, наблюдая моё восхождение, у его подножья лежала сумка с аналогичным содержимым.
С Шуриком, славным сыном земли Курской, мы знакомы были миллион лет. В позднем детстве или в ранней юности - это кто как созрел, мы имели дерзость поступить в военно-морское инженерное училище, в один год, правда, на разные факультеты. Пробалбесничав и провеселившись три с небольшим года, мы почти одновременно устали от военно-морского долбомарксизма и вылетели из знаменитого ВУЗа, утомив начальство своими проделками.
Отматросили на Северном флоте, как положено, и снова встретились на судомехе Макаровского училища, где благополучно одолели высшее образование. Шурик работал третьим механиком на морском буксире-спасателе в АСПТР БМП, а я на учебных судах того же пароходства в аналогичной должности.
Молодой российский капитализм шагал по стране грозной поступью, сметая по пути жалкие останки социализма. Всё, чем они, эти останки, обросли за столько лет, стремительно обретало новых хозяев.
Судя по нашему одновременному появлению на этом ржавом островке безысходности, финансовый цейтнот посетил нас почти одновременно. Иными словами, просидев много дней без работы, мы оба оказались в состоянии затяжного сексуально - финансового кризиса - это когда глядишь в кошелёк, а там неприличный трёхбуквенный орган и всё! Это был как раз тот случай, когда третий механик шёл в рейс четвёртым, лишь бы работать, пусть даже за меньшие деньги.
Дождавшись вахтенного помощника капитана, мы сдали свои документы, устроились в соседних каютах и после знакомства с «дедом», пошли принимать свои заведования.
Всё оказалось хуже, чем мы предполагали.
В хозяйстве Шурика все трубопроводы состояли, в основном, из хомутов и чопов. Основной паровой котёл прогорел и давно не работал, утиль-котёл хоть и работал на ходу, но тоже был близок к кончине. Из гидравлики закрытия трюмов хлестали бурные потоки индустриального масла.
У меня в заведовании из трёх «динамок» одна была убита насмерть и стояла только для мебели. Второй дизель-генератор имел характер преподлейший, и при работе в одиночку всё время норовил устроить блэкаут типа: «Да вы ж меня перегрузили, сволочи!» Компрессора свистели во все стороны на разные голоса, как очумевшие от весны птахи, и категорически отказывались качать воздух в пусковые баллоны. Кондиционер в ЦПУ не работал.
Но в рейс мы всё-таки вышли!
Правда, за Кронштадтом что-то заклинило в рулёвке, и мы с полного хода вылетели на бровку канала, откуда нас часа три стаскивал буксир, при этом судорожно трясясь и пыхтя. Начало рейса многим не понравилось, но деваться было некуда. Граница была закрыта, валюта капала, и это слегка согревало наши израненные нищетой души.
***
Нам следовало зайти в Клайпеду и догрузить железом наши полупустые трюма, после чего шлёпать в сторону Турции двенадцатиузловым ходом. Не успел наш старичок ошвартоваться у причала, как свободные от вахты намылились в город попить пивка, оно там, кстати, до сих пор неплохое, и побеседовать с местными красавицами за деньги о наболевшем.
Компания весельчаков состояла из четырёх человек. Заводилой был моторист вахты второго механика Погос Нагопетыч Варданян, или просто Паша. К нему радостно примкнул матрос и артельщик Серёга Сорокин, он же Артел, и матрос без класса, по судовому расписанию приборщик, Витёк, он же Прибор. Уже на трапе в компанию влился радиооператор Вова, лысый «сорокот», имеющий уникальный нюх на алкоголь, и посему постоянно ходивший слегка дунувши.
Население вернулось на судно далеко за полночь, с виду без потерь. Артел и Паша под руки контролировали усталую поступь тела Прибора, который как конь мотал башкой, что-то бормотал и отвратительно рыгал. Сзади на литовскую землю периодически пикировал Радист. По всему было видно, что одним пивом здесь не обошлось.
На следующий день раньше других переболевший Паша рассказал интересующимся в красках историю вчерашнего загула.
Познакомившись в ближайшем к порту пивном баре с тремя дежурными девушками приблизительного возраста, наши моряки отбыли для продолжения банкета в какой-то гадюшник, где на последнее догнались местной самогоноподобной текилой и по очереди получили желаемое. Прижимистый Радист предпочёл не растрачивать семенной фонд и последние деньги по пустякам, и пока молодёжь резвились, огуливая местное население, в одно лицо сожрал всю огненную воду, гордо именуемую девушками текилой. Хотя справедливости ради надо сказать, что выпивки хватило всем, и к моменту совершения вечного таинства Прибор был уже так хорош, что даже не смог зачехлиться. Сам Паша был просто в восторге от гулянки.
- Я её е..у, а он охает! - рассказывая нам о своих похождениях, он выпучивал глаза, постоянно делал непристойные телодвижения и совершенно запутался в грамматике русского языка.
- Кто он, Паша? - мы дружно усомнились в сексуальной ориентации армянского плейбоя.
- Кто, кто, баб мой! - Паша явно претендовал на звание «Почётный секссимвол пароходста».
Последствия оргии проявились уже в Турции, причём некоторые члены экипажа прочувствовали их на своей заднице в прямом смысле этого слова.
Надо сказать, что труженики хозяйственной службы на судах этого типа живут в отдельном коридорчике, который в среде судовых острословов называется Колбасный переулок. Там в отдельных каютах проживали судовой кок, он же Шеф, его помощник, Камбузяра, Прибор и буфетчица Лена. Начальником всей судовой хозслужбы был, разумеется, старпом.
Прибор страдал похмельем несколько дней и с трудом выполнял свои служебные обязанности по уборке судовых помещений. В основном он отлёживался в каюте, протяжно стонал на весь переулок и постоянно просил буфетчицу Лену приносить ему воду в трёхлитровой банке. Чувствовалось, что Прибор явно переигрывает в корыстных целях, но через пару дней его коварный план удался.
Лена была доброй и очень одинокой женщиной, к тому же матерью-одиночкой. Через день болезный вкрадчиво попросил своего - добрая женщина не отказала. Ну а старпому, как непосредственному начальнику буфетчицы по службе, просить даже не приходилось. Молочные братья женились по графику, и всем было хорошо.
Незадача случилась уже в Турции. Когда мы стояли под выгрузкой в порту Гемлик.
Береговые краны методично доставали из бездонных трюмов «Сантьяго» пакеты с листовым железом, мы стояли у трапа и болтали о наших перспективах на предстоящие месяцы рейса.
Вдруг из двери надстройки вышла семейная троица. Молча спустилась по трапу и двинулась в сторону ворот порта. Мы с Шуриком, как опытные мореходы, тут же заподозрили неладное.
Как говорил Вини Пух: «Это ж-ж-ж-ж неспроста!» Так оно и оказалось!
Прибор в Клайпеде зажёг по полной программе, и вскоре лёгкий дискомфорт плавно перешёл в банальный триппер.
Вслед за троицей к трапу вышел доктор Волобуев, сделав куда-то звонок по телефону, он примкнул к нам. Из телефонного разговора судового врача, состоящего из простых английских фраз, мы поняли, что троица направилась на консультацию к специалисту по весёленьким болезням, дабы совместно победить венерический казус.
Жара стояла жуткая, а у меня в холодильнике стояла коробка с пивом.
Мы угостили доктора, он расслабился и по секрету выдал нам врачебную тайну, подтвердив наши догадки: Прибор, не в силах осилить контрацептивные мероприятия, намотал на свои дерзкие гениталии трепонему в гостеприимном клайпедском притоне, и посредством буфетчицы угостил добытым своего молочного брата и непосредственного начальника. После чего старпом освоил деньги из судового культфонда, потратив их на оздоровление части членов экипажа в буквальном смысле слова.
Обратно на судно троица вернулась, синхронно прихрамывая на правую ногу, периодически морщась и потирая правые же ягодицы. Ещё через пару дней мы закончили выгрузку, и ещё месяца полтора мотались по Средиземке между Турцией, Грецией и Италией, собирая груз на Южную Америку.
Доктор Волобуев наблюдал пациентов ещё пару недель, после чего пришёл к выводу, что они практически здоровы. Как спаянная узами троица распорядились своим здоровьем дальше, нам было уже не интересно.
***
Начальник радиостанции был гнусным типом и стукачом. Поэтому пить ему было не с кем. После клайпедского похода Начальник заложил Радиста Мастеру, и бедолаге запретили сход на берег под страхом отправки на самолёте в кадры пароходства. Радиоспециалисты на судах, можно сказать, доживали последние дни, так как на смену старым радиостанциям приходила аппаратура ГМССБ, а для её эксплуатации радисты уже не требовались, справлялись штурмана. Та же участь ждала и судовых эскулапов.
Глядя в несчастные глаза Радиста, никто был не в силах отказать ему в такой малости, как принести с берега бутылку какой-нибудь местной жижи с градусами или просто налить стакан на дружеских посиделках. Начальник и нас периодически закладывал капитану, мол, механики отдыхают с рядовым составом, при этом употребляя. Негоже это, не по субординации. Но ходить и прихватывать отдыхающих от вахты на нижних палубах было ниже достоинства Мастера.
Мы с Шуриком частенько бегали по рынкам в поисках кальяна. Его попросил купить один наш общий знакомый ещё по Дзержинке, Миша Думинник. В своё время он учился па моём факультете на курс старше и был командиром отделения в нашей роте, при этом они с Шуриком были земляками. Мы давно работали на торговом флоте, а Миша продолжал служить, но в месте уже гораздо более тёплом и надёжном, нежели сырые трюма подводной лодки, а именно в Проблемной лаборатории училища в звании капитана третьего ранга. Валюты у него, конечно, не было, и он отдал Шурику два комплекта офицерской формы на продажу. На вырученные деньги он и просил купить ему настоящий кальян.
Форма туркам и грекам была не нужна, ибо наши соотечественники уже успели завалить этим добром все рынки. При этом турки просто не понимали, что за кальян ищут два бледнолицых идиота. И практически уже перед самым выходом, случайно, у русской крашенной блондинки, профессия которой в Турции называлась просто Наташа, мы узнали, что кальян в этой стране называется наргиле. Но было уже поздно, и парадная форма уплыла с нами в Колумбию.
***
Вахты сменялись своей чередой, дни проходили в будничной работе. Мы привыкли к своему старому «германцу», постепенно приведя в относительный порядок своё хозяйство. Тяжелее всего было без кондиционера в ЦПУ машинного отделения.
Судно шло в тропиках, и температура в машине поднималась выше пятидесяти градусов. Зато давали красное греческое вино, и это немного компенсировало повышенное потоотделение.
По вечерам мы собирались в каюте Артела или у Паши, смешивая дармовое вино с более крепкими запасами артельщика, которые он хранил в своей прохладной провизионке. Паша выставил в иллюминатор лист фанеры, который на ходу судна хоть как-то направлял поток влажного атлантического воздуха в каюту. Радист всегда оказывался поблизости, находясь в состоянии перманентного запоя. Его специально никто не приглашал, но выгнать страдальца ни у кого рука не поднималась. Вообще на флоте не принято зажимать и прятать питьё от товарищей по экипажу.
Старик «Сантьяго» уже неделю, трясясь всеми механизмами, шёл через океан. Погода стояла тихая, и судно шло как по озеру.
Как-то в очередной раз мы сидели после вахты в каюте Артела. Шурик только что сменился, а мне заступать предстояло только в четыре часа утра. Паша-Погос, как обычно, травил байки, к которым он примешивал изрядную долю гордости за сексуальные способности всех без исключения армянских мужчин, и себя, родимого, в их числе.
Спустя какое-то время в каюте нарисовался уже изрядно мутный Радист и тихо сел в углу в ожидании спонсорской помощи своему истомлённому жаждой и ожиданием организму. Его решили долго не томить, чтоб он, не приведи господь, не начал рассказывать какую-нибудь несмешную фигню из своей трудовой биографии в надежде заработать благотворительный стакан напитка.
Артел щедрой рукой налил полный стакан, употребив который, осчастливленный Радист тут же провалился в нирвану на койке хозяина каюты.
И тут в голову Шурику пришла гениальная мысль украсить наши посиделки грандиозным шоу. Народ был вовсе не прочь повеселиться. Шурик вспомнил про форму - сценарий инсценировки возник в наших головах молниеносно.
Моторист моей вахты Витька Абрамкин и сам затейник нарядились в форму, причём Витьке достался китель с погонами капитан-лейтенанта, а Шуре рангом выше.
В каюте задраили иллюминатор, задрапировали её всевозможными занавесками и сделали освещение максимально тусклым. Публика расположилась в коридоре за дверью, поставленной на фиксатор, и шоу началось.
***
На отдыхающего плеснули забортной водой. Тело Радиста зашевелилось с явной неохотой, при этом громко испортив воздух в каюте.
- Товарищ старпом, это и есть единственный спасённый с того ржавого «торгаша»? - громко спросил кап три у каплея.
- Точно так, товарищ командир, плавал привязанный к матрасу.
Организм на койке пытался перевернуться и встать на четвереньки.
- Кто такой, какая БЧ? - грозным голосом продолжал допрос потерпевшего кап три.
Радист с усилием открыл глаза. За похмельной пеленой несчастный начал с трудом различать силуэты двух офицеров, сидящих в полумраке, в надвинутых на глаза фуражках.
- Радиооператор сухогруза «Сантьяго де Куба», водоизмещением двенадцать тысяч тонн, - язык его заплетался, голова постоянно заваливалась на бок.
- Какая БЧ?
- БЧ четыре, - с потрохами сдал себя Радист.
- Вы находитесь на борту подводного ракетоносца, находящегося на боевом дежурстве у берегов вероятного противника.
У вашего судна на ходу отвалился винт, и оно затонуло. Весь экипаж утонул и был съеден акулами, которых натравили американцы армянского происхождения. Вас одного не сожрали, потому что от вас мерзко воняет. Почему вы не передали сигнал СОС, и не выполнили свой профессиональный долг? - Шурик явно перевоплотился в Лаврентия Павловича, и прямо-таки упивался ролью.
У бедного Вовы подкосились ноги, жиденькие волоски на его яйцевидной голове пытались встать дыбом.
- Я не... Я не мог, я был не в состоянии... Я болею сильно! - Радист мелко трясся, начиная понимать весь ужас положения, в которое попал. Он трезвел на глазах.
- Знаем мы, чем ты, блин, болен! Расстрелять тебя надо! Вот сейчас всплывём, шлёпнем тебя на палубе, и мясо за борт! - заорал на него каплей. Витька разошёлся не на шутку, как будто и в самом деле поверил во всё происходящее.
- Товарищ старпом, пока я командир, самосуд не допущу! Виновный предстанет перед судом военного трибунала, - смилостивился Шурик.
- Но нам негде содержать преступника, и запасы еды и воздуха ограничены! - Витьку понесло! Бедный Радист переводил взгляд с одного на другого, понимая, что решается его судьба.
- Будет сидеть в аккумуляторной яме и жрать сухари из жестяной банки. Потом в неё же гадить будет, выводить его некому, - принял решение «командир атомохода».
- А долго сидеть? - робко спросил «подсудимый».
- Да нет, не долго, месяцев восемь, но не волнуйся, это время войдёт в срок заключения, мы сделаем запись в вахтенный журнал, - успокоил беднягу старпом.
- Подсудимый, вам предоставляется последнее слово! - офицер решил закончить предварительное следствие, сдерживать хохот просто сил уже не было.
- Аааааа! Уууууу! Не надо! Я больше не буду употреблять на рабочем месте! Я искуплю! Аааааа! - Радист начал метаться, биться о переборки, потом от переизбытка чувств и страха перед неволей в аккумуляторной выгородке рухнул на койку и снова протяжно испортил воздух.
Такого финала публика за дверью не ожидала.
Хохот и ржание продолжались почти час. Взрослые мужики в конвульсиях катались по коридору, задыхаясь от смеха. Публика снова и снова переживала эмоции представления. Артистов хлопали по плечам и тянули в разные стороны.
Отдышавшись, вспомнили про Радиста.
Всё время артистического триумфа он лежал в том же положении и прерывисто дышал, бледный, как смерть.
Доктор Волобуев констатировал крайнюю степень нервного истощения на фоне могучего абстинентного синдрома. Моряки сжалились над жертвой розыгрыша и потащили тело несчастного полоскать в бассейн в тамбучине за пятым трюмом. Доктор сделал полный стакан оздоровительного коктейля из валерьянки, корвалола, пустырника, активированного угля и пары таблеток «Антиполицая».
Вова выжил, и через пару дней пришёл в себя. Пьяным его больше никто не видел.
Впрочем, это его и сгубило.
***
Начальник рации не преминул на следующее утро после шоу с удовольствием вложить своего подчинённого капитану в очередной раз.
Если бы Вова был, как обычно, дунувши, он бы молча стерпел очередное предательство, смирившись с очередным денежным штрафом, но трезвый Радист в гневе был просто ужасен! После очередного разговора в каюте мастера Вова вошёл в радиорубку мрачнее тучи. Он схвати толстенную книгу с радиокодами и от двери швырнул ею в обидчика. После этого с табуреткой в руке молча бросился на своего непосредственного начальника.
Начальник выскочил в коридор.
- Феликс Феликсович, убивают! Радист свихнулся! Зовите Волобуева! - орал стукач, вбегая в каюту капитана.
Радист с табуреткой погнался за обидчиком в жилище Мастера. Начальник спрятался за спиной капитана, подвывая от страха и одновременно клеймя позором вырвавшегося из пут алкогольной зависимости Радиста.
- Что у вас происходит?!- закричал на радиоспециалистов Мастер.
- Да пошёл ты на ...! Дай мне этого гада! Я убью эту сволочь и за борт выкину за все его пакости! - совершенно трезвый Радист, вспоенный коктейлем Волобуева, был неудержим как гладиатор.
На вопли дерущихся, застёгивая на бегу брюки, прибежал старпом, который в это время помогал буфетчице Лене убираться и менять постельное бельё в своей каюте. Вдвоём с капитаном они скрутили Радиста и вытащили в коридор. Начальник прыгал рядом и норовил лишний раз пнуть поверженного бойца из-за спин штурманов.
***
Радиста списали в Хьюстоне. На трапе, прощаясь с провожающими, Вова поднял вверх сжатый кулак и прокричал:
- Я отомстил этому гаду за всех вас, мужики!
Остающееся население в знак поддержки борца с несправедливостью захлопало, заулюлюкало и засвистело. Безобидного и беззлобного Вову было всем жаль, и все понимали, что на этом его карьера моряка загранплавания заканчивается. Уже в ноябре, в поезде «Новороссийск - Санкт-Петербург», когда наш экипаж сменили, капитан, выпивая в неслужебной обстановке, сказал всем открытым текстом:
- Начальник рации пакостил и стучал на вас весь рейс - так выкинули бы его за борт, и все дела! Если бы Радист меня не послал тогда на три весёлых буквы, то я бы его и не списывал с судна, - мы поняли, что Мастер всё-таки был наш человек, а Вове просто не повезло.
В Колумбии, в старинном городе Картахена, мы с Шуриком продали оба мундира нашего театрального реквизита донне Анне, владелице магазинчика всяких полезных мелочей и, спустя два месяца, купили-таки кальян - наргиле в Бейруте.
Может, он до сих пор стоит в Проблемной лаборатории.

КРАТККИЙ СЛОВАРЬ СПЕЦИАЛЬНЫХ МОРСКИХ ТЕРМИНОВ.

Линия Швеция-Греция - из Балтики на Средиземное море с грузом леса или бумаги. Виток 45 суток. На линии работали лесовозы и суда учебной группы.
«Отоварка» - различное барахло, купленное на продажу или для личного употребления. Цена покупки обязательно должна быть намного ниже цены продажи на Родине.
«Простава» - ускоритель принятия положительного решения вопроса в алкогольном эквиваленте.
«Кэш» - то же, только в денежном, что несколько эффективнее первого.
«Мурмалайский флаг» - суда малоприличных государств, на которые в начале 90-ых годов готовы были идти работать наши моряки, когда родные пароходства яростно распродавались, банкротились и разворовывались. На этих судах платили, но совершенно не гарантировали уверенность в завтрашнем дне.
«Шульцем шустрить» - работать учеником или подсобником не по специальности в зрелом возрасте.
АСПТР - экспедиционный отряд Аварийно-Спасательных и Подводно-Технических Работ. Входил в став Балтийского Морского Пароходства.
Чоп - затычка из дерева.
Хомут - более сложное приспособление для заделки отверстий в трубопроводах. Две части стягивались болтами, прижимая к трубе резину или поранит, в месте прорыва.
Утиль-котёл - паровой котёл, работающий за счёт утилизации тепла от выхлопных газов главного двигателя. Устанавливается на выхлопной трубе. На ходу судна здорово экономит топливо.
«Динамка» - дизель-генератор.
«Блэкаут» - полное обесточивание судна.
ЦПУ - центральный пост управления главным двигателем. Помещение в машинном отделении, имеющее шумоизоляцию, систему вентиляции и кондиционирования.
Мастер - капитан судна.
Артельщик - ответственное лицо из матросов, отвечающее за расходование продуктов на коллективное питание экипажа. Получал доплату к основному заработку.
«Сорокот» - мужчина возрастом за 40 лет. Основной возраст зрелого специалиста на флоте.
Триппер (нем.) - гонорея, лёгкое венерическое заболевание, которое никогда не пугало моряков.
Аппаратура ГМССБ - аппаратура Глобальной Морской Системы Связи и Безопасности. В настоящее время эта автоматизированная система устанавливается на все суда. Эксплуатируется штурманским составом судов.
«Провизионка» - помещение для хранения продуктов на судне. Вотчина артельщика.
БЧ-4 - на военных кораблях боевая часть связи.
Оценка: 1.6806 Историю рассказал(а) тов. КИТ : 30-03-2008 22:40:16
Обсудить (12)
09-04-2008 11:37:38, Baloo
Однако понравилось. +2...
Версия для печати

Флот

Ветеран
Рекрут
(Повесть о «невезучем» человеке)

Многие люди начинают ценить то, что им дано судьбой с момента рождения только тогда, когда великий маркёр, оценив ситуацию, начинает требовать обратно то, чем, по его мнению, другие распорядились бы лучше, но им не повезло при раздаче.
Так или иначе, но закон сохранения, сформулированный ещё Михайло Ломоносовым, вполне успешно работает и применительно к людским судьбам: Ежели в одном месте что-то убудет, то в другом месте обязательно прибудет. Как не крути, но стоит про это помнить, хотя бы для того, чтобы не сломаться, когда в жизни наступит черная закономерная полоса, не утонуть на дне стакана, и осколком его не полоснуть, в отчаянии, по венам.

***

С раннего детства Иван Киров не испытывал особого дискомфорта от процесса существования. Отец его служил в непростой структуре, о назначении которой лучше не спрашивать и даже не думать. Хоть и носил он звание капитана первого ранга, его форма, в основном, висела в старинном платяном шкафу, который считался семейной реликвией. Периодически на кителе прибавлялись новые награды, и не только юбилейные. Иногда отец молча собирался и уезжал в командировки, из которых возвращался с усталыми глазами и экзотическим подарками, которые торжественно водружались на полку в комнате сына. Матушка Ивана, доктор филологии, преподавала в университете английский язык, что само по себе развивало лингвистические способности юноши. Времена были застойные, но семья Кировых ни в чём не нуждалась. Мальчишка отличался от сверстников светлой головой и отменным здоровьем. Первое помогало ему отлично учиться, не испытывая ни малейших затруднений ни в точных, ни в гуманитарных науках. Второе привело его в секцию бокса в СКА, где к окончанию восьмого класса Иван честно заработал первый спортивный разряд. Его любимая манера боя: уклоняться от ударов и, выбрав момент, нанести прицельный левый, и сразу мощный правый боковой удар, не раз отправляли соперников в нокаут.
В школе с усиленным изучением английского языка балбесов было мало из-за престижности заведения, но они встречались в силу того, что не все дети слуг народа с детства обладали тягой к знаниям, и в некоторой своей массе больше любили торговать в школьном туалете джинсами и жвачкой. Зато совсем не было откровенных гопников.
Познакомившись пару раз с кулаком Ивана, балбесы и старшеклассники предпочли не домогаться и в конфликты не вступать. Ванька же цену себе знал, и сам на рожон не лез.
***
После окончания восьмилетки старший Киров безапелляционно, сказал сыну:
- Пойдёшь в Нахимовское.
Дальнейшее обсуждению не подлежало. Отец позвонил кому надо, и через некоторое время без особого внимания на огромный конкурс Иван был зачислен в училище. Оказавшись в военной системе, Иван к концу первого курса почувствовал, что она давит на него своей многотонной несокрушимостью, и что ему гораздо ближе походы в дальние страны под белыми парусами, нежели наблюдать «...тающий в далёком тумане Рыбачий...» с ходового мостика военного корабля.
Незадолго до окончания училища, торжественного вручения на борту крейсера «Аврора» аттестата и прилагающегося к нему нагрудного знака, в «питонских» кругах именуемого Орденом Потерянного Детства, Иван первый раз наперекор воле отца заявил, что в военно-морское училище он не пойдёт, а будет на общих основаниях поступать в аналогичный гражданский ВУЗ. Отец отговаривать сына не стал, но в его разом потемневшим глазах появилась какая-то стальная непреклонность. Он лишь сурово и негромко произнёс:
- Сын, ты не прав.
На этом воспитательная беседа закончилась, но воспитательный процесс не прекратился. Отец опять позвонил кому надо.
Первый же экзамен в Макаровское морское училище Иван завалил.
Молодой человек, выученный в Нахимовском училище, просто физически не может срезаться на вступительном экзамене! Ванька всё понял правильно и сразу, но желание стать офицером у него не появилось. Молчаливый конфликт между сыном и отцом продолжался.
- Я в армию пойду, потом ещё раз попробую, - сказал Иван отцу, сделав вид, что не в курсе причин своего провала.
- Иди, но помни, что в училище Фрунзе готовят отличных штурманов, подумай на эту тему, год тебе на размышление, думаю, хватит, - сухо и лаконично подытожил отец, и Иван понял, что от своих намерений воспитать преемника он не отказался.
***
Словно давая оценить сыну возможности организации, от помощи и поддержки которой тот отказался, опять был сделан звонок в соответствующие кабинеты.
Осенью, в назначенное время, призывник Киров, уже обросший буйным гражданским волосом, появился у дверей военкомата в поношенном бушлате со споротыми нахимовскими погонами, которые он оставил на память, и с небольшой спортивной сумкой на плече.
Приём и оформление новобранца произошёл молниеносно и совершенно не характерно для призывных пунктов Вооружённых Сил. Уже через час призывник был передан молодому флотскому офицеру вместе с пакетом сопроводительных документов, после чего посажен на заднее сиденье чёрной «Волги» и стремительно доставлен во флотский экипаж. Ещё два часа ушло на стрижку, переодевание в новую хрустящую робу и обед, который напомнил Ивану недавнее нахимовское прошлое. После обеда в сопровождении мичмана матрос Киров, грохоча по полу новыми «гадами», дошёл до кабинета командира экипажа, где его уже ждал знакомый капитан-лейтенант.
- Товарищ капитан первого ранга, нахи..., виноват, матрос Киров по вашему приказанию прибыл! - привычно отрапортовал Иван.
Командир экипажа достал из выдвижного ящика стола алую папку с тиснёными на ней золотыми буквами. «Военная Присяга» - издалека прочитал новобранец.
- Подойдите к столу, товарищ матрос, и прочтите торжественно! - с доброй улыбкой, несмотря на серьёзность момента, произнёс командир экипажа.
Стоя навытяжку перед двумя офицерами, Иван читал текст Присяги, сжимая правой рукой лямку вещмешка, вместо полагающегося в таких случаях приклада автомата.
- Поздравляю с принятием Военной Присяги, товарищ матрос, распишитесь здесь, - закончил церемонию командир экипажа, не по Уставу пожал Ивану руку и вручил военный билет.
И снова чёрная «Волга» мчала Ивана по Большому проспекту Васильевского острова в сторону Морвокзала. Машина пронеслась мимо Ленэкспо и свернула налево, к Галерной гавани, остановившись у железных ворот с надписью «Яхт-клуб ВМФ».
- Вот, дружище, твоё новое место службы, - как-то совсем по-братски сказал капитан-лейтенант, указав Ивану на белый катер, пришвартованный к пирсу. Катер командира Ленинградской Военно-Морской Базы «Альбатрос» сверкал и блестел всем, что можно было надраить и начистить.
Сопровождающий сдал вновь прибывшего матроса дежурному офицеру и перед тем, как умчать на своей адмиральской «Волге» навстречу ветру, пожал руку Ивану и как-то тепло и просто сказал на прощание:
- Вань, ты подумай насчёт училища. Отец твой мрачнее тучи ходит с тех пор, как ты поступать отказался. Прерывается династия, говорит. Не хочешь служить на корабле - не надо, иди на гидрографический, вот уж точно гидрографы - это профсоюз военных моряков, и специальность интересная, и отец успокоится. Подумай, брат, есть время.
***
Последующие восемь месяцев Иван занимался обычным матросским трудом: занимался приборками, драил медяшки, убирал снег, стоял в нарядах и делал всё, что ему приказывали, особо не вступая в разговоры.
Пару раз на него, как на молодого воина, пытались наехать немногочисленные «блатные» годки, но, получив отпор в жёсткой форме: левой - прицельный, правой - убойный боковой с выпадением потерпевшего из повседневности на некоторое время, отцепились. Служивый люд знал, что Иван ежевечерне до пота избивал мешок с песком, висевший в небольшом спортзале вместо боксёрской груши.
Как-то в апреле в одно из увольнений Иван пришёл домой. Отец, как всегда, был на службе, мать суетилась на кухне, готовя что-то вкусное к приходу сына. Сидя за столом в футболке и джинсах, Иван уплетал наваристый борщ и рассказывал о службе, с набитым ртом отвечая на вопросы матери.
- Ванечка, ты насчёт училища не надумал? Отец до сих пор расстраивается, всё надеется, что ты продолжишь династию. Знаешь ведь, что и дед его, и отец, все были офицерами флота. Ты поступи, поучись, там видно будет. Пока отец на пенсию не вышел, проблем не будет, устроит он тебя, куда захочешь. Я тебя очень прошу, подумай об отце, - никогда Иван не видел мать со слезами на глазах.
- Да мне и на катере неплохо. Ну хорошо, мам, я подумаю, - сказал Иван, чуть задержавшись в дверях, слегка обнял мать: Пока, я скоро! - и убежал к друзьям.
В начале мая матрос Киров подал по команде рапорт о приёме в Высшее Военно-Морское училище имени Фрунзе и уже в августе был зачислен без экзаменов на гидрографический факультет. Он уже не думал, звонил отец кому-то или всё произошло само собой, но как-то в субботний день, придя домой уже с курсантскими погонами на плечах, отец протянул ему руку и сказал:
- Спасибо, сын, после чего молча удалился в свой кабинет.
- Может, не стоило ему год нервы трепать? - с сожалением подумал Иван, пряча в стоявшую на полке шкатулку ленточку с надписью «КРАСНОЗНАМ. БАЛТ. ФЛОТ», которую решил оставить на память.
Не так всё и печально. Ну да ладно, упрёмся - разберёмся, дальше видно будет.
***
Учиться было весело. Иван настолько привык к ограничениям в свободе, что они его совершенно не напрягали. Кроме всего прочего, к нему, как к поступившему в училище со срочной службы, да ещё и после Нахимовского училища, отношение было особо уважительное. Ребята в классе подобрались отличные. Были и «питоны», которых Иван знал, были и армейцы.
Из-за своего замкнутого характера Иван тяжело сходился с людьми. Однако вскоре он особенно подружился со своим одноклассником Пашкой Ветровым, который поступил в училище, отслужив почти год в Афганистане. Они даже внешне чем-то были похожи: рослые, светловолосые, оба любили бокс и к концу первого курса входили в сборную училища. Пашке было тяжело учиться, за время службы он многое подзабыл, да и стеснялся просить помощи у младших одноклассников, вчерашних школьников.
Иван учёбой не тяготился и помогал ему чем мог, с ним Пашка общался без комплексов, на этой почве они и сблизились.
В один из майских дней перед летней сессией они сидели дома у Ивана. Родители были на даче, и ребята спокойно сидели на балконе и пили пиво, разливая его из трёхлитровой банки, при этом громко колотили воблой по металлическим перилам. Нежась на мягком солнышке, они болтали на темы, которые совершенно не относились к экзамену по высшей математике, который им предстояло одолеть в понедельник.
Так, слово за слово, Иван узнал, что Пашка поступил в училище с третьего раза, да и то, потому что служил в Афгане и имел две медали, которые никогда не надевал, потому что стеснялся.
Класс победил летнюю сессию без потерь, приближалась первая практика на учебном корабле «Хасан».
За окном радовала глаз и душу июньская белая ночь. Иван стоял дневальным по роте. Рота спала, и Иван вместо того, чтобы стоять, как положено, у тумбочки, сидел на подоконнике и рассматривал гуляющие по набережной парочки. Неизвестно, какой леший занёс в расположение роты первого курса слегка подвыпившего четверокурсника, явно возвращающегося из самоволки.
- Товарищ курсант, почему не на тумбочке? Почему не приветствуете старшину второй статьи старшего курса?! - чтобы не поднимать шум, Иван нехотя поднялся и встал на место дневального.
- Честь, почему не отдаёшь, карасина? - продолжал глумиться пьяненький старшекурсник, при этом нахлобучив Ивану бескозырку на самые уши, оставив грязные отпечатки пальцев на белом чехле.
Дальше всё произошло на уровне рефлекса, выработанного многолетними тренировками. Короткий прицельный слева, и вдогонку мощнейший боковой справа. Тело обидчика отлетело метра на три и с грохотом врезалось в обитую жестью дверь оружейной комнаты. Из кубрика на шум выскочил в одних трусах старшина роты и замкомвзвод Иванова класса, показались стриженые головы проснувшихся курсантов. Старшины оказались одноклассниками потерпевшего, который валялся на полу без признаков жизни, распустив кровавые сопли на тельняшку.
Далее события развивались по известному алгоритму в соответствии с Уставом, основные положения которого были нарушены дневальным курсантом Кировым. Рапорт, объяснительная штрафника, короткое расследование инцидента командиром роты, вызов к начальнику факультета, приказ начальника училища об отчислении. Старшекурсник отделался гауптвахтой, а Ивану вместо похода по Балтике с заходом в порты дружественных стран досталась электричка до станции Краснофлотск с посещением флотского экипажа на форте Красная Горка для продолжения службы опять в качестве матроса.
Всё произошло так стремительно, что отец Ивана не успел повлиять на ход событий в училище, и всё, что он успел, это опять позвонить по очередному телефону, после чего Иван оказался в двухгодичной части, а именно в отдельной роте морской пехоты, расквартированной в Кронштадте. Вновь оказавшись в статусе матроса-срочника, Ванька сменил матросские ботинки на короткие сапоги морпеха без особого сожаления, имея намерение дослужить ещё год до приказа и тихо демобилизоваться.
***
Лето проходило на удивление спокойно. В заведование Ивану достался потрёпанный сапёрный катер БМК с поднимающимися колёсами и жутко рычащим и воняющим древним МАЗовским движком. Катер хоть и был по сути одноразовым, но эксплуатировался несколько лет за неимением ничего другого. Матросы ласково называли своего железного монстра «Зверь». Глушителя на монстре не было изначально.
Гонять на нём по заливу было весьма экстремально, особенно в свежую погоду, когда не только уши от грохота закладывало, но и заливало всех, находящихся на борту. Зато опять было весело.
Приближалась весна, а вместе с ней и приказ об увольнении в запас. И опять в личную жизнь Ивана вмешалась неумолимая судьба, которая явно была в сговоре с отцом, но уже стала утомляться от этого сотрудничества.
Отец появился в части внезапно. Он резко распахнул дверь знакомой «Волги», и Иван первый раз увидел его в форме. Командир роты бросился, было, с докладом, но капитан первого ранга лаконичным жестом остановил его.
- Товарищ капитан, я с вашего разрешения побеседую с этим матросом.
Он, как всегда, был строг и лаконичен, посему начал без предисловий.
- Значит так, сын, ты восстановлен в училище, я всё организовал.
- Папа, мне служить то осталось пару месяцев.
- Пойми, Иван, если ты демобилизуешься, то обратно в училище тебе хода не будет, и тебе всё придётся начинать снова. В этом случае я буду сильно разочарован. В общем, пока ты решаешь, я дам команду подготовить твои документы и аттестат. Не огорчай нас с матерью, иди, собирай вещи.
Так Иван снова оказался в училище, оставив себе на память лишь потёртый морпеховский берет.
***
С каждым последующим курсом учиться становилось всё интереснее. Учёба совершенно не утомляла Ивана, даже самые сложные предметы давались ему удивительно легко. У него, единственного на курсе, была вполне заслуженная пятёрка по мореходной астрономии. С той же лёгкостью он одолевал и остальные предметы. Поняв окончательно смысл и принципы военной службы, он никогда не вступал в конфликты ни с начальством, ни с преподавателями. Приняв за правило поговорку: «Молчание - золото», говорил коротко и по существу.
Исключение составляли лишь ответы на экзаменах по общественным предметам. Так же молча и упорно он работал на боксёрском ринге, к пятому курсу выполнив норматив мастера спорта и став чемпионом города и военно-морских учебных заведений.
Без особых проблем курсант Киров дотянул до Государственных экзаменов, которые в свойственной ему манере сдал на одни пятёрки. Киров-старший не скрывал гордости за сына и профессионально рассчитывал, что Иван, поплавав на гидрографических судах несколько лет, заменит его на боевом посту в ведомстве, о котором говорить заранее пока не следовало.
Успешно победив последние экзамены, компания будущих офицеров-гидрографов решила отметить это дело в тихом ресторане в ЦПКО. Предстояла защита дипломов, и всем хотелось расслабляться перед последним броском. Уже была пошита новая форма, которая блестела в рундуках золотыми лейтенантскими погонами.
Небольшой ресторан на окраине города, тёплая компания, красивые подруги, мечтающие в скором времени обрести статус офицерских жён - красота, одним словом. Никто и не понял, с чего всё началось, и почему приятный отдых вдруг стремительно начал превращаться в дикую карусель с грохотом летящих стульев, хрустом посуды, победными криками побеждающих и воплями противников, сбитых влёт.
Враги были повержены, кабак разгромлен!
В синяках и ссадинах, но счастливые и возбуждённые от выигранной битвы выпускники вернулись в училище. Измена случилась на следующее утро. Один из участников битвы обнаружил отсутствие военного билета, скорее всего, утерянного в пылу схватки. После обеда было объявлено общее построение курса и всем стало ясно, что так оно и есть. Вдоль молчаливого строя курсантов-старшекурсников как ледокол двигался милицейский майор, за его спиной семенил обиженный метрдотель разгромленного ресторана. Вскоре все восемь участников побоища были вычислены по разбитым физиономиям и сбитым костяшкам на руках.
Через неделю все они были отчислены приказом Главкома ВМФ «... за поведение, несовместимое со званием офицера ВМФ».
Иван, уже побывавший в положении репрессированного, подбадривал товарищей как мог. Перед отправкой на Красную Горку он на память спорол с рукава форменки пять золотых курсовок и звёздочку.
***
Не выдержав такую новость, отец Ивана слёг с инфарктом. Все восемь репрессированных под командой мичмана после нескольких дней, проведённых в экипаже, погрузились в поезд Ленинград - Мурманск и отбыли для дальнейшего прохождения службы на Северный флот.
Отчисленцы в Североморском экипаже в/ч 40608 задержались ненадолго. Все в течение недели разъехались по разным частям. Все попали в морскую авиацию, но в разные воинские части. Иван попал в Сафоново.
Из первоисточников, рождённых в стенах военно-морского ведомства, следовало, что отчисленные от обучения в военно-морских училищах, в зависимости расположения к ним командования части, должны были отслужить до первого приказа, но не менее полугода. Но если герой излишне резвился, умничал при разговорах с командирами или «качал права», то вполне мог отмотать все два года.
Ивану был не из болтливых, давно носил погоны, но, несмотря на это, не боялся работы, и командир части как-то сразу проникся к нему уважением. Ознакомившись с его послужным списком, он пытался вызвать Ивана на откровенный разговор, но новый матрос всё больше слушал и кратко отвечал на задаваемые вопросы. Командир сам в прошлом был боксёром, парень ему явно понравился. Чтобы не возбуждать нездоровый интерес со стороны любопытных военных, Ивана определили в матросский клуб художником. По заданию замполита он писал плакатным пером бестолковые лозунги, иногда по клеточкам перерисовывал портреты вождей для наглядной агитации, особо не напрягаясь сам, и не попадаясь, лишний раз на глаза начальству. В своей каморке-мастерской он оборудовал себе шхеру, в которой и жил, периодически выходя на прогулки в сопки, да за едой на камбуз. Так бы и дожил Ваня тихо и спокойно до ДМБ, если бы не внезапная проверка политотдела флота.
За окном сентябрьский ветер гонял снег с дождём. Иван, закончив очередной шедевр, на котором с палубы стилизованного авианосца взлетали гордые североморские соколы и алела надпись: «Враг не пройдёт!», прилёг с книжкой на свой топчанчик. Увлёкшись приключениями героев Валентина Пикуля, он не заметил, как в его коморку тихо прокрался незнакомый старлей с кровожадной улыбочкой: «Матрос, ты попал! Это залёт!» - во всю красную физиономию. Политработник явно неплохо отужинал с коньячком и мечтал о благодарности в приказе от начальства за рвение к службе. Иначе говоря, жаждал подвигов, приключений и страстей на задницу своего молодого организма.
Молодой инструктор политотдела оказался на этой должности не без протекции, поэтому рыл землю и стучал копытом со всем своим юношеским напором и энтузиазмом. И стакан во лбу этот энтузиазм явно подогревал.
- Тааащ мааатрос! Почему не в казарме?! - Иван молча отложил книгу и встал, оказавшись на голову выше инквизитора.
- Ты чооо, обурел в корягу, или Устав не для тебя?! Не хрен прятаться тут! - Иван молчал, а политрук всё больше распалялся.
- А ну, бегом в роту, чмо! Нечего здесь валяться, генитальный бицепс качать, мать твою!- и, дёрнув Ивана за рукав робы, врезал ему пинок под зад.
Дальше всё пошло по накатанной схеме. Левый прицельный и правый убойный, отправили рьяного политработника в кратковременный полёт до ближайшей стены, по которой тот и сполз, с чавканьем и стоном утонув в нирване.
А так - всё было без шума и очень эффектно выглядело со стороны.
Иван накинул бушлат и пошёл проситься на ночлег к знакомым кочегарам.
***
Меньше чем через три дня к дверям клуба подкатил УАЗик с надписью «Военная прокуратура» на борту. Два здоровенных морпеха во главе с прапором гигантского размера надели на полкового художника наручники и увезли на гарнизонную гауптвахту. Иван не сопротивлялся и принял процедуру стойко, с традиционным молчанием.
Дело раскрутили быстро. Учитывая смягчающие вину Ивана обстоятельства в виде неадекватного состояния потерпевшего с попыткой унижения человеческого достоинства воина-североморца, которая и вызвала ответную реакцию матроса, военный суд Североморского гарнизона определил виновному в избиении офицера один год дисциплинарного батальона.
Споров на память голубые погоны морского авиатора с буквами СФ, осужденный под конвоем был отправлен в дисциплинарный батальон Северного флота, называвшийся среди сидельцев - «Сорока».
***
Дисциплинарный батальон - это воинская часть, в которой служат исключительно и строго по Уставу, но, по сути, военная тюрьма. Бойцы одеты в форму образца 1943 года, сама часть по периметру обнесена «колючкой», по углам зоны сторожевые вышки. Единственное, что не переводит находящихся здесь военнослужащих в разряд уголовников, это то, что наказание дисбатом не фиксируется в документах военного, как судимость. В военный билет вносится едва заметная запись: матрос переменного состава в/ч такая-то. Прибыл - убыл.
- Дааа, боксер, карьерный рост налицо! - сказал командир батальона, разглядывая военный билет, стоящего перед ним по стойке «Смирно» матроса, - Вся армия страны знает про вашу великолепную восьмёрку и её проделки. Особенно флот, от Камчатки до Новой Земли.
Иван стоял, глядя поверх головы командира в зарешеченное окно, отвечая на вопросы короткими фразами: «Так точно!», «Никак нет!».
- Звонили, звонили мне насчёт тебя, - сказал подполковник: Все у нас здесь по ошибке, так пописать вылез за забор - а там патруль! Вот незадача! Все у нас здесь одинаковые, никому поблажек нет.
Несмотря на строгость работника пенитенциарной системы флота, Иван был определён на работу в котельную, и там от звонка до звонка кидал уголёк, да чистил топки, для разнообразия наводя приборку в помещении кочегарки до блеска, что регулярно проверялось дежурным прапорщиком.
Весь год в напарниках у Ивана был молчаливый грузин Таймураз, бывший главный старшина-акустик с тральщика. Командир боевого поста, молодой лейтенант, имел неосторожность в разговоре со старшиной употребить выражение «ё... твою мать», после чего физиономия юного офицера стремительно рванулась навстречу приборной панели, с треском об неё и затормозив. Может быть, на корабле всё бы и замяли, но лейтенант попал в госпиталь со сломанной челюстью. А там включился отлаженный репрессивный механизм, и от матроса уже ничего не зависело.
Оба кочегара работали молча, изредка перекидываясь короткими фразами по делу. Ни тот, ни другой душу друг другу не открывали, однако к концу срока сделались большими друзьями.
Год пролетел незаметно, может быть, в силу привычки к службе, а может, в силу размеренности жизни: вахта, еда, строевые занятия или чтение Уставов, сон. И так по кругу. Человек ко всему привыкает.
***
День в день по окончанию срока дежурный прапорщик привёз отсидевшего свой срок матроса в Североморский флотский экипаж и передал его с рук на руки командиру.
На память о содержательно проведённом времени Иван снял с шапки на память простую краснофлотскую звёздочку.
Ему выдали ленточку на бескозырку с надписью «Северный флот» и выделили одному двухъярусную койку в самом углу кубрика. Матросы роты обеспечения подходить к нему боялись, но уж если доводилось, то обращались к нему исключительно на «Вы». На камбуз он ходил один, проводя остальное время дня в ленинской комнате за чтением книг, рисованием или просмотром телевизора. Домой он не звонил.
Заканчивался октябрь 1983 года.
Здоровенный, слегка побритый мужик 27 лет от роду сидел на койке в углу кубрика и никому не мешал отдавать священный долг Родине. Так же молча к нему подошёл командир роты обеспечения и присел рядом.
- Не возражаешь? - спросил он.
- Да сиди уж, - тихо ответил Иван.
Они сидели и молчали какое-то время.
- Тебя сегодня увольняют, Иван, - как-то буднично произнёс капитан.
- Да? А я уже и не надеялся, привык. Что ж это раньше всех? - без особой радости в голосе спросил матрос.
- Видать, заслужил, как-никак, девять лет без страха и упрёка Родину защищал, - пояснил офицер.
- Прибавь ещё два года в Нахимовском. Будут все одиннадцать. Вот так юность и прошла, - с вздохом резюмировал Иван.
- Повезло тебе, в общем, «питон». Давай подтягивайся через час в канцелярию с вещами, - ротный встал и направился готовить бумаги.
Через час Иван появился на пороге канцелярии с зелёным «сидором», с которым прибыл из дисбата, и перекинутым через руку бушлатом с нашитыми на правый рукав девятью жёлтыми «шпалами», по одной за каждый год службы.
- Да ты шутник! Прямо рекрут флота Его императорского величества, - усмехнулся капитан.
- Имею право, смотри первоисточник, - парировал увольняющийся в запас и кивнул на лежащий на столе потрёпанный военный билет.
- Ну, будь здоров, удачи тебе, - офицер крепко пожал руку матросу. Они были одного года рождения.
- Да, кстати, там, у ворот тебя УАЗик ждёт до вокзала, а то мало ли кому от счастья по дороге рожу начистишь.
- Было бы смешно, если бы не было так грустно. Счастливо оставаться, командир, - Иван надел бескозырку, развернулся и вышел.
Перед тем, как сесть в командирский УАЗ, Иван обернулся. У серого забора, сложенного из рванных гранитных камней, стояли и молча смотрели на него все свободные от работ матросы роты обеспечения.
- Бывайте здоровы, моряки! - сказал им Иван.
- Прощайте, товарищ матрос, удачи вам! - вразнобой, но все вместе ответили остающиеся. Чувствовалось, что прощались они с Иваном с искренним уважением.
***
Я познакомился с ним в поезде Мурманск - Ленинград.
Он стоял в коридоре напротив своего купе, и смотрел на заснеженный карельский пейзаж, проплывающий за окном.
- О как! - сказал я, упёршись взглядом в девять нашивок на рукаве его потрёпанного бушлата.
- Да, всё не просто, - ответил он со вздохом.
- Я вижу, что мы выпали из одного гнезда, - он кивнул на пять нашивок на рукаве моего бушлата.
- Моё инженерное гнездо имени Ленина отторгло меня на четвёртом курсе, А у тебя, я наблюдаю, всё гораздо запущеннее, - и мы одновременно рассмеялись.
- Иван Киров, - он протянул мне мозолистую ладонь: Меня военно-морской флот не то чтобы отторг, а скорее отрыгнул, и не буду скрывать, перед этим изрядно помусолив.
- Кир Иванов, в смысле Кирилл, а не от слова «кирнуть», хотя я, в принципе, не против, - мы снова рассмеялись и крепко пожали друг другу руки.
Мы сидели в купе, пили водку, купленную на полустанке у местных мутноглазых бутлегеров, и закусывали вкуснейшим копчёным сигом, тоже местного отлова.
Я рассказал ему про мою не сложившуюся карьеру корабельного инженера-механика, а потом долго и с интересом слушал историю его флотских похождений. На верхних полках, свесив головы и открыв рты, нас слушали два лохматых охломона.
Он говорил и говорил, как будто хотел выговориться за столько лет лаконичности, и за то молчание, которое не стало золотом.
Патруль на Московском вокзале ринулся было, в нашу сторону, но начальник патруля, капитан-лейтенант, по-видимому, слушатель Академии, разглядев наши нашивки, остановил своих бойцов. Мы издали поприветствовали друг друга отданием воинской чести в движении. И этот воинский ритуал был последним в нашей военной биографии.
***
Наша следующая встреча состоялась в кабинете методистов заочного факультета училища имени Макарова в начале лета следующего года. Я сдал сессию за пятый курс, на который я восстановился по академической справке военно-морского училища имени Ленина. В кабинете происходило вручение дипломов и нагрудных знаков выпускникам судоводительского факультета. Обыденность процедуры вручения дипломов без малейшего намёка на торжественность - удел выпускников заочных факультетов. Отстрелялся - получи, и будь здоров, портянка парусом, ветер в «попу».
Потом мы отмечали это событие у него дома, и он показал мне свою коллекцию.
В чёрном берете морского пехотинца, как в мешке, лежали ленточки от бескозырок с названиями флотов и училищ: Нахимовского и Фрунзе, пять курсовок из золотого галуна, узкие погоны с буквой «Н», чёрные погоны с буквами БФ и голубые погоны с буквами СФ, маленькая красная звёздочка и знак за окончание Нахимовского училища - всё его богатство, нажитое за прошедшие одиннадцать лет. Ко всему этому богатству он добавил ромбик за окончание ЛВИМУ с силуэтом парохода под красным флагом.
Прошло лет двадцать. Гамбург. Порт. Я не торопясь, возвращаюсь на своё судно, на котором работаю последние пять лет старшим механиком, после прогулки по городу. По корме моего парохода стоит огромный современный контейнеровоз под Норвежским флагом. Вдруг за спиной скрипнули тормоза, и я услышал почти забытый за много лет голос:
- Иванов, Кир! Ты это, или не ты, зёма?
Из красного «Мерседеса» с кряхтением вылез крупный мужчина со светлой с проседью шкиперской бородой, в чёрном кителе с капитанскими нашивками. Он мало изменился, некоторая полнота только добавляли ему солидности. И борода ему шла.
- Ты, какими судьбами здесь?
- Да, вот грузимся на Южную Америку, вот мой лайнер, - я указал рукой на своё судно, в бездонные трюма которого, аккуратными рядами вставали контейнера.
- А вот мой красавец - варяг. Заканчиваем погрузку. Я как раз из администрации порта еду, поднимемся ко мне, посидим, время до отхода ещё есть, - он потянул меня за рукав в сторону трапа «норвежца».
Мы сидели в его трёхкомнатной каюте, обставленной, как номер в дорогой гостинице. Стюард-филиппинец принёс лимон на блюдце и какие-то пикантные закуски. Хозяин достал из бара бутылку представительского «Хеннеси».
- Всё как в квартире. Там кабинет, там спальня, удобства в коридоре, - показывал он свои хоромы.
На стене в рамке фотография: берег явно норвежского фиорда, белый домик, у крыльца чёрный «Шевроле» с кузовом, на капоте сидят два светловолосых парнишки, рядом стоит невысокого роста женщина с приятным и каким-то домашним лицом.
- Это мои, квартира родительская в Питере, а это дача недалеко от Осло, я это так называю. Жена у них в университете наездами преподаёт русский язык и литературу, а я уже как десять лет в норвежской компании работаю. Джип, кстати, подарок от фирмы, так сказать, за успехи в капиталистическом соревновании. Мы на линии работаем Гамбург - Балтимор, четыре через четыре месяца, так что дома регулярно, и надоесть друг другу не успеваем.
Мы сидели, пили коньяк и говорили о том, что произошло с нами за последние годы.
- Может, и с карьерой у меня так попёрло, потому, что судьба решила компенсировать мне все тревожные неудобства военной юности? - как бы спрашивал он у меня.
- Да уж не прибедняйся, ты всё-таки специалист, каких мало. Да и на английском и немецком шпаришь, как на родном, а это как ничто другое способствует карьерному росту у супостатов. Всё одно к одному. Ты, вроде, в детстве мечтал путешествовать под белыми парусами - сильно, видать, хотел, раз всё сбылось, - ответил я, и подумал про себя, что меня как-то судьба тоже не обидела, получил то, что хотел, лишь с небольшим перерывом на отдание священного долга Родне.
Вскоре грузовой помощник доложил об окончании погрузки и времени прибытия на борт портовых властей и лоцмана. Иван сказал в трубку несколько фраз на английском, и вскоре на судне началась суета, обычная для подготовки отхода в рейс.
- Знаешь, Кир, когда умирал мой отец, я был в рейсе, и он написал мне последнее письмо. Я его всегда с собой ношу, - и протянул мне сложенный вчетверо лист заламинированной бумаги.
Я развернул лист и прочитал неровные буквы, написанные слабеющей рукой умирающего старика.
«... Сын, ты опять в море, и я, видимо, живым тебя не дождусь. Это моё последнее письмо к тебе. Должен сказать, что был не прав, навязывая тебе свою волю, судьбу не обманешь. Ты стал капитаном, и всё-таки офицером, ведь у вас на торговом флоте комсостав то же называют офицерами. Тебе было тяжело в молодости, но я надеюсь, что удача не обошла тебя стороной и ты получил от жизни то, что хотел. И я прожил жизнь так, как хотел, и потому ухожу спокойно. Прости меня, сын. Прощай. Твой неисправимо настойчивый отец...».
- Да, офицером флота я не стал, хотя отец так этого хотел. Достойной молодости не получилось, зато зрелость удалась! Я тут в отпуске в Питере был. Смотрю, среди почты повестка в военкомат. Хотел выбросить, но ради интереса решил сходить. Короче, прибыл! Какой-то замшелый военный пенсионер начинает строить меня, как последнего карася! Мол, вы такой-растакой, столько лет капитаном работаете, а воинское звание «матрос» и ВУС какой-то партизанский. Мы вас пошлём на сборы и присвоим звание офицера запаса. Я тихо так ему, ласково, отвечаю: «Я по вашему ведомству был и до отставки останусь матросом по принципиальным соображениям».
Он мне в спину: «Ну, хоть медкомиссию пройдите»! Я ему: «Вас патологоанатом оповестит о моих болячках, но чуть позже». На том и разошлись.
***
Капитан норвежского суперконтейнеровоза Иван Киров проводил меня до трапа. На площадке напротив его офиса я заметил кожаный мешок, набитый песком, и висевший на перекладине самодельного турника. Мешок был сильно потёрт слева, и прошит заплатками справа.
- Ни дня без спорта! Привык, - ответил он на мой вопросительный взгляд.
Мы по-русски обнялись и обменялись крепким рукопожатием, и я вдруг почувствовал, что на его судне, да и, вообще, в жизни всегда будет порядок.

Краткий словарь специальных морских терминов.

Рекрут - военнослужащий царской армии, призванный на 25 лет.
СКА - Спортивный Клуб Армии.
«Питоны» - выпускники Нахимовского Военно-Морского училища.
«Гады» - матросские ботинки.
«Блатные» годки - старослужащие в военно-морском флоте, попавшие на «тёплое» место по протекции, т.е. по блату.
Замкомвзвод - курсант старшего курса, исполняющий обязанности командира курсантского взвода (который является классом). Должность командира взвода офицерская, но в военных училищах с этим вполне справляются курсанты-старшекурсники. Старшиной класса, как правило, назначается наиболее достойный из одноклассников.
«Шпала» - горизонтальная нашивка в виде полосы. Соответствует каждому отслуженному году. В настоящее время упразднена. Считалось, что ношение этой нашивки подогревает неуставные отношения.
«Попа» (испанское) - корма судна.
ЛВИМУ - Ленинградское Высшее Инженерное Морское Училище имени адмирала С.О.Макарова. В настоящее время Государственная Морская Академия того же имени. Пристанище отчисленных от обучения в военно-морских училищах.
«Зёма» - на флоте, земляк. Хотя, наверное, в армии тоже.
ВУС - военно-учётная специальность. Шифр в военном билете, чтоб шпионы вероятного противника не разобрались.
Оценка: 1.8996 Историю рассказал(а) тов. КИТ : 03-03-2008 00:13:26
Обсудить (84)
16-05-2008 18:35:00, Сергей
Я знаком с прелестями (закончил ВВМИОЛУ Дзержинского, тоже в...
Версия для печати
Тоже есть что рассказать? Добавить свою историю

Страницы: 1 2 3 4 5 Следующая

Архив выпусков
Предыдущий месяцМай 2017 
ПН ВТ СР ЧТ ПТ СБ ВС
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031    
       
Предыдущий выпуск Текущий выпуск 

Категории:
Армия
Флот
Авиация
Учебка
Остальные
Военная мудрость
Вероятный противник
Свободная тема
Щит Родины
Дежурная часть
 
Реклама:
Спецназ.орг - сообщество ветеранов спецназа России!
Интернет-магазин детских товаров «Малипуся»




 
2002 - 2017 © Bigler.ru Перепечатка материалов в СМИ разрешена с ссылкой на источник. Разработка, поддержка VGroup.ru
Кадет Биглер: cadet@bigler.ru   Вебмастер: webmaster@bigler.ru   
Звоните остекление балконов и лоджий с выносом.
переезд офиса под ключ Москва транспортная компания