Bigler.Ru - Армейские истории, Армейских анекдотов и приколов нет
e2-e3: недорогой качественный хостинг, регистрация доменов, колокейшн
Rambler's Top100
 
Сортировка:
 

Страницы: 1 2 Следующая

Свободная тема

Отправляя этот текст, я хочу обратиться к тем читателям, кто не ходит на форум нашего сайта, а только читает истории. Эта вещь навеяна вот этим:
----
Власти России решили заселить Крым выходцами из Сибири, заявил президент Украины Петр Порошенко
---
Эта история - не более, чем ироничная зарисовка. Любые совпадения с реальностью - как всегда, случайны.

Крымский этап
--------
Короткий зимний день подходил к концу. Худосочное декабрьское солнце, не в силах пробить густые низкие тучи, сконфуженно спряталось за густым частоколом таежных сосен, и вот-вот готовилось провалиться в обморочный сон. Пронизывающий ветер то и дело норовил швырнуть в лицо пригоршню сухого колючего снега, и Ватников шел почти вслепую, жмурясь и закрывая лицо штопаной рукавицей, перешитой из старой шинели.
Он бродил по тайге уже четыре часа, с самого рассвета, но в прохудившейся, не раз заплатанной котомке сиротливо перекатывались всего два худеньких ежика. Страшный снегопад завалил все таежные тропы двухметровыми сугробами, и докопаться до ежиных нор голыми руками было почти невозможно. Последняя лопата сломалась еще осенью, когда пытались выкопать скудный урожай хрена на заросшем бурьяном каменистом поле, и Ватников понимал - план по заготовке ежатины выполнить не удастся.
Этот план... Когда два года назад Светозарный Западный Мир объявил о начале Восьмого Крестового джихада и лишил добрых мордорян устриц и ананасов, Темный Властелин выпустил новое издание книги "О вкусной и здоровой пище". Мясо ежей было объявлено основой рациона для всех подданных Мордора, и ведущие ученые-диетологи сразу заговорили о том, что ежи по своему вкусу и нежности намного превосходят крабов, а по питательным свойствам оставляют далеко позади мраморную говядину, хамон и пармезан. Сам Солнцеликий, подавая пример нации, заготавливал отъевшихся к зиме ежиков в осеннем лесу под объективами камер, а жены членов правительства соревновались рецептами приготовления ежатины на единственном телеканале "ЗомбиТВ". И в великой мудрости своей Темнейший явил народу План. Отныне каждый мордорянин обязан был ежемесячно сдавать на заготовительные пункты двадцать килограммов ежиного мяса и не менее трех квадратных метров шкурок - из них стали шить форменные рукавицы для служителей Культа Гуманизма и Благочестия. Но народец, как всегда, попался дрянной. Всяк норовил улизнуть от священной обязанности и высокого долга по выполнению Плана. И Темнейший принял меры.

Федя Ватников промышлял добычей ежей уже почти год. До сих пор, при полном напряжении сил и почти круглосуточной ежедневной работе, план выполнять удавалось. Но этой зимой все пошло не так. Ежики, словно почувствовав неладное, массами стали мигрировать на Запад. Кое-кто, перезвездясь на икону Темнейшего, даже божился, будто видел, как они, собравшись в стаи по пять-шесть тысяч особей, выстраивались клином, и с дробным топотом уносились к границе, поднимая тучи пыли и до одури пугая медведей. Говорили, что горе тому, кто попадется им на пути - затопчут не хуже мустангов. Между тем меры Темнейшего были крутыми. Поговаривали люди, что тот, кто получает три предупреждения о невыполнении плана, подлежит выселению из благодатных и обжитых сибирских краев в таинственную землю Крым. Где она находится, кто там живет и что ждет несчастных, приговоренных к изгнанию туда - никто не знал, но слухи ходили самые жуткие. Говорили, например, о страшных подвалах Массандры, откуда не вышел на своих ногах еще ни один человек, об ужасных Античных Городах, где нет ничего, кроме камней, а еще о том, что там не бывает зимы. Федя представил себе этот леденящий душу кошмар, и от страха опустился на пенек, не в силах идти дальше. Два предупреждения у него уже были.

Но идти, тем не менее, было надо. Темнело очень быстро, а если не успеть в деревню до наступления ночи - закроют Ворота, и привет. Ночуй в тайге. Сколько Ватников себя помнил - ни один из тех, кто отважился на такое, никогда уже не объявлялся среди добрых мордорян. Лишь однажды в медвежьей берлоге нашли портянку, якобы принадлежавшую бывшему старосте Ивану Колорадову. Куда делись все остальные составляющие старосты - никто не знал, и хвала Темнейшему. Федор машинально перезвездился, натянул поглубже дерматиновый треух, поднял воротник старенькой телогрейки и решительно зашагал к опушке леса, туда, где в трехметровом бревенчатом тыну, окружавшем поселение, были сделаны Ворота.

Ночь приближалась стремительно. Под тревожный звон колокольчика, оповещавшего поселян о скором закрытии Ворот, добрые мордоряне торопились скорее миновать границу. Очередной трудный день заканчивался, и селяне торопились домой с добычей: немногочисленные ежики, не успевшие мигрировать на Запад, коренья дикого лесного хрена, гроздья засохшей волчьей ягоды - из нее варили самогон, самым удачливым удавалось принести домой бурундука. Ватников пересек границу последним, и Ворота, тяжко скрипя старыми, давно не мазаными петлями, сомкнулись за его спиной, как челюсти акулы.
"Ну, слава Властелину - успел!" - подумал Федор, переводя дух. Теперь можно было не торопиться - землянка Ватникова была совсем не далеко, прямо возле тына. Жил промысловик бобылем, никто его не ждал, и от мысли, что сейчас придется растапливать буржуйку сырыми дровами его передернуло.
- А ну-к, стоять! - раздался за спиной скрипучий фальцет, и сердце Федора с тонким свистом провалилось куда-то в низ живота, зарывшись в мягкую требуху и замерев от страха. "Староста!" - мелькнула в панике мысль. Ноги намертво прилипли к снегу, и холодный пот мгновенно окатил все тело противным осенним дождиком. Сделав над собой неимоверное усилие, Ватников повернулся и деревянными губами изобразил на онемевшем лице подобие заискивающей улыбки.
Перед ним стоял, ехидно ухмыляясь щербатым ртом, староста деревни Ново-Путиновка Сидор Посконный. Маленького роста, тщедушный и кривоногий мужичок, он ничем особым не выделялся, если не считать того, что лучше всех возносил хвалу Темнейшему на ежеутренних Общественных Камланиях, за что и был назначен старостой с правом бить любого поселянина палкой в любое время суток. Поговаривали, что раньше, когда на месте процветающей деревни Ново-Путиновка еще был старый, загнивающий город Новосибирск, он был театральным и художественным критиком.
- Сюда иди! - небрежно обронил с обветренных губ Сидор, и Ватников послушно подошел к нему на негнущихся ногах. - Чё у тя там? - грязный, с обкусанными ногтями палец старосты уперся прямо в тощую котомку. - Вот, - дрогнувшим, враз севшим голосом отвечал Федор, онемевшими пальцами распутывая узел, - ежики...
- Е-е-ежики! - передразнил Посконный и сплюнул под ноги Ватникову, - а про План ты знаешь чо? Ну, можа, слышал когда, ась? - голос старосты стал вдруг таким сладким, что все вокруг стало казаться липким, как подтаявшая карамель. - Ну, что ж, паря, сам виноват - третье предупреждение тебе!
Федор вдруг стал видеть мир очень странно - как будто серый туннель сгустился вокруг него, и в этом туннеле было только ухмыляющееся лицо Сидора. Как сквозь набитый ватой мешок донесся его скрипучий голос: - Крым по тебе скучает, негодник! Прям аж слезьми обливается! Тут внезапно земля поменялась местами с уже потемневшим небом, легонько стукнула Ватникова по затылку, и больше он ничего не видел. Из развязавшейся котомки резво бросились наутек так и не сданные им ежики.

По правде говоря, упасть в обморок Федор имел все основания - перспектива оказаться в диком Крыму после привычной, обжитой и уютной Сибири валила с ног и людей покрепче. Крым... Когда-то этот край был сплошь населен Светлыми Радужными Эльфами. Эти утонченные, возвышенные, почти сказочные существа создали ландшафт планеты, выкопав глубокие моря и возведя неприступные горы, основали великую цивилизацию, изобретя колесо и приручив динозавров. Во всех уголках Земли звучала их дивная певучая речь, которая легко укрощала саблезубых тигров и налоговых инспекторов. Их флаг, которому Светлые Эльфы и были обязаны своим названием, свободно и гордо реял повсюду, неся свет Радуги диким окрестным племенам.
Но однажды Темный Властелин Мордора шевельнул своей левой бровью, и в Крыму сами собой, из ниоткуда, из сухого прозрачного воздуха, слепились неисчислимые полчища Зеленых Орков и Черно-Оранжевых Гоблинов. Отважно сопротивлялись Эльфы: пели свои божественной красоты гимны, от которых сухая ветка вмиг покрывалась благоухающими цветами, изысканными танцами с апельсинами и автомобильными покрышками пытались смягчить сердца завоевателей, отправляли им навстречу поезда Братской Любви, что везли венки и букеты из роз и нежных фиалок - все было тщетно. Заскорузлые, грубые души Орков и Гоблинов были глухи к высокой духовности Перворождённых, и вскоре владычество Светлых Сил закончилось. Часть Эльфов ушла на Благодатную Западенщину, а часть - осталась. Оставшиеся не смирились с поражением. Сохранив от своего Великого Радужного Флага только две полоски - желтую и голубую, они хранили их глубоко, у самого сердца, под вышиванками, которые теперь вынуждены были маскировать под ватниками. Вместо певучего эльфийского языка им пришлось освоить варварское наречие Северных Орков, в котором не было даже слова "горилка", но они не сдавались, свято храня и соблюдая свои великие традиции . Однажды, лютой крымской зимой, когда трещали морозы в плюс двадцать градусов, лучшие сыны народа Эльфов самоотверженно лишили себя тепла и света. Но сердце Темного Властелина не знало жалости. Задумал он совсем вытеснить Светлых Эльфов, шевельнул правой бровью, и потянулись в Крым бесконечные караваны ссыльных жителей Сибири. Загреметь на Крымский Этап можно было за любую провинность, и судьба бедолаг, попавших туда, была незавидна: никогда уже не придется им побродить по зимней тайге, послушать ночное пения волков, побороться по весне с голодным медведем. Не придется отведать любимый деликатес сибиряков - маринованную ежатинку.
Весь этот ужас теперь грозил и Федору Ватникову.

Дальнейшие события развивались стремительно, кружились в какой-то дьявольской пляске, лепились друг на друга, и, наконец, слепились в какой-то совершенно неразделимый ком. Помнил их Федор весьма смутно, и до самого конца не мог поверить, что все это происходит именно с ним. Милосердное сознание еще два или три раза покинуло его, избавив от страданий. Теперь, лежа на омерзительно мягком и упругом диване купе "люкс", он пытался пробудить свою память, он поднимал ее, как поднимают зимой медведя из берлоги. Та огрызалась, но мало-помалу картинка произошедшего начинала склеиваться.
Был суд, но сначала - процедура Пытки, которой, судя по неясным слухам, обязательно подвергали каждого, кто имел несчастье угодить на Крымский Этап. Трое равнодушных, как санитары в морге, надзирателей содрали с Федора такую привычную, родную телогрейку. Он пытался отстоять тельняшку, но куда там... Много лет носимая, никогда не снимаемая вещь превратилась в труху в бесчувственных лапах цепных псов Темнейшего. Дальше в памяти зияла преогромная черная дыра - во время Пытки в бане Ватников был без сознания. Пришел в себя он уже в землянке заседания Тройки Особого Совещания. Оглядел себя, и его передернуло от омерзения. На нем был серый костюм-тройка с отливом, строгий галстук, завязанный виндзорским узлом, и темно-вишневые матовые туфли из кожи африканского носорога. Первым порывом Федора было немедленно сорвать с себя эту гадость, но сторожкие вологодские конвойные не зря имели славу лучших цепных псов.
Стандартная процедура судилища... Стандартный приговор - пожизненная ссылка в Крым. Опять обморок, и, наконец, погрузка в вагонзак класса "люкс". Бесчеловечные условия: на каждого бедолагу полагалось отдельное купе. Когда разносчик баланды принес черные трюфели, дюфлопэ из слоновьего уха и "Дом Периньон", Федор хотел было с негодованием швырнуть ему в лицо эту гадость, но подумал, что с сатрапов станется, пожалуй, накормить его принудительно, и с отвращением проглотил это отвратительное варево. Допил под пристальным и требовательным взглядом надзирателя жуткую кислятину, деликатно рыгнул и спросил:
- Слышь, начальник... А самогоночки из волчьей ягодки не завалялось?
- Ага, щас! - добродушно ухмыльнулся охранник, собирая на серебряный поднос золоченую посуду, - на таких лишенцев, как ты, еще хороший продукт переводить! Этак ты еще и ежика маринованного потребуешь. Будя с тебя, будя... здеся тебе не ресторация. Был бы приличный человек, как все - щас бы и самогоночкой размялся, и хренком, глядишь, занюхал. А тут жри, что дают. Через два часа еще приду - фрикассе из морской коровы тебе полагается, спаржа, пармский сыр и "Бургундское". Раньше надо было думать, паря! А теперь терпи!
Надзиратель хохотнул, звякнул связкой ключей и вышел, закрыв за собой дверь купе. Золоченый замок негромко щелкнул, и Ватников остался один.
Воспоминания о былой, привольной и уютной жизни в землянке среди сибирской тайги нахлынули на беднягу, и Федор беззвучно заплакал, не пытаясь вытереть слезы. Те свободно стекали с кончика носа и подбородка, оставляя мокрые следы на лацканах пиджака и галстуке.
Вдруг внимание заключенного привлекло странное явление за окном вагона. Тюремный поезд со ссыльными шел по бесконечной во все стороны степи, и далеко на горизонте, там, откуда пару часов назад взошло солнце, появился пыльный столб. Он увеличивался в размерах, быстро приближался, догоняя эшелон, и вскоре стал сопровождаться все более различимым дробным стуком. Стук приближался, усиливался, и, наконец, превратился во все нарастающий дробный топот тысяч ног. Федор поднялся с дивана и прильнул к окну.
- Ёжики! Оборони Темнейший - да это же ёжики! - воскликнул он, истово звездясь. "Правду, видать, люди говорят. Не приведи Властелин такому стаду на пути попасться!" От одной мысли, что можно в недобрый час оказаться на пути неисчислимых стад мигрирующих ежей, Ватникова передернуло, и он опасливо перезвездился еще раз.
Между тем дробный топот многотысячного стада стал уже нестерпимо громким, этот ритмичный стук раздавался, казалось, в самой голове несчастного. Пытаясь прогнать наваждение, Федор зажмурился, с силой потер рукой лицо, и с трудом открыл глаза.
Никакого купе не было. Был зимний рассветный полумрак, просочившийся в спальню через неплотно прикрытые шторы, насквозь мокрая подушка под головой, и зеленый глазок телевизора в углу комнаты. Требовательный стук повторился - стучали в дверь
- Эй, Федька! - донеслось из-за нее, - ты чегой-то разоспался? Вставай, проспишь все царство небесное. Забыл, что ли? На шесть договаривались, а щас десять минут уже!
"Ванька Колорадов!" - мелькнула в медленно просыпающемся мозгу радостная мысль. "Ну надо же, приснится же такое! Портянка... берлога"
- Да слышу, слышу, не шуми! - ломким со сна голосом крикнул он. - Иду уже, не шуми. Весь дом разбудишь.
Стук прекратился. Иван пробурчал из-за двери что-то про некоторых, чья лень вперед них родилась, и его шаркающие шаги скоро затихли в коридоре.
"Господи, что это было? С чего вдруг такой сон?" - думал Федор, надевая уютный и привычный домашний халат. "Нет, это же подумать только - ежей в тайге заготавливать... хрен копать. Всего лишь сон - и слава Богу."
Ватников привычным жестом нащупал пульт, включил телевизор и начал собираться. Накануне они с другом, соседом и коллегой Ванькой Колорадовым уговорились придти на работу пораньше, чтобы до начала рабочего дня успеть наладить новую технологическую линию, неделю назад пришедшую с Новосибирского завода в рамках программы импортозамещения.
Под привычную болтовню диктора, рассказывающего о новых десятках сожженных на Ближнем Востоке бензовозов, перспективах туристического сезона на курортах Баренцева моря и непростой личной жизни тигра с козлом, Федор выпил чашку обжигающего, очень крепкого кофе почти без сахара, съел пару сосисок, и через полчаса стоял на автобусной остановке, ежась от бодрящего январского ветерка. Иван вышел из дома на пару минут раньше его, и друзья, ожидая автобуса, увлеченно обсуждали тонкости наладки капризной и сложной отечественной механики и электроники. Работа была для них всем - и семьей, и домом.
Наконец подошел автобус. Усевшись на мягкое сиденье в теплом и светлом салоне, ребята продолжали увлеченно спорить о степени измельчения корма, особенностях работы дозатора и фильтрах для очистки воды.
- Осторожно, двери закрываются! - произнес мелодичный женский голос, - следующая остановка - "Ежиная ферма".
И автобус унес двух ведущих технарей крупнейшего в стране ежеводческого комплекса "Путь Путина" в их безраздельные владения. Низкое и красное январское солнце выглядывало из-за домов, обещая хороший день.
КОНЕЦ
Оценка: 0.5069 Историю рассказал(а) тов. Санитар : 10-12-2015 07:11:08
Обсудить (28)
23-12-2015 16:48:25, Nix
Аналогично. Предполагается, что должно быть смешно, но ни ...
Версия для печати

Свободная тема

В Неве безбожника крестили, или Одиноким предоставляются приключения
Посвящается М.Ш.
1.

"Ну, и как же мы назовем подобное состояние, доктор? Что это - одиночество или свобода?" - мысленно задал себе вопрос Санитаев, разбирая тощий пыльный рюкзак с какими-то незначительными тряпочками, составлявшими на этот момент его движимое имущество.
Личная жизнь у бывшего доктора закончилась так давно, что он уже и сам не помнил хорошо, в какой именно день был воздвигнут крест, бесславно увенчавший его мужской век. А два часа назад закономерно подошла к концу и жизнь семейная. Финал, к которому она подошла, своим драматизмом мог бы украсить собою какой-нибудь голливудский шедевр, и, чем черт не шутит, претендовать на "Оскара". Но американская киноакадемия на просмотр финальной сцены почему-то не явилась, и Санитаев позорно бежал из фамильного гнезда, подгоняемый в спину ехидными критическими замечаниями одной-единственной зрительницы. Что и говорить - актерскими талантами бывший эскулап не блистал никогда.
Теперь Денис сидел в маленькой и душной комнате дешевого хостела, что, как известно, находится в подвале знаменитого дома на улице Челюскинцев, прямо возле вокзала "Новосибирск-Главный", и решительно не знал, что же ему делать с этим внезапно нахлынувшим холостяцким счастьем. Нет, вы не подумайте - доктор был в курсе, как полагается прожигать свою вольную жизнь беспечному плейбою, которого не ждет в ночи заплаканная красавица в домашнем халате и бигуди, судорожно сжимая в нежной руке кочергу. В конце концов, кое-какие книжки ему прочесть довелось, да и некоторый личный опыт тоже имелся. Но помилуйте, друзья мои - когда тебе под пятьдесят, посещение ночного клуба можно расценивать, как утонченное наказание, достойное самого Торквемады, романтические прогулки утратили актуальность еще два десятка лет назад, а культуру употребления наркотиков Санитаеву как-то не привили.
Посидев таким манером минут десять и ничего не придумав, доктор решительно тряхнул головой, заставил себя встать, и, поднявшись по темной щербатой лестнице, с трудом потянул на себя тугую скрипучую дверь. Порыв холодного сырого ветра по хулигански швырнул ему в лицо пригоршню мелкого, не по весеннему противного дождя, а входная дверь наградила на прощание могучим толчком в спину, вполне достойным великого комбинатора. Санитаев зябко поежился - зонт остался в прошлой жизни, и, застегнув до подбородка тощую ветровку, побрел прожигать холостяцкую жизнь. Огни большого города весело перемигивались ему вслед.
Примерно через полчаса можно было увидеть нашего прожигателя и плейбоя возле здания круглосуточных авиакасс. Куртка промокла насквозь, и бывший эскулап, трясясь от холода, стоял возле ярко освещенной витрины, изучая заманчивые рекламные призывы посетить Египет, Бали и прочие райские уголки в нищих странах третьего мира. Вдоволь начитавшись соблазнительных описаний тропических красот, Денис решительно толкнул дверь и вошел внутрь, роняя с мокрых волос и куртки капли холодного дождя. Сидевшая за стойкой дежурная барышня неодобрительно поморщилась, но ничего не сказала.
- Добрый вечер, мадемуазель!, - учтиво обратился к ней Санитаев, сопроводив свои слова изящным полупоклоном и патентованной улыбкой врача "скорой помощи", которым когда-то был, - Не подскажите ли, куда я мог бы улететь в ближайшее время, не имея заграничного паспорта?
Мадемуазель, обезоруженная подобным обращением, улыбнулась в ответ, слегка зардевшись, и деловито защелкала по клавиатуре. Лицо ее приобрело выражение алхимика, своими глазами наблюдающего процесс синтеза философского камня.
- Вот! - торжествующе произнесла она звонким, неожиданно девическим голосом, несколько не вязавшимся с ее строгим деловым образом, - есть один билет на утренний рейс в Санкт-Петербург.
- И сколько же просят за это удовольствие героические труженики неба? - спросил Денис, привалившись грудью к стойке и глядя на барышню фирменным взглядом пожилого сердцееда.
- Просят пятнадцать, - слегка смутившись, отвечала она.
- Однако! Овес нынче дорог? - притворно строго взглянул Санитаев на свою собеседницу. Та прыснула коротким смешком, явно не узнав цитату из классиков советской сатиры, и ответила: - Для такого интересного джентельмена могу предложить скидку по акции - двадцать процентов. С вас двенадцать тысяч ровно!
Доктор задумчиво сунул руку в карман насквозь мокрых джинсов и вытащил оттуда комок смятых купюр, чудом не испорченных дождем - карман был прикрыт полой куртки. - Надо же! Наличными ровно двенадцать тысяч! Не иначе это - знак! - значительно произнес он, выкладывая купюры на стойку, - ну, давайте уже! Я измучен желанием увидеть Невский проспект. Потом можно будет и умереть.
- Что Вы, не надо! - испуганно ответила барышня, принимая деньги, - вы еще совсем не старый.
- Спасибо, дитя мое! - грустно отвечал Санитаев, протягивая ей паспорт, - но мой документ, к сожалению, утверждает обратное.
- Вот! - сказала девушка спустя три минуты, протягивая Денису паспорт и распечатанную полетную квитанцию, - вылет в семь сорок, прибытие в Питер в восемь утра. Хорошо провести время на Невском! - улыбаясь, сказала она и кокетливо поправила прядку белокурых волос, - только умирать не надо!
- Ну, спасибо на добром слове! - одарил ее ответной улыбкой бывший эскулап, бережно пряча документы в карман.
Через минуту он уже размашисто шагал к своему хостелу, не глядя по сторонам и не обращая более внимания на соблазны ночного города. До вылета оставалось почти семь часов.
2.

Маша Веточкина не любила будильники. Больше всего ей нравилось просыпаться самой, и лишь потому, что полностью выспалась. Ее сынишка Даниил отлично это знал. Будучи не вовремя разбуженной, мама вполне могла устроить маленький армагеддон с последующим разбором полетов, и вместо интересной прогулки на роликах или похода в кафе можно было запросто засесть на полдня за прописи. Поэтому в это раннее, прохладное и прозрачное утро, какое не часто бывает в начале мая в Питере, он тихонько сидел в кресле и читал интереснейшую книжку - "Высшая математика для учащихся коррекционных школ". Мальчик терпеливо ждал, когда Маша проснется, свежая и бодрая. Тогда можно будет выпросить лишние полчаса игры на компьютере, а в обед пойти с мамой на Неву - сегодня там обещали танец ледоколов. Как знать - может, удастся съесть мороженое? От этих приятных мыслей Данька расплылся в довольной улыбке, с наслаждением потянулся и отложил книжку. Рыжий кот Яшка, толстый и элегантный, как певец Сергей Крылов, с тяжелым стуком плюхнулся со стула и требовательно мяукнул коротким повелительным мявом.
- Пошли, пошли, - негромко, чтобы не разбудить мать, сказал ребенок, вставая с кресла, - сейчас дам поесть. Кот, косясь ярко-желтым глазом на мальчика, с независимым видом проследовал на кухню, гордо задрав хвост. Данька зашуршал пакетом, насыпая в чашку сухой корм. Кот нетерпеливо совал в нее голову, не дожидаясь, когда порция будет отмерена до конца, и нисколько не смущался тем, что часть корма остается у него на ушах. Наконец, чашка была наполнена, и залитая ярким весенним солнцем кухня тут же наполнилась веселым треском кошачьей трапезы.
В коридоре раздались легкие шаги, и Маша возникла на пороге кухни, весело улыбаясь и потягиваясь. Солнце вспыхнуло в густой копне ее медно-рыжих волос и отразилось радостью в глазах сына - мама с утра в духе.
- Доброе утро, мам! - приветствовал он Машу, обнимая ее, теплую после сна. Мальчик был абсолютно счастлив.
- Привет, заяц! - отвечала Веточкина, целуя сына в макушку. Она была миниатюрной хрупкой барышней с изящной фигуркой, и слишком глубоко нагибаться ей для этого не пришлось.
- Что, проголодались? - спросила Маша, почесав за ухом кота. Тот, не отрываясь от еды, буркнул в ответ что-то невнятное, и девушка весело рассмеялась.
- Конечно, мам! - отвечал ей Данька, косясь на холодильник, - что у нас на завтрак?
Через десять минут мама и сын, весело болтая, с аппетитом хрустели кукурузными хлопьями с молоком. Данька стащил два печенья с глазурью, но Маша была в таком прекрасном настроении, что сделала вид, будто этого не заметила. С самого утра ее не покидало предчувствие чего-то очень хорошего, что должно было произойти совсем скоро. Да еще утро выдалось таким солнечным...
Надобно вам знать, друзья мои, что Даня и Маша были лучшими друзьями, которыми только могут быть мама и сын. Любили друг друга они совершенно самозабвенно, и, казалось, никто больше не был нужен в их устоявшемся, уютном мирке.
- Так, заяц! - деловито скомандовала девушка, убирая в холодильник остатки молока, - марш чистить зубы и умываться - через полчаса выходим.
- Ура!, - радостно откликнулся Даня, аккуратно поставил пустую тарелку в раковину и вприпрыжку поскакал в ванную, мурлыча себе под нос какую-то песенку.
- Тапочки надень, Редиска! - закричала вслед Маша, - простынешь!
Но тот уже не слышал - из ванной доносился шум водной струи, периодически заглушаемый неизвестной песней - музыкального слуха мальчик был лишен начисто. Маша вздохнула, покачав головой, и пошла собирать рюкзак.
Примерно через сорок минут, отважно преодолев на разъезжающихся ногах полкилометра городских тротуаров и поминая вполголоса ближайших родичей питерских коммунальщиков, Веточкины, взявшись за руки, осторожно скользили по гладкому асфальту роликодрома, что на Муринском ручье. И мама, и сын встали на ролики недавно, и гонять слишком быстро пока не решались. Зачем? И так здорово... Покатавшись около двух часов, они изрядно взмокли под забравшимся уже довольно высоко солнцем, более похожим сегодня на солнце Стамбула, нежели русского Севера, проголодались и решили, что на сегодня хватит. Даня устал, и почти не возражал, когда Маша велела ему переобуться - тащиться обратно на роликах ей совершенно не хотелось.
Вернувшись домой, с аппетитом пообедав и немного отдохнув, мать и сын стали собираться на набережную Невы. Танец ледоколов - это зрелище, скажу я вам! И бывает оно не так часто, чтобы вот просто так взять, и пропустить его, вы уж мне верьте.
Про Ленинград - позвольте мне, дорогие друзья, называть бессмертный город этим, прославившим его на весь мир именем - говорят, что это город маленький. Тот, кто это говорит, наверное, никогда не пробовал проехать в автобусе с северо-востока на Васильевский остров, а именно туда и лежал путь наших героев. И всего-навсего через какой-то час, взявшись за руки, Маша и Даня шагали в неторопливо-деликатной питерской толпе, направляясь к набережной лейтенанта Шмидта. Чем ближе была цель их похода, тем гуще становилась толпа - до начала представления оставалось насколько минут. Солнце стояло уже совсем высоко, лениво раздумывая, стоит ли уже собираться на покой, или предстоящее в гавани зрелище заслуживает того, чтобы полюбоваться на него с самой высокой точки. Среди собравшихся, несмотря на свежий ветер с Финского залива, все чаще можно было встретить людей в расстегнутых пуховиках и даже без шапок! Все-таки, что бы там ни говорили скептики, а глобальное потепление - не вымысел, раз в начале мая в Ленинграде уже можно ходить, почти не застегиваясь.
Вдруг заиграл вальс. По толпе прошло движение, как будто музыка Шуберта была легким порывом ветра, вызывающего рябь на воде. Далеко у входа в гавань угадывались силуэты четырех буксиров, неспешно шествовавших по воде в сторону города. Черные и элегантные, они напоминали королевских пингвинов, что величаво вышагивают по ледяному пляжу Антарктиды, направляясь к морю кормиться. Представление началось. Вальс тугой волной подхватил Машу и закачал ее в своих теплых ладонях. Ее утреннее предчувствие окончательно превратилось в уверенность, и она прижала к себе сына.
- Ты чего, мам? - удивился Даня, но освобождаться не стал.
- Ничего, сынок, - отвечала Маша, улыбаясь уголками губ, - Ничего. Все будет хорошо!
3.

Спать в самолете Санитаев не умел и не любил. Вообще, уснуть в любом транспорте для него было проблемой всегда, и он искренне завидовал тем своим коллегам со "скорой", кто мог спокойно спать по пути на вызов. Вот и сейчас доктор от нечего делать таращился в иллюминатор, с любопытством разглядывая работающие закрылки "Боинга" - самолет снижался, и земля была уже хорошо видна. Справа внизу раскинулся застроенный многоэтажками спального вида район, которые делают наши города совершенно неотличимыми друг от друга, а за ним, насколько хватало глаз, простиралась водная гладь. Над ней курилась белая, как саван, дымка, и определить размеры водоема было невозможно. Вид под крылом живо напомнил Денису антураж к недавно увиденному фильму "Туман" - тому, где из этого природного явления в товарных количествах являлись монстры, чтобы поедать законопослушных американских налогоплательщиков.
"Эх, товарищи пилоты, показали бы вы мне лучше Дворцовую, что ли...", - подумал Денис, отрываясь от окна и застегивая ремень под требовательным взглядом стюардессы.
- Скажите, девушка, - обратился он к ней, улыбкой подражая Савелию Крамарову, - а зачем вообще ремни в самолете? Чтобы опознать было легче?
Но стюардесса на шутку и бровью не повела - видимо, подобных шутников видела немало, и Санитаев, погасив улыбку, откинулся на спинку кресла. Самолет коснулся земли и резво побежал по бетонке, гася скорость взревевшими раненым зверем движками.Народ частично вяло зааплодировал, частично, не дожидаясь остановки, стал доставать свои сумки и набирать сообщения на мобильниках. Кто-то уже внятно ругался, обещая по выходу из самолета порвать кому-то пасть.
"Добро пожаловать в культурную столицу", подумал бывший врач, вставая из кресла. Самолет остановился, и через минуту Денис спускался по трапу, ежась под прохладным дыханием раннего питерского утра.
Санитаев был немало наслышан об ужасном климате северной столицы и ожидал проливного дождя с мокрым снегом - в его родном Новосибирске нередко весь май бывал таким, но Ленинград приветливо улыбался ему нежно-алыми губами восходящего солнца, белозубо скалясь легчайшими перистыми облаками на горизонте. Этим небом можно было любоваться бесконечно, но пулковский автобус ждать не станет, и Санитаев, вздохнув, взялся за поручень и шагнул внутрь. Автобус сомкнул двери, словно челюсти, и довольно заурчал мотором, как сытый кот.
"А ведь надо еще где-то кости кинуть, - думал про себя бывший доктор, покачиваясь на задней площадке, - да ладно, неужели я в Питере хостел не найду? Надо будет сейчас какую-нибудь газетку с объявлениями добыть".
Автобус бодро подкатил к воротам аэровокзала, осадил на месте, как хорошая спортивная лошадь, шумно выдохнул, словно вынырнув из глубины, и открыл двери. Санитаев спрыгнул с невысокой подножки и размашисто зашагал по коридорам, с любопытством осматриваясь по сторонам.
Вы, конечно, спросите - на что там с любопытством смотреть? Все аэропорты мира одинаковы. Но будете совершенно неправы. Аэропорт имени Бен-Гуриона в Тель-Авиве совершенно не похож на своего собрата в Шарм-эль-Шейхе, хотя находятся они, по русским меркам, совсем рядом. Разные страны - разные ворота в них.
Пулковский аэропорт с первого взгляда понравился Денису. Показался он ему, повидавшему разные воздушные гавани, уютным и не по аэровокзальному домашним. Удивило изобилие газетных ларьков и книжных магазинов, а также отсутствие назойливых частных извозчиков, сквозь сплоченные ряды которых ему так часто приходилось прокладывать себе путь в Москве и Новосибирске.
Города Санитаев не знал, но к поездке подготовился на совесть. Путь его лежал на остановку маршрутки номер тридцать девять, которая манила обещанием быстро и дешево довезти до метро. Он прихватил, не глядя, какую-то рекламную газетенку, что в изобилии лежали на специальных стойках, и через несколько минут уже любовался видами окрестностей Пулковского шоссе. Маршрутка споро летела по отличной, пустой по раннему времени дороге, и Денис отметил превосходное качество асфальта: - "Да уж... у нас на Станционной на такой скорости весь ливер растрясешь!" - подумал он. В динамиках вместо привычного шансона негромко играл шестой венгерский танец Брамса, и Санитаев с удовольствием отметил эту особенность культурной столицы: - "Да уж... Не удивлюсь, если у них тут и вправду на заборах не слово из трех букв, а "пенис" пишут!" - ухмыльнулся он про себя. Подтверждение не заставило себя ждать: "Пушкин жив - не хуже Цоя" - с ликованием прочел бывший эскулап на опоре развязки, и от избытка чувств несколько раз хлопнул в ладоши.
Удивительно, но уже через пятнадцать минут водитель не без лихачества притерся к поребрику и объявил конечную. Доктор вышел, озираясь по сторонам. Вокруг шумел уже мало-помалу густеющим потоком машин широченный Московский проспект.
- Так,коллега, и что мы с вами имеем?, - вслух спросил он сам себя, раскрывая газетку. Необходимо было определиться с ночлегом и немного отдохнуть после перелета. Первая же реклама привлекла внимание путешественника: "Кот Матроскин" - лучший хостел Северной столицы", сообщала она, и в голове Санитаева мгновенно прозвучал гениальный голос Олега Табакова: - "А я экономить буду!"
- Та-а-а-к, ну-с, посмотрим, где же ты есть, "Кот Матроскин"! - снова вслух сказал Денис, - улица Учительская...Где это у нас?
Через несколько минут поиска по карте обнаружилось, что "Кот Матроскин" уютно расположился в спальном районе на северо-востоке Ленинграда, в двух шагах от метро "Гражданский проспект".
"Далековато! - поморщился гость Питера, пряча карту в карман, - но ничего, зато метро рядом. Разберемся!"
Через некоторое время наш герой уже ехал вниз на бесконечном питерском эскалаторе, с любопытством вглядываясь в лица немногочисленных утренних пассажиров. Всех их объединяло какое-то неуловимо общее выражение. Определить его Санитаев для себя не мог, но оно однозначно делало питерскую толпу непохожей ни на какую другую. Доктору вдруг стало очень спокойно и хорошо, как бывает, когда попадаешь домой. Это чувство удивило его - ведь он был здесь первый раз в жизни, но и обрадовало. Город принимал Дениса, принимал, как своего, который просто куда-то надолго отлучился.
Но все кончается - кончился и этот долгий спуск. С грохотом подошел поезд, и скоро Санитаев уже со смехом читал социальную рекламу грамотной речи, украшающую вагон изнутри: "Давайте говорить как петербуржцы". Запятой посредине фразы не было, хотя она, по мнению доктора, была там нужна.
Минут через сорок, совершив бесконечный подъем на эскалаторе, Денис, поеживаясь от прохладного ветерка и застегнув до подбородка куртку, шел по уже довольно многолюдному проспекту Просвещения. Вдруг он обратил внимание на весьма примечательную пару. На пешеходном переходе, с трудом сохраняя равновесие в неторопливой и довольно густой толпе шла молодая миниатюрная девушка, крепко держа за руку мальчика лет восьми на вид. Оба они были в роликовых коньках, причем было заметно, что катаются они недавно. Вставшее уже довольно высоко солнце весело играло в медно-рыжих волосах девушки, и Санитаев невольно замедлил шаг, залюбовавшись этой красотой. Мама и сын перешли улицу, и вскоре пропали из виду.
"Эх... составить бы им компанию! - с тоской подумал врач, продолжая глядеть вслед паре, хотя видеть ее уже не мог, - ладно, старый хрен, пошли дрыхнуть. "Кот Матроскин" заскучает".
И скоро его полноватая фигура пропала из глаз, свернув с проспекта на одну из пересекающих его улиц.
4.

Этот район был спланирован весьма логично, и нужный дом доктор нашел без труда. Он представлял собой длинную и унылую панельную пятиэтажку в окружении высоких, по весеннему полуголых акаций и тополей. Своей застройкой эта часть великого города живо напомнила Санитаеву пыльную и опасную рабочую окраину Новосибирска, на которой он вырос, но вот все остальное... Многолюдье, широкие улицы, изобилие зелени... Шагая по улице Ушинского, Денис увидел подряд две школы. У каждой из них было отличное футбольное поле и прекрасный теннисный корт. Во дворах старых панельных домов - первоклассные детские площадки. Все это вместе, и самое главное - выражение лиц большинства прохожих - настолько контрастировало с этой древним аскетизмом, если не сказать - убожеством, что делало сходство с рабочей окраиной совершенно иллюзорным. Денису здесь нравилось.
Хостел располагался на третьем этаже последнего подъезда и представлял собой две квартиры, перестроенные и объединенные в одну. Он ничем не отличался от тысяч своих собратьев по всему миру, был наполнен звуками капающей из неисправных кранов воды, запахами дешевого мыла и сохнущих на веревках полотенец, бюстгальтеров и половых тряпок. На кухне несколько довольно крупных, несмотря на юный возраст, девиц увлеченно обсуждали какого-то Исмаила из Купчино, поминутно вспоминая нехорошими словами его маму и высказывая подозрения по поводу его нестандартной сексуальной ориентации. Чем прогневал этих молодых прелестниц достойный сын солнечного Кавказа - Санитаев не узнал. Приняв наскоро душ, он завалился на койку во втором ярусе, и через пять минут спал безмятежным сном человека, чья совесть совершенно чиста.

Проснулся доктор спустя три часа, абсолютно свежим, бодрым, но голодным, как злющий июньский комар в камышовых зарослях на Оби.Легко соскочив с койки и произведя своим прыжком некоторый шум, от которого тревожно закачалась старенькая щербатая люстра, Денис оделся и посмотрел на часы. Было три часа пополудни, и необходимо было, срочно пообедав, приступить к осмотру красот Северной Пальмиры. Как многие провинциалы, он самонадеянно считал, что запросто уложится с этим осмотром в срок от двух с половиной до трех дней. Через полчаса, проглотив порцию довольно вкусного шашлыка, и запив ее бокалом отличного темного пива, Санитаев внимательно изучал захваченную в Пулково газету.
Интересного в ней было на удивление мало - обычный рекламный спам, который и принято помещать в подобных изданиях, но один материал показался доктору интересным. На четыре часа дня в гавани, у набережной лейтенанта Шмидта, анонсировалось грандиозное шоу - вальс ледоколов. Наш герой родился и вырос в Сибири, был совершенно сухопутным человеком и никогда не видел океанских судов, да еще за таким интересным занятием, как исполнение вальса. Это и определило его дальнейший план на остаток дня.
Через пятнадцать минут он уже входил в вестибюль станции "Гражданский проспект", а еще минут через сорок пять, миновав Дворцовую площадь, шагал по мосту лейтенанта Шмидта на Васильевский остров, поеживаясь от прохладного ветра с Залива и удивляясь невиданному никогда им контрасту между пекущим по летнему солнцем и бодрящим прохладным ветерком.
До начала действа оставалось около получаса, и Денис решил, что неплохо бы выпить кофейку - он был наслышан о легендарном качестве этого напитка в питерских заведениях. Заведение нашлось совсем рядом, в ста метрах от набережной, и находилось в полуподвале вросшего по окна в землю старинного дома. Внутреннее убранство поразило доктора нештукатуренными стенами. Кирпичи, судя по всему, помнили Петра Великого, потому владельцы кофейни и решили, видимо, явить их взорам всех желающих. Было тепло и уютно, и сумма в двести рублей за двойной эспрессо не показалась нашему герою совсем уж чрезмерной - когда еще попьешь кофейку в подобных интерьерах.
Через приоткрытое окно в помещение вдруг влетела, как шальная бабочка, бессмертная мелодия вальса - она была знакома Санитаеву с детства, но ни автора, ни названия доктор не знал. Эстетического образования Денис не получил, и весьма тяготился тем обстоятельством, что не разбирается в музыке, плохо понимает в искусстве барокко и не в состоянии отличить подлинник "Черного квадрата" от копии. Впрочем, с чувством ритма и музыкальным слухом у него было все в порядке, и, поймав со слуха мелодию, он принялся ее насвистывать, подражая невидимому оркестру. Выйдя из кафе, с вальсом на устах, наш путешественник быстро преодолел сотню метров до набережной и стал пристально смотреть туда же, куда и все - в сторону Залива, откуда, важные, как грачи на весенней пахоте, неторопливо входили в Неву четыре вальяжных черных буксира. Исполнив несколько танцевальных фигур, они разошлись парами к разным берегам, как в контрдансе, и принялись выводить на середину реки главных звезд шоу - ледоколы "Москва" и "Крузенштерн". Бережно, как заботливые педагоги-хореографы, что за руку выводят на сияющую сцену своих талантливых вундеркиндов, тянули они их на тонких, обманчиво непрочных канатах, и вдруг внезапно отдали концы и отошли в сторону, как отходит учитель, чтобы не мешать воспитаннику показать свой талант.
Поверьте мне, друзья - это зрелище стоило того, чтобы ради него лететь через всю страну! Корабли плавно кружились на месте, сходились и расходились с грацией, казалось, немыслимой при их массе и размерах, и публика на обоих берегах Невы частенько разражалась аплодисментами после особенно трудных и виртуозных па. Час пролетел совершенно незаметно, и оба ледокола, крутанувшись на прощание, издали гудок и величаво проследовали в сторону Залива. Буксиры, построившись в кильватерную колонну, устремились им вслед и вдруг включили на полную мощность установленные на них пожарные установки. Яркое солнце, уже потихоньку склоняющееся к горизонту, мгновенно расцветило небо над рекой множеством ярчайших радуг, и над всем этим великолепием прямо в небо взмыл на фортиссимо уже совершенно безумный вальс.
5.

Место, занятое Машей и Даней, оказалось просто идеальным. Все действо развернулось буквально в нескольких десятках метров от них, и казалось, что до танцующих ледоколов можно дотянуться рукой. Когда же мимо проходили буксиры, с реки отнесло немного мелкой водяной пыли, которая невесомым облаком на мгновение окутало фигурки мамы с сына. И тотчас же эта пыль вспыхнула и засияла чистыми и яркими красками радуги. От радостного удивления Маша ахнула, а Даня звонко и заливисто рассмеялся.
Час пролетел, как одна минута, и великолепное шоу закончилось, как кончается в нашем мире все. Толпа мало-помалу стала расточаться, на набережной сделалось малолюдно, и наши герои решили, что им тоже неплохо было бы отправиться куда-нибудь, где можно посидеть в тепле и съесть что-нибудь вкусное - аппетит на свежем воздухе, как известно, приходит и без всякой еды. Данька открыл было рот, чтобы поговорить о грезившемся еще с утра мороженом, но Маша пресекла попытку в зародыше, произнеся магическое слово "Штолле". Услышав его, мальчишка мгновенно забыл о том, что секунду назад хотел странного - еще бы! Ведь всем и каждому известно - в ленинградском "Штолле", что на Невском проспекте, самые лучшие в городе, а то и в мире, пироги. Да бог с ними, с пирогами, друзья мои! Знали бы вы, какие там пельмени! При воспоминании о них и мама, и сын синхронно испытали мощнейший приступ аппетита и, не сговариваясь, быстрым шагом двинулись в сторону Дворцового моста.
Данька временами вырывался вперед, едва не переходя на бег и периодически начинал перемещался вприпрыжку, так что Маша с трудом поспевала за ним. Внезапно мальчик замедлил шаг.
- Что случилось, сынок?, - спросила Веточкина.
- Ма-а-ам, я это..., - смущенно забормотал Данька, пряча куда-то в сторону свой обычно прямой и открытый взгляд.
- Так, понятно! Писать приперло? - не без ехидства осведомилась Маша, смерив отпрыска насмешливым взглядом с ног до головы, - а я, кажется, кое-кого предупреждала - не пей вторую "Фанту" на улице - козленочком станешь?
- Ну ма-а-а-а-м..., - заканючил отпрыск и сделал такой страдальческий вид, что сердце мамы мгновенно смягчилось, и она погасила насмешку в глазах.
- Мам, мам..., - передразнила она его, взъерошив волосы на затылке, - Будешь знать другой раз, что слушаться надо. До Невского дотерпишь?
Потомок только отрицательно мотнул головой, и Маша поняла, что придется идти на экстренные меры. Дворцовый мост был совсем рядом, и, оглядевшись по сторонам в поисках укромного места для грехопадения сына, Веточкина увидела спускающуюся к Неве закрученную спиралью лестницу. Она образовывала закрытый от посторонних глаз карман и оканчивалась ровной площадкой, всего на несколько сантиметров возвышающейся над гладью воды. Девушка, встав на цыпочки, перегнулась через высокий парапет и посмотрела вниз. Какая досада! Спиной к ней на площадке стоял высокий дородный мужчина, заложив руки за спину, и любовался Дворцовой набережной на противоположном берегу.

"Вот скажите, доктор, за каким... после кружки пива вам понадобился двойной эспрессо?" - ехидно спрашивал сам себя Санитаев, крутя головой на триста шестьдесят градусов в попытке обнаружить место общего пользования. Как назло, Питер, видимо, решил немного подшутить над своим незадачливым гостем - все туалеты в радиусе километра, похоже, ушли в Сумрак. Возвращаться в кофейню было уже очень далеко, а никаких других заведений на набережной не попадалось. Вдруг взгляд доктора упал на спиральную лестницу, круто спускающуюся прямо к Неве совсем близко от Дворцового моста. Решение, как всегда, было принято мгновенно и реализовано немедленно - Денис спустился к воде и очутился на ровной площадке, почти заливаемой водой. Оглянувшись по сторонам, он пришел к выводу, что совершенно недоступен для любопытных глаз, повернулся лицом в сторону Дворцовой набережной, и волна безмятежного счастья накрыла его с головой. От избытка чувств Санитаев даже начал насвистывать мелодию вальса, только что отзвучавшую над великой рекой.
Наконец безмятежность счастья достигла степени абсолютной. Доктор привел свой внешний вид в соответствие с общепринятыми нормами приличий и, заложив руки за спину, стал любоваться мучительно прекрасным видом на сверкающий дворец напротив.
- Люблю тебя, Петра творенье, - продекламировал он, в картинном жесте простирая длань в подражание пиитам.
- Молодой человек, простите, пожалуйста! Вы не могли бы мне помочь?, - раздался вдруг откуда-то сверху девичий голос такого нежного тембра, что сердце Санитаева мгновенно ухнуло куда-то вниз и замерло в районе левой пятки. Ровно через секунду, проникнувшись моментом, оно вернулось на определенное природой место, и Денис повернулся, поднимая глаза.
Прямо над собой он увидел ту девушку, что встретил утром на проспекте Просвещения. Она была настолько миниатюрной, что гранитный парапет едва доходил ей до груди, и она вынуждена была, похоже, встать на цыпочки, чтобы обратиться к нашему бедолаге. Рядом с ней из-за ограждения выглядывала любопытная физиономия мальчишки.
"Мой любимый размер!" - ни к селу, ни к городу мелькнула мысль в звонкой и пустой сейчас голове Санитаева. Именно про такое состояние и говорят: "Язык прилип к нёбу" - ни слова в ответ выдавить из себя Денис не смог, и только изобразил нечто среднее между куртуазным поклоном и книксеном, сопроводив сей жест нечленораздельным звуком.
Девушка тоже выглядела несколько смущенной, но, тем не менее, дара речи не утратила.
- Молодой человек, помогите нам, будьте любезны! - вновь обратилось к нему небесное создание, и доктор внезапно вновь обрел способность говорить.
- Чем могу, мадемуазель?, - осведомился он, пытаясь придать своему голосу приятную мужественную бархатистость. Голос слушаться не пожелал и транслировал вопрос противным скрипучим козлетоном.
- Видите ли, в чем дело, - сказала Маша, чувствуя, что краска приливает к ее ушам, - мой сын... в общем, мой сын очень хочет в туалет - боимся, что не дойдем. А здесь так опасно - он маленький, может упасть в воду. Не могли бы вы его подстраховать? Ну, придержать, что ли?, - и посмотрела на Санитаева совершенно необычным, никогда раньше не виданным взглядом.
Этот взгляд был одновременно прямой и трогательно наивный. Так на Дениса еще никто не смотрел.
- Ну, что вы, - наконец, справившись с голосом, ответил Денис, улыбаясь все еще смущенной улыбкой, - как я могу отказать такой очаровательной леди? - молодой человек!, - отнесся он к Даньке, - пожалуйте сюда - мы решим вашу проблему!
Тот не заставил себя долго ждать и скатился по крутой лестнице бодрым колобком. Денис развернул его к Неве, прикрывая собой от возможных нескромных взглядов, и стал бережно придерживать за плечи, страхуя от падения. Мальчишку, похоже, так же, как недавно и доктора, накрыла волна безмятежного счастья, потому что он вдруг начал насвистывать мелодию, опознать которую Санитаев, несмотря на все старания, не смог.
И вдруг... Ох уж это вдруг! Вот ведь у скольких писателей - хороших и разных - читали мы это "вдруг", после которого, как правило, все начинает вертеться, кружиться и мчаться кувырком! Тихая и спокойная, как деревенский пруд, Нева вдруг вздыбилась длинной и плоской волной, которая мгновенно залила площадку. Вода достигла коленей Санитаева и оказалась по середину бедра Даньке. Но это было полбеды! Она еще и ударила в гранитную стену за спиной мужчины и мальчика, обдав их сверху хорошим тропическим ливнем. Пытаясь прикрыть от него мальчишку, доктор нагнулся над ним, потерял равновесие, и, совершив элегантный поворот оверкиль, изящно свалился в воду, изысканно ругаясь на узбекском языке.

6.

Если вы думаете, что купаться в Неве в начале мая - это очень большое удовольствие - вы никогда не купались в Неве. Ледяная вода обожгла Санитаева тысячами огненных иголок, дыхание перехватило, как будто весь воздух из легких выдавило паровым прессом, в черепе взорвалось крохотное солнце, а в ушах поплыл тонкий комариный звон - при падении доктор приложился головой об одну из ступенек, уходящих в воду с площадки. И эти же ступеньки спасли ему жизнь - не будь их здесь, намокшая одежда и обувь могли запросто утянуть на дно.
Денис уперся руками в одну из них и, пошатываясь, с трудом встал. Вода здесь доходила ему до пояса, и он, осторожно ступая, стал подниматься на площадку. Пронзительный ветер радостно приветствовал самодеятельного дайвера, высвистывая джигу, и санитаевские зубы тут же весело заплясали под его аккомпанимент.
- Боже мой, что с вами? Вы в порядке?, - спросила Маша, сама не помня как оказавшись внизу.
- Ну, обращением "Боже мой" вы, барышня, мне польстили - я, увы, не всемогущ. Хотя быть вездесущим вот попытался, - растянул сливеющие от холода губы Санитаев, - а в целом я в порядке. Могло быть хуже. Кстати, после всего, что было между нами, нам стоит перейти на "ты", не находишь? Могу я узнать имя той, кому столь "удачно" помог?
- А ты уверен, что тебе это надо?, - прищурив свои антрацитовые глаза, спросила девушка, в упор глядя на незадачливого помощника. Щеки ее раскраснелись на ветру, весеннее солнышко весело играло в медноцветных волосах, и доктор на несколько секунд забыл о пробирающем до костей холоде, залюбовавшись своей визави.
- Мою маму зовут Маша! - вдруг звонким голоском выкрикнул мальчишка, и оба взрослых мгновенно обернулись к нему.
- Даня! - укоризненно воскликнула Веточкина, грозя испепелить негодного отпрыска молниями, что рассыпались из ее уст со звуком его имени.
- Маша... Мария...Мирьям..., - покатал на языке ставшее вдруг очень уютным имя Санитаев, - мое любимое женское имечко.
- Да что ты говоришь? - вновь скептически прищурилась Маша, в упор глядя прямо в глаза Денису, - и давно ли?
- Всегда было, - пожал плечами тот, - у меня их два - Мария и Анна. Твое, кстати, в оригинале произносится как "Мирьям".
- Знаю. А жену твою как зовут?
- Никак, - просто ответил Денис и покосился на свою правую руку, где еще была заметна незагоревшая полоска кожи на безымянном пальце.
- Прости, пожалуйста! - мгновенно погасив иронию во взгляде, сказала девушка, - тебе холодно?
- Есть маленько, - улыбаясь, ответил Санитаев, пытаясь согреть кисти рук дыханием, - Даню надо посмотреть - не сильно промок?
Мальчик промок не сильно - от падающей сверху воды Денис его все-таки закрыл, но ботинки были полны воды, и штаны до самых ягодиц мокры - хоть выжми. Бывший доктор почувствовал себя в своей стихии - спасать и защищать, и через минуту все трое уже были наверху. Солнце стояло еще довольно высоко и ощутимо припекало, а ветер очень кстати утих. Оба взрослых действовали согласно и почти не обмениваясь словами, как будто пару лет проработали в одной бригаде на "скорой". Санитаев, стоя босыми ногами на нагретом асфальте, интенсивно разминал и растирал Данькины ступни и голени - ноги мальчика изрядно озябли, но под опытными руками мужчины приобретали здоровый розовый цвет. От промокшей ветровки под солнцем валил пар, лицо Дениса порозовело, и от ледяного озноба не осталось и следа.
Маша занималась носками и обувью обоих купальщиков. Вылив воду из ботинок, она достала из рюкзачка пачку гигиенических салфеток и с их помощью, как могла, осушала обувь изнутри. Тщательно отжатые носки лежали на гранитном парапете, паря под солнцем, как сухой лед. Данька сидел мокрой задницей на нагретом граните и блаженно улыбался, щурясь на солнце, как довольный кот.
Минут через десять реанимационные мероприятия закончились. Оба пострадавших и Маша находились в состоянии удовлетворительном настолько, что вновь обрели способность думать о еде.
- Не поможет ли очаровательная аборигенка одинокому иногороднему мужчине советом - где тут можно перекусить?, - обратился Денис к девушке, прыгая на одной ноге и надевая на другую влажный прохладный носок.
- А чего хочет от этой жизни благородный дон? - насмешливо ответила вопросом она, завязывая шнурок на Данькином ботинке, - и, кстати - с кем имею честь?
- Прости великодушно, алмазная донна! - церемонно раскланялся, смешно балансируя на одной ноге, Санитаев, - меня зовут Денис.
- О господи! Денис? Еще один! - притворно заохала Маша, закатив глаза, - что-то в последнее время это имя меня буквально преследует! И в сети, и в реале...
- Ну... это знак, наверное? - предположил доктор, улыбаясь, - так как насчет перекусить?
Тут Данька, который, уже обутый, нетерпеливо переминался с ноги на ногу во влажных ботинках, снова проявил себя:
- А пойдем с нами в "Штолле"! - звонко выкрикнул он, и вызвал тем самым очередной фирменный Машин взгляд, способный воспламенить Неву в разгар сезона дождей. 
- Как? "Штолле"? - спросил Денис, обращаясь к мальчику, - а что это за зверь, Даниил... простите, не знаю вашего отчества?
- Романович! - ответил тот, розовея от гордости - такое обращение взрослого человека неимоверно льстил ребенку.
- Да, спасибо, Даниил Романович. Итак, мы говорили о "Штолле". Чем же знаменито это, несомненно, выдающееся место?
Маша наблюдала за их беседой со смешанным чувством - ей было немного смешно и забавно наблюдать, как ее сын пытается примерить на себя манеру общения взрослых, слегка тревожно из-за того, что ситуация не находилась под ее полным контролем, и, вместе с тем, крепло ощущение какой-то спокойной радости. Незнакомый мужчина, так смешно и неловко свалившийся на ее глазах в Неву всего полчаса назад, казался удивительно уместным здесь и сейчас. Данька же взахлеб заливался соловьем, расписывая пироги и пельмени от знаменитого питерского заведения. Речь его была весьма грамотной для восьмилетнего мальчика, он с легкостью использовал сложноподчиненные конструкции, и Санитаев слушал его с неподдельным интересом.
- Так, ну все! Соловья баснями не кормят!, - воспользовалась Маша паузой в рассказе сына, чтобы направить ситуацию в конструктивное русло, - "Штолле" - Так "Штолле". Ты с нами? - обратилась она к доктору.
- Без малейшего сомнения, о Мари! Твой сын так вкусно рассказывал, что я чуть не захлебнулся слюной. Боюсь, что съем там сегодня все пироги!
Данька довольно улыбнулся, явив граду и миру ряд жемчужно-белых зубов, а Веточкина решительно перехватила инициативу.
- Вот и славно!, - произнесла она, беря Санитаева под руку, - нам - туда!
И через минуту все трое уже шагали к остановке маршруток, что недалеко от ростральных колонн. Данька скакал вприпрыжку впереди, во весь голос напевая какую-то песенку.

7.

"Штолле" оказалось совсем небольшим заведением, зато прямо на Невском проспекте, в двух шагах от Дворцовой площади. Наши герои ввалились туда живописной и немного шумной группой. Главным источником шума был, понятное дело, Даня - он совершенно не знал покоя, ни на секунду не останавливался и все время что-то говорил или напевал. Санитаев, окончательно согревшись в автобусе, развлекал Машу старыми байками о медведях на улицах сибирских городов и о самих городах, заросших непроходимой вековой тайгой. Тайга состояла, по большей части, из развесистой клюквы. Оба они - и старый, и малый - говорили наперебой, звонко смеялись и, казалось, соперничали за Машино внимание. Та молча улыбалась, слушая Санитаевские россказни, и держала сына за руку, сжимая ее чуть сильнее, когда его совсем уж заносило. Таким порядком наша компания и пришла в ресторан, на удивление малолюдный для этого времени дня.
Встретили их радушно, как старых завсегдатаев, что очень удивило доктора, привыкшего к куда более суровым нравам сибирского общепита. Нашлась возможность высушить обувь и куртки, и полный чайник обжигающего черного чая прилетел на столик в момент. Денис, стараясь не обращать внимание на урчание в животе, изучал меню, удивляясь весьма гуманным для такого места ценам.
- Закажи себе пельменей, - предложила Маша, принимая из рук официанта дымящуюся тарелку с супчиком. Тот распространял такой аромат, что, казалось, даже прохожие на Невском замедляли шаг, поводили носами и облизывались.
- Да что ты говоришь!, - поднял правую бровь Санитаев, не отрываясь от текста - он пытался сделать мучительно трудный выбор между пирогом с мясом и пирогом с кроликом, - это ты коренного сибиряка хочешь удивить питерскими пельменями?
- Да-да-да, я уже в курсе, что в Новосибирске все самое большое и лучшее!, - с елейной улыбкой парировала девушка, насмешливо глядя на доктора поверх чашки с чаем, и звук ее голоса зазвучал в его ушах хрустальным колокольчиком. Девушка явно нравилась Денису, но он не желал подавать виду до поры, храня на лице, как ему казалось, непроницаемо-безразличное выражение. Впрочем, в покер Санитаев явно не играл, и Маша легко читала все его эмоции.
Между тем классическое блюдо сибирской кухни принесли - голодный Данька размахнулся на двойную порцию, и при виде ее доктор удивленно присвистнул - таким количеством пельменей легко можно было накормить пару-тройку оголодавших в тайге лесорубов.
Данька издал хищный урчащий звук и принялся расправляться с огромным пельменем, как таежный медведь расправляется с тайменем на берегу быстрой горной реки. Санитаев глубоко вдохнул божественный аромат, сглотнул слюну и заказал себе пирог с кроликом.

В следующие десять минут разговоры за столом стихли - вся честная компания вдумчиво воздавала должное угощению от "Штолле". Санитаев в несколько укусов схомякал изрядный кусок пирога, оказавшегося на удивление вкусным, и теперь прихлебывал горячий чай, размышляя, чем бы еще потешить утробу. Маша аккуратно доела куриный супчик и отщипывала маленькие кусочки от песочного печенья, растягивая удовольствие и смакуя нежный вкус. Данька, как и предполагалось, своей порции не осилил - четыре пельменя остались на тарелке. Мальчишка отвалился от стола, с шумом выдохнул: - Уфф... не могу больше!, - и присосался к фужеру с клюквенным морсом.
- Ну и ну!, - воскликнул доктор, потянувшись за зубочисткой, - Ну кто бы мог подумать! Общепит - и такая вкуснотень, да еще и за разумные деньги! У нас, да в центре города, за такой обед без штанов останешься.
Живое Машино воображение мгновенно слепило картинку, на которой несчастный Санитаев выходил под проливной дождь в темноту и ветер, одетый в одни синие в цветочек семейники, и девушка хихикнула про себя. Картинка выглядела совершенно феерически.
- Ха! Это ты еще нашей шавермы не пробовал, - с гордостью ответила она Денису, - Да вот хоть пельмешков питерских отведай!, - указала она на Данькину тарелку.
- Ну, что же, давай отведаем, - ответил доктор и потянулся вилкой к тарелке. Один из пельмешков моментально оказался у него во рту, чтобы тут же взорваться на языке фонтаном еще горячего сока. Санитаев вдруг ощутил себя в шкуре буфетчика из "Варьете", персонажа бессмертного романа. Это, если помните, тот самый, которому для усвоения понятия "свежесть" потребовалась помощь потусторонних сил.
Маша с удовольствием наблюдала смену эмоций на Санитаевском лице - Денис явно был сбит с толку, и, вместе с тем, испытывал настоящее блаженство.
- М-м-м..., - промычал он, закатив глаза, и отправил в рот следующий пельмень.
- Надо думать, в переводе с новосибирского это означает: "Черт побери, стоило проехать через всю страну, чтобы наконец-то попробовать настоящих пельменей! Я поражен до глубины души, и никогда больше не стану упорствовать в ереси, будто настоящая сибирская еда бывает только в Сибири"?, - спросила девушка с совершенно невинным видом. Впрочем, в глазах ее плясали озорные бесенята, и Санитаев тайком, как ему казалось, любовался своей собеседницей. От Веточкиной, само собой, взгляд мужчины не укрылся, и она ощутила, как мочки ушей наливаются жаром. Маша чувствовала, что нравится Денису, и не сказать, чтобы это чувство было ей неприятно.
Данька, вдохновленный Санитаевским примером, утащил у того из-под носа последний пельмень и с наслаждением его сжевал, откинувшись на спинку кресла и расплывшись в блаженной улыбке.
- Ну, не знаю, как насчет остальной сибирской кухни, но пельмени в Питере совершенно фантастические!
- Да ладно, расслабься. В Питере понаехавших уже больше, чем местных, а уж сибирякам здесь - как медом мазано, так что наверняка у них шеф - откуда-нибудь из ваших краев, - примирительно произнесла Маша, старательно делая вид, будто не замечает, как Данька хрустит песочным печеньем, тайком стянутым с ее блюдца.
- Ну, не знаю, как насчет меда, - отвечал Денис, скептически осматривая свою многострадальную ветровку, снятую с батареи, - Но с водой в Ленинграде все в порядке. Эк меня Нептун почествовал - спасибо, хоть лягушек в карманы не напихал!
- Да ладно, не расстраивайся! Не каждому так везет - в первый же день в Неве крещение получить.
- Ну нихрена же себе у вас тут... баптистерий для атеистов!, - в притворном возмущении воскликнул Санитаев, воздев очи горе, - я же теперь до самого дома болотцем буду благоухать! И так никакой личной жизни, так еще и амбре такое... кто ж меня полюбит-то? Горько мне! Горько!, - подражая другому известному персонажу знаменитого романа, заныл доктор, но выражение его лица настолько диссонировало с речами, что с ним можно было пить чай вприглядку - он был бы сладким.
- А что такое бап-ти-сте-рий?, - звонким колокольчиком встрял в разговор Данька, кардинально свернув с темы Санитаевской личной жизни, и бывший врач стал рассказывать мальчику про обряды инициации у христиан, не забыв упомянуть и о том, что Русь крестили еще и огнем - в бога Санитаев не верил и попов не любил. Впрочем, в теме доктор ориентировался неплохо, и Веточкины с интересом выслушали забавную историю про то, как Денис ездил в Израиль, посетил баптистерий на Иордане и был там укушен бобром. Приврать, рассказывая истории, он любил и умел, и Маша с удовольствием слушала его вдохновенные россказни.
- А вот еще был случай, - начал новую байку Санитаев, всем своим видом суля историю, достойную пера Распе. - Поехал я как-то в Таиланд, и потащил меня черт погружаться с аквалангом. В жизни же надо попробовать все? Так представь себе - на рифе уколол бедро морским ёжиком!
- Ух ты! Ужас! Больно, поди?, - заботливо спросила Маша, отбирая у Даньки четвертый кусок печенья.
- Да больно-то - это ладно... Терпимо. Но кто же знал, что эти сволочи так размножаются?
- В смысле?, - удивленно вскинула бровь Мария, - как это "так"?
- Ну, как-как..., - Дениса несло, как сына турецко-подданного, - обыкновенно. Кино "Чужие" видела? Ну, вот и ёжики так же. Вылезают по пять-шесть штук за ночь, мелкие такие... колются, заразы... и шустрые - замучаешься из постели вытряхивать!
Звонкий и заливистый Машин хохот был ему и ответом, и наградой за байку. Маша смеялась так заразительно и вкусно, что, глядя на нее, расхохотался и Данька, хотя Санитаевский рассказ понял не вполне.
- Ну, и силе-ен же ты врать!, - отсмеявшись, с уважением протянула девушка, вытирая слезы, - ведь почти поверила! Спасибо, повеселил!
- Да ладно, это разве "врать"? Так, приукрасил чуть-чуть... для вкуса и запаха. А некоторые, между прочим, верят!
- Че-е-го?, - удивились, кажется, даже Машины уши, - кто-то способен поверить в такую байку?
- Ага!, - ехидно усмехнулся Санитаев, - две тетки лет по сорок. Из Ленинграда, кстати..., - подпустил елея в голос он.
- Ой-ой-ой, подумаешь!, - ни секунды не размышляя, парировала Веточкина, - я уже говорила - здесь приезжих больше, чем коренных. Они могли и из твоего разлюбезного Новосибирска понаехать!
- Все, все! Сдаюсь на милость - уела!, - смеясь, вскинул руки вверх Денис, - а ты - штучка еще та! Небось отмазкам про помаду на воротнике - типа, в автобусе прислонились - ни в жисть не поверишь?
- Забавный ты!, - с интересом посмотрела прямо на Санитаева девушка, и доктор окончательно перестал жалеть о том, что ему пришлось принять крещение в невских водах.
- А я хочу писать!, - громко прошептал Даня, и Денис, вздохнув, поднялся из-за стола.
- Пошли уже, горе луковое! Хоть здесь, надеюсь, креститься не придется, - и мужчины направились к неприметной двери со всем известной картинкой в дальнем углу заведения. Маша улыбнулась им вслед и стала собирать вещи - пора было уходить. Вечерело, и питерское небо затянули привычные, плачущие мелким дождиком тучи.

8.

- Да что же у вас тут делается-то, а? Сверху вода, снизу - тоже вода... она со всех сторон!, - ворчал Санитаев, тщетно пытаясь выбирать хоть сколько-нибудь сухие участки на своем пути. По широкому, как взлетная полоса, тротуару Невского проспекта катился поток воды, не оставляя прохожим ни одного шанса сохранить ноги сухими. На небесах, казалось, произошла коммунальная катастрофа, и Ленинград поливало настоящим тропическим ливнем, под какие Денису доводилось попадать в Таиланде, только очень холодным. Через десять минут после ухода из "Штолле" доктору казалось, что он и вовсе не вылезал из Невы - одежда и обувь промокли насквозь.
Между тем питерская толпа как будто и не замечала природного катаклизма - неся на себе яркую россыпь разноцветных зонтов, она была подобна широкой реке, что несет на себе россыпь пеструю радугу осенних листьев. Эта человеческая река неторопливо текла по улице, мелкими ручейками вливаясь в кофейни, кондитерские и книжные магазины, изобилием коих, как известно, знаменит Невский проспект.
- Это Питер, бейби!, - усмехнулась Маша в ответ, - ты бы еще в пляжных шлепанцах приехал!
Действительно, тряпичные кроссовки Санитаева подходили для такого климата, как солист балета для службы в морском спецназе. Веточкины же, казалось, словно из дождя и вылепились - никакого вреда им он не приносил.
- Это точно! Как говорят в Сибири - нет плохой погоды, а есть плохая одежда, - улыбнулся Денис слегка онемевшими от холода губами, - сибиряк - не тот, кто не мерзнет, а тот, кто тепло одет.
Машина плотная кожаная куртка с капюшоном, казалось, совсем не пропускала воду - она стекала с нее, как с гусиных перьев, а Данькины ботинки с высокой шнуровкой позволяли ему спокойно стоять в глубокой луже, не замечая ее. В луже он и остановился, привлеченный ярко-белым рекламным объявлением на асфальте - одним из тех, которыми густо исписаны все пригодные для этого поверхности в городе.
- Незабываемый досуг!, - прочитал он, - Мама, а что это за "досуг" такой? И при чем тут кролик?, - поднял на мать удивленные глаза мальчик.
Стилизованное изображение логотипа "Плейбоя" в виде кролика с задорно торчащими ушками украшало каждое второе объявление, в том числе и то, что привлекло внимание Дани. Вопрос потомка застал Марию врасплох, и она, заливаясь краской, бросила умоляюще-выжидательный взгляд на Санитаева. Доктор реагировал мгновенно.
- Ну, Даниил Романович, что Вы, в самом деле! Досуг, как известно - это свободное время. И как, по Вашему, могут предложить провести свободное время в самом центре культурной столицы России? Несомненно, это экскурсии по городу, походы в музеи... Кунсткамера там... Эрмитаж... что еще? Театры, выставки, концерты... Похоже, эти объявления дают искусствоведы, экскурсоводы... да просто люди, хорошо знающие и любящие родной город!
Благодарный взгляд девушки был наградой за находчивость, но Данька не унимался: - А кролик? При чем он тут?
- Ну, Даниил, это же элементарно!, - рассмеялся Денис, - ты же помнишь, что я заказывал в "Штолле"? Правильно - пирог с кроликом. Он был очень вкусным, поэтому не удивительно, что его, как достопримечательность города, включили в программу экскурсий. Ну, и как это покажешь? Не пирог же рисовать... вот кролика и изобразили!
Трудно сказать, поверил ли мальчик доктору до конца, но, по крайней мере, интерес к подобным объявлениям утратил, и наша дружная компания продолжала свой путь в сторону Гостиного двора. Дождик внезапно прекратился, свежий ветер с Невы разогнал тучи и с залихватским свистом резвился в подворотнях и тесных дворах-колодцах. Вечерело, но было еще довольно светло, и пряничные купола Спаса на Крови ярким мазком выделялись на фоне бледно-закатного северного неба, подсвеченные заходящим Солнцем.
- А вот, кстати, насчет искусствоведов и экскурсоводов, - обратился Санитаев к Маше, - это ведь Спас на Крови? Во-о-н там?, - и показал рукой туда, где под закатным Солнцем переливались и играли чистыми яркими красками сказочные маковки знаменитого храма.
- Вах! Шаман, да!, - восхитилась в ответ девушка, - а-а-ткуда знаишь, слющий?, - смешно изобразила она восточный акцент.
- Вай, пэри, бубна стучал, мухомор кющал - так узнал, да!, - в лад Маше отвечал доктор, и оба рассмеялись.
- Ну, и зачем тебе, с такими-то познаниями, еще искусствоведы с экскурсоводами понадобились? Ты эдак, глядишь, сам можешь туристам мозги пудрить, - отсмеявшись, спросила Веточкина.
- Издеваешься!, - констатировал Денис, - а мне, между прочим, надо за два дня весь Ленинград осмотреть. Да еще и куда-нибудь типа Кронштадта сползать. Вот мне бы как раз гид хороший и не помешал, - и Санитаев с надеждой посмотрел на Машу.
- Че-е-его? За два дня - весь Питер!?, - от возмущение лицо девушки залилось чудесным румянцем, и доктор вновь залюбовался ею, - да за два дня... Нет, вы только подумайте! Каков наглец, а? Да за два дня ты и центр города-то не обойдешь! А Эрмитаж? А Русский музей? Да на любой из них недели... да что недели - месяца не хватит!
- Ага, ага! Наслышан, - усмехнулся Денис, - в коридорах Эрмитажа, говорят, до сих пор призраки заблудившихся туристов народ пугают. - А кстати - ты сама, случайно, к миру прекрасного не причастна ли? Уж очень ты правдиво возмутилась?
- А моя мама - искусствовед!, - звонким колокольчиком прозвенел Данькин голос. Маша крепче сжала его руку и наградила отпрыска своим фирменным взглядом.
- Йес! Я угадал! Я так и думал!, - от радости Санитаев, казалось, готов был пуститься в пляс, - Русский музей? Эрмитаж?
- Ага... на заводе я работаю!, - смущаясь, ответила Веточкина.
- Да ладно! На заводе? Слесарем, не иначе!, - развеселился доктор, - вот это да! Понимаю - культурная столица! Если у вас слесаря такие - какие же у вас библиотекари?
- Почему слесарем?, - удивленно вскинула взгляд на него девушка.
- Ах, простите, мадемуазель!, - продолжал дурачиться Денис, отвешивая куртуазный поклон, - да как я мог даже подумать такое! Бригадиром - и никак не меньше!
Веселье доктора было вызвано диссонансом между понятиями "искусствовед" и "завод", и уж совершенно не вязался образ мрачного, грохочущего железом и наполненного запахами смазки и окалины цеха с Машиным образом интеллигентной петербурженки в далеко не первом поколении.
- Между прочим, ничего смешного!, - строгим голосом ответила Веточкина, но в глазах ее опять заплясали озорные чертенята, - заводы - они разные бывают!
- Прости, пожалуйста!, - посерьезнел Санитаев, - не хотел тебя задеть. - А все-таки - что за завод? Интересно же!
Доктор имел вид несколько пристыженный и настолько забавный, что Маша не выдержала - рассмеялась.
- Смешной ты, ей-богу!, - ответил она, - а вот не скажу! Сам догадаешься - нет ничего невозможного для человека с интеллектом.
- Ладно!, - принял вызов Денис, - дай срок - догадаюсь! Ну, так как насчет знакомства с городом за день - у меня все равно больше нету?
- Ну, что с вами, понаехавшими, делать?, - вздохнула девушка, смеясь одними глазами, - не оставлять же во тьме невежества! Завтра я свободна - покажу тебе, что успею. Ты где, кстати, остановился?
- Да так... В хостеле одном...в районе Гражданского, - ответил доктор, - очень, кстати, симпатичный район - мне понравился.
- Да что ты говоришь! А я и не знала!, - улыбнулась Маша, беря Санитаева под руку, - пойдем уже, проводим тебя до хостела.
И все трое зашагали к метро "Невский проспект", беззаботно болтая ни о чем. Маша вспомнила, как однажды пришлось останавливаться на съемной квартире в Барселоне, а Денис - о жизни в кондоминимуме в Паттайе. Данька, как обычно, намурлыкивал какую-то песенку. Так, за сравнительным анализом съемных клоповников в разных городах, они подошли к мосту через канал Грибоедова. Вдруг Санитаев замедлил шаг и, казалось, насторожился - навстречу им двигалась странная человеческая фигура, чей пол и возраст сразу было не определить.
Ничего особенно страшного в этой фигуре не было, но Данька на всякий случай переместился за спину доктора. Немилосердно скрипя разболтанными колесами старой детской коляски, которую она толкала перед собой, прямо на Санитаева шла необъятных размеров старуха. Выбившиеся из-под ветхого капора нечесаные седые кудри и длинный крючковатый нос делали ее похожей на ведьму с иллюстрации к сказкам братьев Гримм. Один глаз был плотно зажмурен, другой сверкал в мягких предвечерних сумерках, будто подсвеченный изнутри безумным пламенем. Одета она была в такое немыслимое рванье, что было удивительно, как эти тряпки с нее просто не свалятся. Коляска была заполнена каким-то хламом, в куче которого выделялся голый пупс с одним глазом и одной рукой. Губы старухи непрерывно шевелились, словно она читала какую-то нескончаемую молитву, задавая себе ритм стуком деревянной палки, на которую опиралась при ходьбе.
Никакой угрозы городская сумасшедшая не представляла, но Денис все-таки предпочел посторониться и отошел на шаг в сторону, крепко держа за руку мальчишку. Маша смотрела на приближающуюся старуху со смесью любопытства и отвращения. Она на всякий случай тоже отодвинулась за спину Санитаева, и теперь выглядывала из-за его плеча, как любознательный котенок.
Старуха поравнялась с нашей троицей и внезапно остановилась, как будто налетев на невидимую преграду. Она медленно повернулась всем корпусом и вдруг открыла свой второй, дотоле зажмуренный глаз. Теперь оба глаза ее в упор смотрели на Дениса, как будто стараясь просветить того насквозь, подобно рентгеновским лучам. Санитаев не испугался - сумасшедших всех мастей он повидал на своем веку немало, и взгляд умалишенной встретил, спокойно и твердо глядя прямо ей в переносицу.
Игра в гляделки продолжалась недолго, всего несколько секунд, потом диковинная старуха погасила свой сверлящий взор, снова зажмурив один глаз, и рассмеялась басовитым раскатистым смешком.
- Сказано: -"И покорится вертоград Петров крещеному в купели сей, и возрадуется дочь человеческая !", - нараспев, скрипучим голосом прокаркала она обычную для сумасшедших ахинею и вдруг протянула Санитаеву раскрытую ладонь. Ладонь была неожиданно чистой, и вообще вся загадочная старуха была на удивление опрятна. Одежда, хоть и готова была рассыпаться от ветхости, была стиранной и аккуратно заштопанной во многих местах. Выбивающиеся из-под капора волосы не свалялись в колтуны и явно дружили с водой и мылом, и вокруг их владелицы не клубился тошнотворный смрад давно не мытого тела, как это чаще всего бывает у душевнобольных бродяг. А на протянутой к доктору ладони вдруг, казалось, сама собой возникла маленькая желтая фигурка - как из воздуха слепилась. Денис потряс головой, зажмурившись, и не колеблясь принял от странной старухи предлагаемый дар. Эта статуэтка изображала толстого рыжего кота, расплывшегося в блаженной улыбке - еще бы, ведь в лапах котяра держал огромную, почти с себя самого размером серебристую рыбину. Фигурка была гладкой и удивительно теплой, и предзакатное Солнце веселыми бликами маслянисто играло на ее круглых боках. Доктор сунул кота в карман ветровки и поднял на дарительницу вопрошающий взгляд, но та уже потеряла к нему и его спутникам всякий интерес - повернулась и зашагала шаркающей старческой походкой в сторону Дворцовой площади, бормоча под нос лишь ей понятную бесконечную молитву и отбивая странный ритм деревянной клюкой. Через минуту скрип колес ее колымаги затих, и сама ее фигура исчезла из виду, будто и не было ее вовсе.
Но странная встреча все-таки была - кот из кармана куртки никуда не делся, и таять в воздухе явно не собирался. Санитаев достал его, и все трое стали с удивлением разглядывать статуэтку.
- Ну надо же!, - несколько озадаченно воскликнул доктор, поворачивая кота так и эдак, - ну и город у вас! Прямо таки не колыбель трех революций, а Иерусалим какой-то - на улице плюнь - в пророка попадешь!
- Это Питер, бейби!, - с улыбкой глядя на статуэтку, пожала плечами Маша, - здесь таких много. Видать, приглянулся ты городу - принял он тебя.
- Ага, принял!, - проворчал Санитаев в ответ, - промочил до костей да забыл высушить. Впрочем, выражение его физиономии с ворчливым тоном не сопрягалось совершенно. Город мягко и бережно взял Дениса за самое сердце своими нежными теплыми ладонями, и только что произошедшую встречу он, как и Маша, расценивал, как добрый знак.
- Люблю кошек, - сказал доктор, пряча фигурку кота в карман, - вот только свою завести пока - никак. Ладно, пора уже и в сторону дома выдвигаться.
- Ага, пора. Как добираться-то - знаешь?, - ответила девушка, беря Даньку за руку.
- Что за вопрос!, - залихватски подбоченился Санитаев, гордо задрав нос, - да я - лучший в мире ориентировщик в незнакомых городах!
- Заяц ты и хвастунишка, вот!, - рассмеялась Маша, - ладно, пойдемте уже.
И через пять минут вся троица входила в вестибюль метро "Невский проспект". Солнце, уже предзакатное, посылало им в спину свои прощальные лучи.

9.

- Скажи, пожалуйста - как тебе Питер? Ты здесь недавно - свежим глазом смотришь, - спросила Маша доктора, слегка повысив голос, чтобы перекрыть шум. Она стояла на ступеньку выше, их лица были примерно на одном уровне, и длиннейший эскалатор станции "Гражданский проспект" волок нашу троицу наверх, как глубоководный трал тянет на поверхность диковинных придонных рыб. Данька на всякий случай держал за руки обоих взрослых и с любопытством слушал, о чем они болтают.
- Знаешь, для меня город - любой абсолютно - это, прежде всего, не камни, а люди. Так вот - в Москве, например, мне разглядывать уличную толпу не интересно. Москвичи похожи на новосибирцев, как братья, и темп жизни, скорость движения в Москве - такие же, как у нас. Словно и не уезжал никуда, только поезда в метро длиннее. А вот в Ленинграде... люди другие. Выражение лиц, манера двигаться... не знаю... не могу сформулировать точно, но другие. И опасности в толпе я здесь не чувствую - аура города, видать, способствует. А еще, - ехидно усмехнулся Денис, - тормозные вы, товарищи ленинградцы. Особенно на переходах через улицы заметно - проспекты-то у вас широченные, а поток пешеходов, как по мне - еле ползет. И по эскалатору никто пешком не поднимается.
- Ну, скажешь тоже! По нашим эскалаторам так набегаться можно - ноги носить не сможешь. Это же тебе не Новосибирск какой, - вернула ехидную усмешку девушка, - у вас, я слыхала, просто лестницы вместо эскалаторов. А тут глубоко.
- Точно-точно!, - елейным голоском отозвался Санитаев, - лестницы. Деревянные такие, из жердей неструганых. И каждую медведь держит.
- Бездуховность ты, однако!, - еще более сладким голосом, в тон отвечала Маша, - все знают, что медведи не в метро с лестницами, а на улицах с самоварами и балалайками...
- Отнимают водку у пионеров!, - синхронно, в один голос закончили оба и расхохотались.
- Ты откуда про пионеров с водкой знаешь?, - спросил доктор, отсмеявшись.
- Да так... на форуме одном тусуюсь. Он мужской, вообще-то... военные отставные там, менты...интересные дядьки, тебе бы там понравилось. Ну, так вот это - тамошний мем.
- Хм... а что за форум? Почему не знаю?
- А что, у вас в тайге уже интернет появился?, - ехидно прищурилась Веточкина, сходя с эскалатора.
- А то!, - важно надул щеки в ответ Денис, - на каждой телеграфной станции есть. По талонам, правда, но это не беда. Мы эти талоны на сушеную ежатину вымениваем - ёжиков в тайге мно-о-о-го!, - едва сдерживая смех, ответил он. Озорные чертята в его глазах, казалось, были родными братьями тех, что плясали в глазах у девушки.
- Дядя Денис, а ёжики вкусные?, - спросил Данька, чем вызвал очередной взрыв хохота у обоих взрослых, не выдержал и засмеялся в голос сам.
Так, весело балагуря, вся троица вынырнула из стеклянной банки вестибюля станции в маслянисто-влажные, пахнущие бензином, дождем и свежими булочками сумерки проспекта Просвещения. Солнце уже ушло на покой, утомившись освещать необъятный город, и низкие тучи привычно заволокли серенькое небо, щедро осыпая прохожих мелко просеянной водяной пылью.
- Ну и климат у вас, ей-богу!, - поежился Санитаев, до подбородка застегивая уже в который раз за день намокающую ветровку, - б-р-р-р... как в Сибири, право-слово!
- Это ты у нас еще зимой не бывал!, - ответила Маша, поправляя на Даньке капюшон.
- Даже представить себе боюсь! Я же человек южный, зимы не видел никогда! Подумаешь - минус сорок два с половиной месяца подряд. А вот в Питере - да-а, зима!, - усмехнулся доктор в ответ, пряча в карманы озябшие руки. Помогало плохо - куртка была сырой насквозь.
- Ужас!, - широко раскрыла удивленные глаза девушка, - неужели минус сорок? Как таким воздухом дышать-то? Небось, занятия в школе отменяют?
- Ага, отменяют. А школяриусы целыми днями на улице в хоккей гоняют, - с гордостью отвечал Денис, ежась под пронзительным сырым ветром, что дул сейчас прямо в лицо.
- Ну, а в Питере ты и в минус двадцать в хоккей на улице не погоняешь - гонялка отмерзнет. Сыро у нас, знаешь ли... море рядом.
- Ага, заметил. Одежда - дай бог, чтобы хоть к завтрашнему вечеру просохла.
- Слушай, а есть, где сушить?, - спросила Маша, с тревогой глядя на доктора, - простудиться тут - как два байта переслать.
- А черт его знает, - озадаченно почесал в затылке Санитаев, - в хостеле должно что-то быть, но я еще не спрашивал.
- Вот, кстати... что за хостел-то?
Наша троица уже прошла около полукилометра, миновав сияющую елочными огнями громадину супермаркета "О"Кей", и свернула налево.
- Да хостел, как хостел... "Кот Матроскин" называется...дыра дырой, но переночевать можно.
- Ка-а-к? "Кот Матроскин"? Да что же это такое!, - неизвестно к кому обратилась с вопросом девушка, всплеснув руками от удивления, - так он же в моей парадной, этажом ниже!
- Ага, в парадной, - усмехнулся Денис, - архитектурный стиль "баракко", ранний Репрессанс и поздний Реабилитанс. Смешные вы, ленинградцы... вся страна говорит "подъезд", а у вас - парадная.
- И пусть говорит!, - поджала губы Веточкина, - а мы - культурная столица! Кстати, я бы чайку горяченького выпила. Что скажете, мужчины?, - обратилась сразу к обоим она.
- Знаешь, я бы кофейку предпочел, - ответил доктор, - но, наверное, поздно уже?
- И я! И я тоже кофейку!, - затеребил мать за рукав мальчишка, смешно подпрыгивая на месте, - дядя Денис, ты его варить умеешь?
Кофе Санитаев любил с детства и варил его неплохо, но хвастаться не стал - ответил уклончиво:
- Пока никто не жаловался. Попробуешь - скажешь.
- Ну, если ты нам его сваришь - с меня булочки!, - улыбнулась Маша, - пойдемте уже - холодно. Считай, что на кофе ты приглашен!
- К нему бы еще коньячку граммов сорок!, - мечтательно закатил глаза доктор, - чисто для сугреву...
- Ладно, посмотрим. Найдем что-нибудь, - успокоила его девушка, мягко беря под руку.
И все трое быстрым шагом направились к длинной панельной пятиэтажке, плоской и серой, своими ярко освещенными окнами напоминающей сейчас шикарный океанский пароход. Данька вприпрыжку скакал на шаг впереди взрослых, что-то мурлыча себе под нос.

10.

- Ну, заходи - гостем будешь!, - обратилась Маша к Санитаеву, войдя в прихожую, - только не пугайся, пожалуйста - у меня тут не Эрмитаж, увы!
- Ты знаешь, я, вообще-то, не в Версале вырос, - ответил тот, входя за нею следом, и с наслаждением сбросил промокшие насквозь кроссовки. Девушка включила свет, и Денис стал с любопытством оглядываться по сторонам. - "Вот, представилась возможность понаблюдать питерцев в естественной среде обитания", - думал он, удивленно разглядывая огромный, занимающий добрую треть гостиной и явно старинный буфет темного дерева.
- Начало двадцатого века?, - спросил вслух, поглаживая теплую, немного шероховатую поверхность буфетной полки.
- Середина девятнадцатого, вряд ли позже, - отвечала Веточкина, помогая сыну снять так же изрядно нахлебавшиеся воды ботинки.
- Ух ты!, - восхищенно присвистнул доктор, - антиквариат! Сумасшедших денег, небось, стоит? А говоришь - не Эрмитаж...
- Льстец!, - усмехнулась Маша, - как, впрочем, и все мужчины. Ладно, кухня - вон там, кофе в шкафчике, плиту найдешь. Пойду переоденусь, - и с этими словами удалилась в комнату, бросив Санитаеву на прощание такой взгляд, что тому мгновенно стало жарко.
- Пойдем, дядьДенис - я покажу!, - схватил его за руку Данька, и оба очутились в тесной, но удивительно уютной кухне, добрую половину которой занимали холодильник и знаменитый ленинградский пенал.
Квартира Веточкиных, действительно, мало напоминала строгие и роскошные дворцовые интерьеры. Не помешал бы ей хороший ремонт, да и кухонную мебель не вредно было бы обновить, но - удивительное дело - с первых же минут доктор почувствовал себя в ней замечательно. Это ощущение сам для себя он определил, как чувство уместности здесь и сейчас. И вправду - нужная посуда находилась сама собой, хотя видел эту кухню Санитаев впервые, и с газовой плитой удалось подружиться очень быстро. Где находятся кофе и сахар - показал Данька, а джезва прыгнула в руку сама. Вдвоем они споро навели порядок, сполоснув и убрав лишнюю посуду, мальчишка притащил из гостиной еще один стул, а Денис, ознакомившись с разнообразным внутренним миром Машиного холодильника, нарезал ломтиками колбасу и сыр - они получились не очень ровными, но доктор и не претендовал на лавры лучшего сервировщика столов. Так что, когда Маша в пушистом и теплом домашнем халате появилась на кухне, ее встретил на скорую руку, по мужски накрытый стол, и соблазнительный аромат кофе, заполнивший, казалось, всю квартиру.
- "Нет, но каков нахал!", - подумала она, глядя на Санитаева, - "хозяйничает, как у себя дома! Даже разрешения не спросил... медведь-бурбон-монстр!" Правда, никакого возмущения девушка не чувствовала, скорее, подобное самоуправство доктора пришлось ей по нраву. Будучи самостоятельной с самых юных лет, она уважала это качество и у других людей.
- Ну, кулинары, чем потчевать будете?, - спросила Маша, опускаясь на старенький, жалобно скрипнувший под ней стул.
- Чем дом богат хозяйский!, - ответил доктор, снимая с огня джезву, - тебе сахара одну или две?
- Две, если можно, - ответила девушка, откидываясь на спинку стула и с наслаждением вытягивая уставшие за день ноги под столом. Санитаев разлил по чашкам дымящийся напиток и опустился на принесенный Данькой стул. Только сейчас доктор почувствовал, насколько он вымотан - все-таки скакать по городу после перелета, когда тебе уже далеко не двадцать лет - тяжеловато. Он выгнул спину и с наслаждением потянулся, свесив кисти рук почти до пола. В этот момент в руку ему ткнулось что-то мокрое и холодное. Денис посмотрел вниз - на полу возле него сидел огромный рыжий кот, упитанный и гладкий, и внимательно глядел прямо ему в глаза.
- Вот это да!, - восхитился Санитаев, протягивая руку к животному, - это не с тебя ли, кот прекрасный, делали ту статуэтку?
Действительно, сходство между Машиным котом и фигуркой, подаренной странной старухой, было совершенно несомненным - все трое мгновенно в этом убедились.
- Чудеса!, - только и смогла сказать Маша, вертя подарок в руках и переводя взгляд с него на кота и обратно.
- Ну, вот и хозяйка изваянию нашлась. Пусть у тебя живет, - сказал доктор, почесывая живого кота за ухом.
- Осторожно, дядьДенис! Укусить может!, - с тревогой воскликнул Данька, но кот и не думал кусаться. Он басовито заурчал, как колхозный трактор, выгнул спину, потерся о ногу Санитаева и вдруг прыгнул прямо ему на колени. Потоптался на них немного, улегся, свернувшись калачиком и свесив хвост почти до пола, и замурлыкал на тон громче, блаженно зажмурив глаза.
- Чудеса!, - повторила Веточкина, глядя на своего питомца, который развалился на коленях у доктора, как будто привык на них сидеть с самого нежного возраста, - фантастика! Яшка редко к кому вот так, сразу идет.
- Яшка?, - переспросил доктор, одной рукой гладя мягкую спинку, другой - прихлебывая горячий кофе, - подходящее имечко. Ну, вот теперь у тебя два кота будет, - кивнул он на статуэтку.
- Да ну... Неудобно как-то... тебе же подарили, - смутилась Маша.
- На потолке спать неудобно, - улыбнулся Денис, - бери! Ему тут хорошо будет - я знаю. Где поселишь?
- На полке у компа, - отвечала девушка, улыбаясь в ответ, - спасибо тебе!
На несколько секунд повисло смущенное молчание, нарушаемое лишь котом - он мурлыкал еще громче, и производил впечатление весьма довольного жизнью зверя.
- Ма-а-а-м! А вы с дядей Денисом возьмете меня завтра с собой?, - заканючил Данька. Глаза его слипались - мальчишка очень устал и зверски хотел спать, но мужественно терпел - уж очень хотел послушать разговоры взрослых. Ему позволяли участвовать в них на равных, и ребенок очень этим гордился.
- Ну, куда же мы денемся, Заяц, - потрепала его по волосам Маша, - ты сыт, сынок?
- Ага, - сонным голосом отвечал мальчик, немилосердно натирая глаза, - наелся. Ты мне сказку почитаешь?
- Пойдем уже - спишь на ходу, - поднялась с места Мария, и тут дверной звонок вдруг ожил и залился звонкой трелью на всю прихожую.
- Кого это принесло на ночь глядя?, - недоуменно спросила девушка, собираясь открыть, как вдруг прямо над головой раздался тяжелый удар, словно соседи сверху уронили с потолка чугунную люстру, и кто-то невнятно закричал хрипловатым фальцетом.
- Ого! Соседи у тебя, однако! Пьют?, - осведомился Санитаев, подняв палец к потолку.
- Ага. Так-то они тихие... интеллигентные даже. Не знаю, что там могло случиться...
Нетерпеливый звонок повторился, и доктор, отодвинув Машу, открыл дверь. На пороге стояла, переминаясь с ноги на ногу, неопределенного возраста женщина в застиранном и выцветшем байковом халате примерно шестидесятого размера. Ростом она была чуть ниже Дениса, имела маленькие, основательно заплывшие глазки, бледно-землистый цвет лица и свежий синяк на правой скуле. Мясистые губы ее тряслись от страха, руки, казалось, не находили себе места. Столкнувшись нос к носу с мужчиной, она присела от удивления: - Ой... а ты... а Вы как?...кто?... а Машу можно?
- Что случилось, Дарья Петровна?, - мягко отодвигая доктора, спросила Веточкина, - Петр Иванович опять пьян и дебоширит?
- Да что, ты, Маш, окстись!, - махнула рукой соседка и меленько закрестилась, - что ты, Бога не гневи - не пьет он! Четвертый день уже - ни капли.. а тут что-то буен стал. Боюсь я, Маш...чё делать-то?
- Стоп-стоп, гражданочка, - перехватил инициативу Денис, снова отодвигая девушку, - четвертый день, говорите? А пил до этого сколько?
- Ну, скока...счетовод я ему, ироду, что ли? Неделю... две, может...Да не знаю я!, - вдруг по детски, навзрыд, расплакалась женщина, - на работе же круглый день, как белка в колесе кручусь, а он... только водку жрать и знает. Уж я его и просила, и стыдила..., - всхлипывала она, вытирая крупные слезы грязным платком.
- Понятно. А спать когда перестал?, - деловито осведомился Санитаев. Диагноз, в принципе, был ему уже ясен.
- Ну, скока, - немного успокаиваясь, почесала в затылке соседка, - третья ночь, почитай, сегодня будет. И лежать-то спокойно не может, аспид - встанет и хо-о-дит всю ночь по комнате, бормочет чего-то...а сегодня на меня кидаться начал...вазу разбил... уронил вот что-то, - и слезы из ее глаз хлынули снова.
- Ну, все ясно, - сказал Денис и стал обуваться. Кроссовки еще не просохли, и бывший эскулап недовольно поморщился.
- Ты куда?, - беспокоясь, спросила Маша.
- Пойду, гляну этого типчика. Похоже, "скорую" придется вызывать. Побуду там, посмотрю. Укладывай сына спать и ничего не бойтесь.
- Слушай, может, не надо?, - жалобно спросила девушка.
- Надо. Опасно без присмотра оставлять. Все будет хорошо, - коротко, скупыми фразами отвечал Денис - у него уже включился режим врача "скорой", - пойдемте, гражданка - посмотрим Вашего аспида. Голос бывшего врача звучал так твердо и уверенно, что женщина, всхлипнув пару раз, покорно ответила :- Пойдемте, - и стала подниматься по лестнице, тяжело переступая отечными ногами, сплошь покрытыми варикозными узлами. Опередив ее, Санитаев, прыгая через две ступеньки, взлетел на пятый этаж, рывком распахнул полуоткрытую дверь и остановился на пороге - переть на рожон не стоило. В квартире было тихо и темно, и доктор решил дождаться хозяйку - мало ли что.
Петр Иванович Тряпочкин - Машин сосед, потомственный питерский интеллигент и тихий алкоголик в третьем поколении - широко открытыми от страха глазами смотрел на громадный, как ему казалось, и темный силуэт мужчины на фоне светлого дверного проема. - "Убийца!", - со звоном, словно муха о стекло, забилась внутри черепа ужасная мысль, а рука судорожно сжала тупой столовый нож - единственное оружие. По углам запущенной, почти пустой квартиры перемигивались чьи-то красные и зеленые глаза, зловещим шепотом звучали угрозы... вдруг огромный, размером с кошку ярко-синий таракан упал прямо с потолка и ощерился на страдальца, угрожающе шипя. Несчастный завопил от страха тоненьким сорванным голоском, и в квартире внезапно включился свет - он выдал свое убежище.
Доктор нажал выключатель, едва только определил, где спрятался пациент. Картина, открывшаяся его взору, впечатляла. На полу гостиной и впрямь валялась сбитая с потолка массивная люстра. Рядом лежали обломки табуретки, которой ее, видимо, и сбили. Из-под облезлого колченогого стола в углу комнате торчали босые ноги с желтыми, давно не стриженными ногтями.
- У-у-у, ирод!, - завыла в голос подоспевшая хозяйка, потрясая кулаками. От слез не осталось и следа - она, казалось, готова была убить муженька на месте, голыми руками.
- "Высокие отношения! Лямур, не иначе", - усмехнувшись про себя, подумал Санитаев, а вслух сказал: - Спокойно, гражданка! Без смертоубийства обойдемся!, - и посмотрел на нее так, что хозяйка, бессильно махнув рукой, только опустилась на пол.
- Вот, так-то лучше! Ну, иди сюда, гусь лапчатый!, - с этими словами Денис двинулся к столу. Мягким неуловимым движением отобрав у Тряпочкина нож, он легко вытащил его наружу. Больной, словно загипнотизированный, подчинялся доктору беспрекословно, не делая попыток вырваться. Петр Иванович был тщедушен, доходил доктору до плеча и завороженно смотрел на него, вытянув руки по швам.
- Молодец, хороший мальчик, - приговаривал Санитаев, привычно сворачивая свой поясной ремень в "цыганскую петлю" - особый узел, которому он научился еще в детстве и часто использовал в работе для фиксации особо буйных пациентов. Развязать такой самостоятельно, даже если руки были спереди, было невозможно. - Так, любезнейший, пожалуйте ручонки Ваши шаловливые!, - с этими словами запястья Петра Ивановича были накрепко схвачены ремнем, а сам он аккуратно посажен на единственную скрипучую тахту посреди гостиной.
- Так, мадам - где у Вас телефон?
- Там, - безвольно махнула рукой в сторону кухни женщина, продолжая сидеть на полу. Санитаев закрыл входную дверь - оттуда основательно сквозило - и набрал знаменитый на всю страну номер.
Психиатры приехали на удивление быстро - доктору пришлось ждать их всего два часа. Диагноз "острый алкогольный психоз", в просторечии - "белка" - подтвердили безоговорочно, аккуратно зафиксировали больного своими вязками, вернув Денису ремень, и откланялись, пожав на прощание бывшему коллеге руку. С ними отбыл в свои новые владения и Тряпочкин, за все время не проронивший ни слова.
Проводив докторов, Санитаев в задумчивости остановился у Машиной двери и посмотрел на часы. Времени было уже почти одиннадцать часов вечера, и будить своих новых друзей доктор не стал. Вздохнув, он спустился в свой хостел, и через десять минут уже крепко спал. Ни храп соседей по комнате, ни вечно капающая из крана вода помешать ему не могли.

11.

Не успела Маша дочитать страницу из Данькиной любимой "Занимательной вивисекции для младшего школьного возраста", как мальчишка крепко уснул, намаявшись за день. Выключив ночник, девушка плотно прикрыла дверь в детскую и прислушалась. Наверху было тихо. Кот, свернувшись клубком, дремал на стуле, на котором недавно сидел доктор. Маша допила остывший кофе - сварен он был и впрямь хорошо, навела на кухне порядок и села к компьютеру. Пробежалась по новостным лентам, проверила почту и открыла свой любимый форум. Похихикала над свежими анекдотами, почитала обсуждение проблем Украины и Сирии, оставила пару язвительных комментариев в топике, посвященном вечному, как мир, вопросу - для чего нужны друг другу женщина и мужчина, и углубилась в чтение пространного эссе о мировом экономическом кризисе, принадлежавшего московскому экономисту, пишущему под ником "Капитан Флинт". Писал он на сложные темы легким и понятным языком, и живое воображение девушки мигом слепило перед ее мысленным взором яркую картинку всеобщего краха, глада и мора. - "Надо бы крупой еще запастись, да солью со спичками", - подумала она. Как у всякой уважающей себя петербурженки, ее кухонный пенал был под завязку забит продуктами длительного хранения, но на даче имелся еще и погреб.
За увлекательным чтением Маша не заметила, как прошло два часа. От монитора ее отвлек шум мотора въезжающей во двор машины и ярко-синие всполохи от мигалки.
- "Хм... не к Тряпочкину ли бригада пожаловал?", - подумала Веточкина, глядя в окно, как трое дюжих рослых мужчин в белых халатах выходят из машины, направляясь к входу в парадную.
Через десять минут она с любопытством наблюдала в глазок, как по лестнице спускается ее верхний сосед, заботливо поддерживаемый под локти двумя амбалами, которым он едва доходил до груди. Следом, оживленно что-то обсуждая с врачом, шел Санитаев. Поравнявшись с Машиной дверью, коллеги обменялись крепким рукопожатием, и Денис остался на площадке один. Маша замерла, казалось, даже сердце ее стало биться тише. Она сама не знала, чего хочет больше - чтобы доктор постучался в ее дверь, или чтобы ушел в свой хостел. Но тот принял решение за нее - посмотрел на часы, вздохнул и пропал из поля зрения. Внизу хлопнула дверь, и все затихло.
Веточкина перевела дух. Все-таки хорошо, что все решилось именно так. Выключив компьютер, девушка легла в постель, не раздеваясь - майские ночи в Ленинграде довольно холодные, и через пять минут уже тихонько спала.
Проснулась она от того, что яркий солнечный луч, пробравшись в комнату, как озорной котенок, решил поиграть с ее роскошными медно-рыжими волосами, разбросанными по подушке. Полежав немного и полюбовавшись скачущими по полу солнечными зайчиками, Маша села на кровати и с наслаждением потянулась. Данька тихонько сидел у окна, увлеченно читая купленную недавно "Патологическую анатомию в веселых картинках" и почесывая за ухом кота.
- Привет, Заяц! Давно встал?, - спросила Маша, поднимаясь на ноги. - Привет, мам!, - отложил книгу мальчик, подошел к ней и ткнулся теплым носом в халат. Мама поцеловала отпрыска в макушку и спросила: - Проголодался? Завтракать пойдем?
- Пойдем. А дядя Денис к нам придет? Я хочу так же, как он, кофе варить научиться, - поднял лицо на Машу ребенок. - Ну, а куда он денется - куртка-то его у нас осталась, - девушка пощупала висящую на вешалке в прихожей ветровку Санитаева, - вот, просохла почти. Пойдем позовем - хватит ему дрыхнуть. Я тоже кофе хочу.

Санитаев проснулся, как и привык уже давно - за пять минут до звонка будильника. Доктор чувствовал себя на удивление свежим и отдохнувшим, но на душе у него было не совсем спокойно. Очень хотелось одеться, подняться наверх и проведать своих ленинградских друзей, но на часах - такая несусветная рань... А, между тем, времени у Дениса на осмотр города оставалось совсем мало - вечером он улетал домой. Маша, конечно, вчера согласилась провести для него экскурсию, но как знать - может, она уже и пожалела о столь опрометчивом обещании? Мало ли какие дела могут быть у мамы маленького мальчика в большом городе... И вообще - разбудишь девушку неудачно... Санитаев знал, что иногда дамы с раннего утра бывают не в настроении. Словом, обычно самоуверенного до степени некоторой нагловатости эскулапа одолел странный приступ мальчишеской робости, и он злился на себя за это.
Тем не менее, надо было что-то решать. Денис вышел на кухню, открыл окно и высунулся наружу. Погода мало напоминала тропики - жиденькие синюшные тучки, казалось, скребли прямо по антеннам на крышах домов. Дождя не было, но дул промозглый ветер, внушавший одно желание - завернуться поплотнее в одеяло и не казать носа на улицу.
- Б-р-р-р!, - фыркнул доктор, закрывая окно, - не май месяц, однако. Куртка оставалась наверху, в квартире Веточкиных, и Санитаев задумался. - Да черт возьми, я что - себе куртку в Питере не куплю? Стоит из-за такой ерунды людей будить?, - буркнул он себе под нос, и, окончательно приняв решение, стал собирать в рюкзак свои незначительные тряпочки.
Маша тоже находилась в некотором смятении. С одной стороны, она хотела, чтобы сейчас зазвонил звонок, и Санитаев вошел в ее прихожую, с другой... Все это казалось девушке не совсем приличным. Ну подумайте сами: одинокая барышня приглашает не менее одинокого мужчину в дом, едва с ним познакомившись! Что скажут люди? С третьей стороны... да кому какое дело? Пусть судачат, пока языки не сотрут. С четвертой... Из задумчивости ее вывел Данька.
- Ма-а-ам! Ну, что ты стоишь? Пойдем дядьДениса звать!, - мальчишка уже обулся и нетерпеливо переминался с ноги на ногу у входной двери. Отбросив сомнения, Мария распахнула дверь и решительно шагнула за порог. Спуск по лестнице на этаж ниже занял меньше минуты, и Веточкина в нерешительности остановилась у двери хостела. Странная рефлексия одолела ее вновь. - "Что я скажу на ресепшен? Скажите, не у вас ли остановился товарищ Санитаев? Так он, небось, дрыхнет еще без задних ног - после перелета-то. Засмеют ведь...", - в замешательстве думала Маша. Она уже готова была повернуть назад, как вдруг дверь ночлежки распахнулась, и на пороге возник сам искомый товарищ - взъерошенный со сна, но с рюкзаком за плечами. Столкнувшись нос к носу, оба смутились, но девушка овладела собой первой.
- И куда это мы, интересно, в такую рань собрались - без штанов, но в галстуке? То бишь с рюкзаком, но без одежды?, - медовым голоском осведомилась она, одарив доктора великолепной улыбкой, от которой у того мигом вспотели ладони, - и чего такой лохматый? Так спешил, что забыл расчесаться?
- Да не-е..., - промямлил Санитаев, с трудом ворочая враз пересохшим языком, - расческу дома забыл. Я ее почти всегда забываю... Вечно в путешествиях хожу нечесанный, как сибирский валенок, - и сконфуженно улыбнулся в ответ.
- Ладно, горе луковое - расческу мы тебе выделим, так и быть. А куда тебя черт понес-то?, - уже другим, не ехидным голосом спросила Маша, и доктор окончательно справился с собой.
- Как куда? Город смотреть - вот, видишь, - и он с гордостью продемонстрировал толстенькую книжицу в дешевом бумажном переплете. - Петербург пешком, - прочла девушка название, - ну-ка, ну-ка.... любопытно. Дашь полистать?
- Бери!, - великодушно ответил Денис, отдавая ей фолиант, - а кстати... вас-то куда понесло в такую рань?, - ровно таким же медовым голоском спросил он, улыбаясь так же лучезарно, как минуту назад - Веточкина.
- ДядьДенис, мы тебя пошли звать!, - звонко брякнул Данька, и Машино лицо мгновенно залилось краской, - я хочу научиться кофе варить, как ты.
- Ну, что же, видать, все правильно, - обращаясь неизвестно к кому, тихонько произнес Санитаев, - знать, так тому и быть!, - сказал он уже громче, и добавил: - Я бы еще сжевал что-нибудь - как в Ленинграде относятся к омлету с колбасой в семь часов утра?
- В Ленинграде в семь часов утра хорошо относятся ко всему, кроме голодовки, - отвечала девушка, - я тоже есть хочу. Но омлет - с тебя!
- Ну, что же, князь Даниил Романович, - притворно вздохнул доктор, - не желаете ли заодно научиться готовить аристократический завтрак одинокого мужчины? Надеюсь, яйца и молоко в этом доме найдутся?

12.

И яйца, и молоко, и "Докторская" колбаса, конечно, нашлись - Маша была домовитой, хозяйственной барышней, и без сытного завтрака существования не мыслила. Он и удался на славу, этот завтрак - пока мальчик, высунув язык от усердия, нарезал кусочками "Докторскую", изо всех сил стараясь, чтобы они получались ровными, Денис смешал с молоком четыре яйца и взбил их в невесомую воздушную массу. Омлет еще жарился, вызывая острые приступы аппетита у всех жильцов подъезда, а кофе был уже готов - Данька под наблюдением доктора снял с огня джезву и разлил напиток по чашкам.
- Все, тащи стул и зови маму, - распорядился Санитаев, выключая плиту. Маша не заставила себя долго ждать - проголодалась она не на шутку. Завтрак прошел в веселой болтовне. Разговоры, естественно, велись о предстоящей экскурсии, и Веточкина листала привезенный Денисом путеводитель, время от времени вставляя ехидные комментарии по поводу ошибок его автора - город она знала великолепно.
- Так, - обратилась девушка к своему гостю, откладывая в сторону книгу, - чего мы хотим от этой жизни? Что ты хочешь увидеть в Питере, имея один неполный день?
- Хм... вопрос... знаешь, я бы очень хотел почувствовать гений места. Увидеть что-то такое... нетуристическое. Дворики там особенные... мостик какой малоизвестный... не знаю... Ну, по Невскому бы побродил, шуарму бы попробовал, - отвечал тот, почесывая за ухом кота. Яшка уже привычно устроился на Санитаевских коленках, довольно урча.
- Ну, тогда едем до площади Восстания, а оттуда - пешком до Дворцовой, - подвела итог дискуссии Маша, вставая из-за стола, - только имей в виду - будешь называть шаверму неправильно - вкусной тебе не видать!
- Забавные вы, ленинградцы, да и москвичи на пару с вами!, - рассмеялся доктор, - все спорите - "шаурма" или "шаверма"... В тех краях, где ее придумали и едят каждый день, она называется именно "шуарма" или "шварма" - с ударением на первый слог.
- Дикари - что с них взять!, - засмеялась в ответ Веточкина, - надо же так нашу шаверму обозвать! Давай так - ты ее у нас попробуешь и сам скажешь, какая более правильная - питерская или бабуинская.
- Идет, - легко согласился Денис, вставая. Кот, с тяжелым стуком спрыгнув на пол, издал недовольный мяв и удалился из кухни, гордо подняв хвост.
Примерно на пятом часу прогулки Санитаеву стала понятна вся глубина его невежества, и теперь он смеялся над собственной наивностью. Город оказался поистине огромным и настолько нашпигованным всевозможными достопримечательностями, что даже на поверхностное знакомство с ним, казалось, не хватит и года - какие уж там два дня! Аничков мост и музей "Битлов", Чижик-Пыжик и Исаакий, медный Зайчик и Медный Всадник - все это лепилось в бедной докторской голове друг на друга, пихаясь локтями в тщетной попытке хоть как-то угнездиться, и Денис чувствовал себя в шкуре еще одного персонажа великого романа, для которого на балу все лица слепились в один невнятный ком. Маша - коренная петербурженка в Бог знает, каком поколении, чувствовала себя в переплетении улиц, мостов, каналов, рек и речушек, как рыба в воде. Она заводила Санитаева в знаменитые дворы-колодцы, обшарпанные и запущенные, из которых, по легенде, днем были видны звезды, и проводила его через длиннющий Пассаж, до самого потолка заполненный ярчайшим дробящимся блеском бриллиантов. Прогулка вокруг памятнику Екатерине, что у Казанского собора, сопровождалась краткой лекцией по истории монументального искусства и была щедро пересыпана именами архитекторов, добрую треть которых доктор слышал впервые. Клодтовские кони и арка Главного штаба, циклопическое Адмиралтейство и Марсово поле, памятник кошкам у дома Зингера и Гостиный двор - все это стремительным экспрессом пронеслось перед его глазами, но - странное дело - город, вопреки опасениям, не раздавил бедного провинциала своим имперским величием. Наоборот, несмотря на несмолкающий шум, многолюдье и многоголосье, вспарывающие небо шпили и надменные лица древних изваяний, показался он Санитаеву удивительно добрым и почти домашним. Денис снова поймал себя на странном ощущении, будто он этому городу свой - просто надолго отлучался, и теперь с удивлением и радостью заново знакомится с полузабытым собственным домом.
Обедали в арабском заведении возле станции "Горьковская" - Маша сдержала слово и привела доктора туда, где готовили самую вкусную питерскую шуарму. Санитаеву она понравилась настолько, что он ухомякал две огромные порции, но называть знаменитое лакомство "шавермой" отказался наотрез, мотивируя это ближневосточным происхождением повара и хозяина кафе. Упрям был наш эскулап, чего уж там... Маша благоразумно спорить с ним не стала.
И снова - бесконечный яркий калейдоскоп. Петропавловская крепость и столетняя мечеть, последняя квартира Пушкина и Спас-на-Крови, дворы Капеллы и "Обормот на бегемоте"... каналы, бульвары, переулки, мосты. Но все кончается - кончился в бледных северных сумерках и этот великолепный день.
- Ну что же, пора в аэропорт, - со вздохом посмотрел на часы Санитаев, - три часа до самолета. В гостях хорошо, как говорится, но завтра на работу. Все трое уходились настолько, что, казалось, не было сил говорить. Вечер застал их на Невском, у входа в метро.
- Езжай, конечно, - вздохнула в лад ему Маша, а Данька затеребил доктора за руку: - ДядьДенис, а ты еще приедешь?
- Конечно, - улыбаясь, ответил тот, - куда же я теперь от Ленинграда денусь?
- А кстати - почему "Ленинград"?, - прищурившись, спросила девушка, - Ленина любишь?
- Да какого, нафиг, Ленина..., - поморщился Санитаев в ответ, - просто Сталинград и Ленинград под этими именами на весь мир прогремели, а вот блокады Санкт-Петербурга не знает никто, вот и все. Свердловск или Калинин - другое дело, хотя Екатеринбург и не выговоришь без стакана.
- Забавный ты..., задумчиво протянула Маша, - ладно, все! Давай прощаться - не хватало еще тебе на рейс опоздать. Надумаешь еще приехать - дай знать.
- На свой завод сводишь? Интересно же поглядеть, как ты бригаду слесарюг гоняешь, - улыбнулся доктор и протянул Маше руку для пожатия, - приеду обязательно, Ленинград - подходящее для меня место.
Девушка аккуратно пожала протянутую ладонь, а Данька обменялся с Денисом удивительно крепким мужским рукопожатием. Санитаев вздохнул, повернулся и исчез за дверями вестибюля станции.

Самолет делал круг в предрассветном небе Новосибирска, заходя на посадку. Бывший эскулап, прильнув к иллюминатору, смотрел на раскинувшийся внизу родной город воспаленными от бессонницы глазами, но стоило ему их закрыть - опять вставали из памяти мосты и каналы Ленинграда, словно и не уезжал он из него совсем. Одиночество Дениса закончилось - он понимал, что влюбился в далекий северный город навсегда, знал, что будет возвращаться в него снова и снова, и надеялся, что там его будут ждать озорной мальчишка, очаровательная молодая женщина и толстый рыжий кот.

КОНЕЦ
Оценка: 1.2527 Историю рассказал(а) тов. Санитар : 11-10-2015 10:23:49
Обсудить (66)
15-10-2015 18:20:36, Старшина
А классно! Вот просто классно и всё. Спасибо за настроение, ...
Версия для печати

Свободная тема

Невзошедшая звезда, или Реалистическая фантасмагория


Глава 1.
Художник Шишечкин не пил уже третий день. Деньги от продажи последнего шедевра "Космос. Вид из силосной ямы" кончились неделю назад, а в долг ему не наливали уже три года. Когда последняя табуретка была продана, стало ясно, что наступил творческий кризис. Выпить хотелось так сильно, что художник не спал уже две ночи. Теперь он сидел в одних кальсонах на загаженном, не мытом около года полу своей пустой однокомнатной квартиры, и мутными глазами тупо смотрел на последний кусок холста, мучительно соображая, хватит ли денег от его продажи хотя бы на "Три семерки".
Из стены напротив вышла упитанная крыса примерно в полметра ростом и, цыкнув зубом, улыбнулась художнику глазами-бусинками. Её ярко-розовая шерсть отливала перламутром, и, на фоне выцветших засаленных обоев, светилась нестерпимо ярким пятном. Шишечкин не испугался, но немного удивился: такие крысы к нему еще не приходили. Привычнее были белки.
- Ну что, Ван Гог! - ощерившись полным ртом мелких, ослепительно белых зубов, спросила она художника, - кризис?
- Кризис... - уныло ответил тот, с трудом ворочая во рту огромным, сухим и шершавым, языком.
- Так ты, дурачок, холст-то хоть покрасил бы, чем пустой продавать! Глядишь, и на "Немирофф" хватит.
- Да я бы покрасил! - сглотнув несуществующую слюну, пробубнил художник, - да кисти того... эта самое...
- Пропил, ага? - еще шире улыбнулась крыса, двумя пальчиками брезгливо щупая край холста, - а краски-то хоть остались?
- В кладовке... - просипел Шишечкин, сделав тщетную попытку встать на ноги.
- Ну, тащи, посмотрим! - приказным тоном вдруг рявкнкула крыса, и ее высокий, резкий голос зазвенел в голове художника миллионом осколков битого стекла.
Вторая попытка встать также не увенчалась успехом, и работник холста и кисти медленно пополз в кладовку на четвереньках, тяжело дыша и отдыхая после каждого преодоленного метра.
Через полчаса, достигнув, наконец, цели, Шишечкин обнаружил, что краски сохранились только двух цветов: ярко-розовая, кислотным оттенком напоминавшая шерсть крысы, и темно-коричневая, оставшаяся от предпоследнего шедевра "Звезды Кремля. Вид из деревенского сортира". - Мда! - скептически ухмыльнулась крыса, - не густо! Но, за неимением кухарки...
- Красить нечем... рисовать, в смысле... кисти... мастихин - бессвязно забормотал художник, безуспешно пытаясь унять дрожь в руках и открыть, наконец, банку с розовой краской.
- Не-е-е-чем! - с ехидной ухмылкой передразнила его розовая муза, - ты что, Левитан или Врубель? Ты, дебил этакий, современный художник! Со-вре-мен-ный! - значительно проговорила она. У тебя хрен-то как? Сохранился, или тоже пропил?
- Да, вроде, на месте... - неуверенно ответил живописец, машинально пытаясь нащупать в кальсонах свой последний непропитый инструмент.
- Ну, так что телишься? Давай, приступай! Исполняй священный долг свой перед современным искусством!
Через полчаса полотно было готово. Взглянув на него, крыса поморщилась, как от хорошей порции мышьяка, и сказала:
- Ну... не Бэкон, конечно, и не Кандинский, но что-то в этом есть. Как называется-то?
- А хуй его знает! - рассеянно отвечал Шишечкин, с трудом пытаясь сообразить, чем бы теперь отмыть инструмент.
- Гениально! Так и назови: "Эротическая неопределенность бытия"! Все, давай в темпе - тащи ее в сквер у "Новокузнецкой" - щас народ на обед пойдет. Может, кому и впаришь рублей за семьдесят!
Через пять минут, слегка пошатываясь и останавливаясь отдохнуть через каждые десять метров, Шишечкин шагал в сторону круглого здания станции "Новокузнецкая". На его плече уютно свернулась калачиком розовая крыса.
Глава 2.
Больше всего на свете Маша Тростинкина не любила три вещи: современную живопись, чувство голода и хамоватых молодых мужчин. Приближалось время обеда, а у Маши с вечера не было во рту ни крошки. Она стояла в переполненном вагоне московского метро, плотно стиснутая со всех сторон и прижатая к поручню, и мысленно благодарила добрых москвичей за то, что не дают ей упасть - от голода кружилась голова. Сидящий рядом с ней парень лет тридцати, усердно делающий вид, что дремлет, открыл глаза, мазнул по ней взглядом, оценил копну густых медно-рыжих волос, по хозяйски приценился к длинным стройным ногам в строгих черных колготках, осклабился и врастяжечку произнес:
- Девушка-а, а-а Вашей ма-аме зьять не нужен? Хохотнул над собственной шуткой и картинно провел пятерней по своим волнистым засаленным кудрям. Перхоть мелкой пудрой обильно посыпалась на его узенькие плечи, и Маша, несмотря на голод, испытала приступ тошноты.
- Волосы сбрей сначала на ладонях, задрот! - звенящим от презрения голосом громко, на весь вагон, ответила она. Вокруг раздались смешки.
- Ой-ёй-ёй, па-а-адумаишшь... - о чем именно предложить "подумать", великовозрастный хипстер так и не придумал, вытащил смартфон и стал увлеченно тыкать в светящийся экран грязноватым пальцем.
"Вот ур-род!" - подумала Маша, и повела плечами от отвращения. Отодвинуться в плотной толпе было некуда, и еще три станции - до самой "Новокузнецкой" - пришлось терпеть столь неприятное соседство. "Ненавижу Москву!" - эта мысль билась в Машиной голове, как пескарь, выброшенный в траву. Сказать по чести, она - коренная петербурженка - не любить Москву основания имела.
Накануне в три часа пополудни ее - ведущего искусствоведа Эрмитажа - вызвал к себе заведующий отделом современной живописи Павел Пикассовский. Маша была удивлена - она старалась держаться подальше от современного искусство, мир инсталляций и эпатажа был ей глубоко чужд. Но у Пикассовского было на ее счет свое мнение.
- Мария! - глубоким басом произнес он, и хрустальная люстра под потолком его кабинета жалобно звякнула, - наш музей вообще, и отдел современной живописи особенно - в глубоком кризисе!
Маша мысленно поморщилась, как от лимона, а вслух спросила:
- Да как же, Павел Аполлонович? Вон же у Вас — весь зал шедеврами увешан! Один Бэкон чего стоит...
- Ах, Машенька! - елейно улыбаясь пухлыми масляными губами под щегольскими усиками, пропел Пикассовский, - Вы совершенно не в тренде! Это все уже не актуально! Сейчас время на дворе какое? Время на дворе сложное! А обстановка какая? Правильно - международная и напряженная. Есть мнение! - он многозначительно поднял палец к потолку, - что сейчас необходима свежая струя шедевров из самой, так сказать, гущи и толщи народных масс! Импортозамещение — оно для всех, понимаешь!
Маша представила себе эту свежую струю, и толпа мелких мурашек обдала ее спину противным холодком. Она изобразила на лице свою самую любезную улыбку и спросила:
- А этот... как его? Шевченко? Он-то что, тоже уже «не в тренде»?
При воспоминании о шедеврах Шевченко она испытала могучий приступ тошноты, и изо всех сил сдерживалась, чтобы не дать слабину прямо в кабинете.
- Шевченко — это уже гламур! На Западе выставляется... забронзовел. Нет, Маша, нам нужны свежие таланты! Из самой народной толщи!
И, не переставая плотоядно улыбаться, поглядывая на Машины коленки, Павел Аполлонович выписал ей командировку в Москву.
- Выезжаешь ночным, утром будешь на месте. Никаких модных галерей, никакой «Третьяковки» - знаю я вас, ценителей! Только гранж! Только развалы у метро, подвалы, строительные вагончики... да бордели, наконец — там, говорят, иногда такие шедевры попадаются! Вопросы?
Вопросов у Маши не было, и всю ночь она провела на узкой и неудобной полке плацкартного вагона поезда Санкт-Петербург — Москва.
«Вот жмот!» - думала Маша о Пикассовском, - «Не мог хотя бы купе взять!», - и мысленно благословила Павла Апполоновича на пожизненное созерцание шедевров Шевченко.
Спала Маша плохо. Всю ночь снились какие-то кошмары. Под утро приснилась огромная статую С.Бандеры работы З.Церетели. Проснулась с колотящимся сердцем в холодном поту, и больше уже не уснула.

С самого утра, едва сойдя на перрон Ленинградского вокзала, Маша, не чуя под собой ног, кружила по московским дворикам и скверам, подземным переходам, станциям метро, пару раз спускалась в подвалы и один раз посетила свалку бытового мусора. Везде ей попадались работы современных непризнанных гениев русской живописи разной степени шедевральности, но ни одна из них не понравилась взыскательному Пикассовскому, которому она оперативно отсылала фотографии по электронной почте.
- Станция «Новокузнецкая»! - вывел ее из задумчивости механический женский голос, и Маша стала пробираться к выходу, поминутно извиняясь перед владельцами оттоптанных ею ног.
«Ну, все!» - подумала Тростинкина, поморщившись от чувствительного тычка в бок от пожилой тетеньки в сером клеенчатом плаще и вязаном розовом берете, - «Сквер у «Новокузнецкой» - на сегодня последний! Пусть этот эстет сам по помойкам шарится!» Она пропустила объемистую тележку, которая едва не проехала по ее замечательным, очень красивым и дорогим туфлям, и с облегчением покинула вагон.

В эту обеденную пору уютный зеленый скверик возле круглого здания выхода из метро был полон мужчинами в темных офисных костюмах. Кто-то на ходу жевал бутерброд из расположенного рядом ларька, умудряясь при этом говорить по двум мобильникам одновременно, кто-то торопливо пробегал мимо, чтобы скрыться за дверью одной из многочисленных столовок. В этой толчее Маша вдруг заметила одиноко, несмотря на многолюдье, сидящего на скамейке мужчину... точнее сказать, мужичка в кальсонах, стоптанных дырявых, некогда лаковых, туфлях на босу ногу, и в старом, засаленном бушлате военного образца. Пуговиц и воротника у бушлата не было. Лицо незнакомца было покрыто пегой щетиной примерно недельной давности, а на замусоренном асфальте возле него стоял, прислонившись к скамейке, натянутый на кое-как связанную скотчем раму небольших размеров холст, густо покрытый совершенно умопомрачительными разводами краски. Надпись от руки дрожащим почерком, выполненная на грязном куске неровно оторванного картона, гласила : «Картина. Эротическая неопределенность бытия. Цена — 70 руб.»
Маша достала смартфон, выбрала ракурс так, чтобы захватить в кадр и автора, и его шедевр под наилучшим освещением, сделала несколько снимков и нажала кнопку «Отправить». Теперь оставалось ждать. Силы покинули Машу, и она тяжело опустилась на скамью напротив странного художника.


Глава 3.

- Эй, Модильяни недоделанный! Шары-то разуй! - раздался, казалось, в самом мозгу Шишечкина звонкий голос Крысы, и он медленно поднял свои набрякшие веки. Перед глазами в беспорядке метались оранжево-коричневые круги и сполохи, чем-то напоминающие недавно написанный шедевр, в голове коровьим ревом гудел надтреснутый колокол. Художник снова зажмурился и затряс головой. Голова в ответ наградила его отменной волной дурноты, скамейка вдруг, сама собой, выскользнула из-под костистых ягодиц Шишечкина и оказалась где-то сверху и слева. Он повернулся на правый бок и со стоном разлепил глаза. Розовая Крыса, приплясывая от возбуждения, потирала передние лапки прямо перед его носом.
- Ты только посмотри, какая щщикарная шшмара! - пришепётывая, приглушенным полушепотом прошелестела она, показывая на скамейку напротив, одновременно трудясь хвостом, лапами и скошенными набок глазами.
Художник приподнял голову и с трудом сфокусировал взгляд на сидящей напротив молодой женщине в элегантном, отлично сшитом бежевом костюме и кокетливо надвинутой на левую бровь маленькой шляпке с вуалеткой.
- Ну-ка, давай, давай, соберись в кучку! - заверещала Крыса прямо в ухо живописца, - она твоим высером заинтересовалась! Долбениус, веди себя прилично и постарайся ей понравиться!
Шишечкин с трудом встал на четвереньки, тяжело опёрся о скамейку и принял, пошатываясь, некое подобие вертикального положения. После этого он широко улыбнулся незнакомке, явив ее взгляду ущербный ряд коричневых зубов, и попытался куртуазно раскланяться. Для этого пришлось отпустить скамейку, и завершить поклон не удалось - художник тяжело шлепнулся на нее, небольно стукнувшись ягодицами.
"Господи, да что же это за кошмар!" - чуть не плача, подумала Маша, глядя на ужимки своего визави, - "Вот это что, и есть та самая свежая струя из толщи... или гущи? Кто-то в состоянии вот ЭТО - она скосила взгляд на холст, который теперь просто валялся на асфальте - счесть искусством?"
Ее мысли прервал смартфон, весело прокричавший из сумочки голосом артиста Вицина: "Налетай, торопись - покупай живопИсь!" Звонил Пикассовский. Маша достала смартфон.
- Да, Павел Аполлонович! - проговорила она в трубку, старательно отводя взгляд от непотребства на скамье напротив.
- Ма-шень-ка!! - маслянистым басом пропел прямо в ухо тот, и Тростинкина инстинктивно отодвинула трубку - казалось, что слюни восторга брызнут прямо из нее, - это ге-ни-аль-но!! Это как раз то, что нужно! А художник? Ка-а-кой типаж, а? Настоящая плоть от плоти! - стрекотал Пикассовский, от радости время от времени причмокивая губами.
"Ага. Плоть от плоти... крайняя, не иначе!" - мрачно подумала Маша, испытав, против ожидания, чувство огромного облегчения. Наконец-то этот кошмар поиска "свежей струи" закончится!
- Маша! - перешел на деловой тон Пикассовский , - немедленно приобретите у художника его работу! Узнайте, как его зовут и где он живет!
- Хорошо, Павел Аполлонович! - нейтрально ответила она, нащупывая в кармане сторублевку. В трубке раздались гудки отбоя. Мария спрятала смартфон в сумку, сделала глубокий вдох и шагнула в сторону художника, который все еще делал судорожные попытки встать со скамьи. Увидев протягиваемую ему купюру, он сглотнул, издал какой-то нечленораздельный звук, и негнушейся дрожащей рукой выхватил ее, едва не порвав.
Маша двумя пальцами подняла с асфальта с таким трудом найденный шедевр, брезгливо держа руку на отлете, и картонным голосом осведомилась:
- Тебя зовут-то как, мазилка?
- Пашей... с трудом проговорил живописец, пытаясь облизнуть шершавые губы сухим языком.
- Фамилия есть? - тоскливо спросила Тростинкина, испытывая только одно желание - оказаться как можно дальше от этого проклятого места.
- Шишечкины мы... - ответил художник, с усилием умудрившись все-таки встать, - ну... я эта... пошел?
Последнего вопроса Маша не слышала. Она медленно брела к выходу из сквера. Сухие слезы душили ее.
"К черту!" - вдруг со звенящей загрудинной яростью подумала она, - "Все к черту! Завалюсь сейчас в кабак - и напьюсь, как прачка! Заодно эту мазню как-то завернуть надо, чтобы не так отвратно было!"
И Маша Тростинкина, ведущий искусствовед Эрмитажа, стала оглядываться по сторонам, надеясь в припадке какого-то странного мазохизма отыскать самый грязный кабак - под стать сделанному ей приобретению. Но, к своему удивлению, обнаружила совсем рядом с собой строгую вывеску "Литературное кафе-клуб" над массивной, даже на вид очень прочной дверью, окрашенной в камуфляжные цвета. "У Биглера" - прочла она название заведения, и вдруг вспомнила, что сутки ничего не ела. Рот ее наполнился слюной, и Маша, решительно тряхнув своими роскошными волосами, потянула на себя дверь заведения и вошла внутрь.
Шишечкин, пошатываясь, проводил уходящую незнакомку мутноватым взглядом, комкая нетвердой рукой сторублевку, повернулся, и на мягоньких ногах побрел к ближайшему гастроному. Розовая Крыса, печально посмотрев ему вслед, пискнула и растаяла в воздухе.


Глава 4.

Барон Нильс фон Гуссеншпиллен - математик, психолог и дворянин - имел такую родословную, что и сам боялся в нее заглядывать. Среди его именитых предков числились несколько римских кесарей, пара-тройка израильских царей, Император Поднебесной Цинь-Си Хуанди и вождь апачей Виннету - сын Инчу-чуна. В прошлом году вся Германия на общенациональном референдуме высказалась за его коронацию императором Священной Германской Империи, но барон отказался. Не того масштаба задача ...
Его послужной список имело смысл назвать, скорее, Деяниями или Житием. Судите сами: Нильс превосходно знал математику, химию, физику, психологию и хиромантию ; в совершенстве владел как минимум сотней языков, среди которых особо выделялся жаргон одесских биндюжников ; совершил пятнадцать кругосветных путешествий, и все - пешком и в одиночку ; участвовал в сорока вооруженных конфликтах, из которых восемнадцать - развязал, и двадцать два - прекратил, после тотального взаимного уничтожения сторон ; умел лечить лихорадку Эбола, заговаривать зубы и плясать боевой гопак.
Но в течении последних двух недель Нильс фон Гуссеншпиллен не покидал своего роскошного родового небоскреба из эбенового дерева, что острой рыбьей костью язвил низкие летние тучки в самом центре Стокгольма. Нашлась, наконец, задача, достойная его могучего интеллекта. Барон создавал Всеобщую Теорию Всего. Согласно его гениальной гипотезе, создав эту теорию, человечество выполнит свое высшее предназначение и достигнет величайшего просветления. На Земле исчезнут болезни, уйдут в прошлое войны, в сердцах людей воцарится мир, а мужья перестанут делать заначки от жен. Земное человечество заслуженно войдет в сияющий чертог всеобщего счастья, и его можно будет со спокойной душой уничтожить.
Работа продвигалась тяжело. Последние трое суток Нильс не спал и не ел. Его худощавые щеки покрывала многодневная щетина - гениальный ученый не обращал на это внимание. Исписанные и смятые листки бумаги ковром из опавших листьев устилали роскошный персидский ковер на полу его кабинета. Теория лепилась - стройная и красивая, но вдруг отвлекала какая-то мысль или вдруг вспоминался какой-то факт - и все сыпалось, как песочный замок на берегу фьорда рассыпается от легкого удара ножкой пятилетнего малыша - и все опять приходилось начинать наново. Мысли роились, скакали, строили рожицы и играли в чехарду ... Вот - чу! - вроде забрезжило что-то! Сияющее здание Теории возникло перед мысленным взором гения почти целиком! Заскрипело перо, один лист мгновенно покрылся математическими формулами ... на другом , как бы сам собой , вдруг нарисовался стилизованный мужской половой орган - могучий астральный символ плодородия ... и надпись «Петька - дурак» вот уже почти манифестировалась на третьем ... но неожиданно пришедшая в голову мысль : «Боже, что же за хуйню я несу!» - подобно мышке из сказки, махнула хвостиком, и все сияющее здание мгновенно рухнуло, отозвавшись в бедной голове ученого раскатистым грохотом ржавого железа. Окончательно обессилев, Нильс сполз своим невесомым телом прямо на ковер, сел, растопырив длинные худые ноги в кальсонах, и беззвучно заплакал, закрыв руками лицо . В потемневшем небе сверкнуло, и прогрохотал гром, внесший в душу барона полную сумятицу.
- Кхе, кхе! - вдруг раздалось деликатное покашливание совсем рядом, и Гуссеншпиллен, отняв ладони, посмотрел туда, откуда оно доносилось. Сквозь прозрачные, чистые, как горная роса, слезы, он увидел стоящую прямо на ковре между его распяленными ногами достаточно упитанную розовую Крысу. В ней было около полуметра роста, ее тонкие, нервные усики были щегольски подкручены, на голове имелся маленький шелковый цилиндр. Крыса небрежно опиралась на позолоченную трость, и ее глазки-бусинки, казалось, мгновенно проникли взглядом до самого мозжечка Нильса.
- Все понятно! - безапелляционно заявила она, с интересом исследователя рассматривая стилизованный фаллос, изображенный на лежащем возле ее крошечных лапок листе, - кризис, да?
- Натюрлихь... - сдавленно прошептал Гуссеншпиллен, и судорожно вцепился обеими руками в свои густые белокурые волосы. Появление розовой Крысы прямо посреди его кабинета не испугало ученого и даже не удивило его - оно вполне укладывалось в рамки Теории. Но вот что будет дальше?
- Натюрлихь-хуюрлихь... Цырлихь-манирлихь! - сварливо передразнила Крыса, и спросила: - Твоя русски говорить нихт?
- Обижаете! - пришел в себя Нильс, - я есть отлично говорить рюсски! Среди моих предков есть русичи, кривичи, вятичи, лютичи, славяне, поляне, и даже армяне - сбивчиво ускоряя речь, начал перечислять Нильс, судорожно загибая пальцы и стуча по полу босой желтой пяткой.
- Так, так! Стоп! Брэк, я сказал! - воскликнула Крыса, как бы заграждая уста ученого своей крошечной лапкой, - верю! Верю, как себе. Ну, а в современном искусстве ты что-нибудь сечёшь?
- Я не просто «секу» в современном искусстве! - высокомерно ответил барон, гордо откинув голову и забросив назад длинную прядь волос, - я есть один из его создателей, вдохновителей, организаторов, классификаторов ...
- Все-все, понял! Не стоит продолжать! - воскликнула Крыса, прервав тираду Нильса, - значит, слушай сюда, гений! Тебе надо сменить обстановку и род занятий. Лучший отдых - что, не так?
- Так! - несколько озадаченно согласился Нильс, еще не понимая, куда клонит его странный собеседник.
- Ну, а раз «так», то скажи-ка мне, мил-друг - за сколько ты до Москвы доберешься?
- Ну-у-у... - задумался ученый, - до аэропорта с королевским кортежем ... без пробок - полчаса, да на личном самолете Его Величества ... , - и ответил : - За два часа и сорок две с половиной минуты... ну, еще три секунды, но ими можно пренебречь!
- Математик! - уважительно произнесла Крыса, и деловито сказала : - Значит так! Есть в Москве один крендель... художник типа. Ну, как ты - ученый, так и он - художник. Гений, одним словом. Он через - тут Крыса скосила глаза на маленькие часики, что были у нее на левой лапке - часик примерно создаст полотно. Шедевр, в натуре, будет. Современной живописи. Вот тебе задача - прибыть в Москву, и полотно выкупить. Сделаешь из художника звезду, а из его высера - суперлот мировых аукционов - я тебе не только Всемирную Теорию Всего помогу создать, но даже картошку жарить научу!
- Ух ты! Правда - насчет картошки? - недоверчиво переспросил Нильс.
- Век воли не видать! Падлой буду! Век на лодке не кататься! - забожилась Крыса, и Нильс вдруг сразу и навсегда ей поверил.
Мгновено явилась упругость в членах и ясность в мыслях. Белый парадный мундир, увешанный орденами всех армий мира и юбилейными значками разных организаций - от «Хьюман Райтс Уотч» до «Сообщества имбецилов Северной Каролины» - привычно облек худосочное тело барона, и вскоре личный кортеж Его Величества короля Швеции стремительно уносил барона Нильса фон Гуссеншпиллена в аэропорт Стокгольма, где пилоты борта N 1 Королевских ВВС уже прогревали двигатели.
Розовая Крыса усмехнулась в свои щегольские усики, озабоченно глянула на часы - и покинула кабинет, не утруждая себя растворением в воздухе - прямо через стену.
Глава 5.
Литературное кафе "У Биглера" располагалось в солидном здании старой постройки и работало по принципу некоего клуба. Не то, чтобы туда не пускали посетителей с улицы... Скорее, наоборот - всегда были рады новым людям, но как-то так получалось, что основной контингент посетителей составляли завсегдатаи со стажем в несколько лет. Это место очень любили посещать образованные люди, не чуждые литературным изысканиям, владеющие искусством застольной беседы и весьма уважающие хорошую кухню. Многие из них в прошлом носили погоны, но хватало и сугубо штатских.
Сейчас время приближалось к обеду, и кафе жило своей обычной жизнью. Днем посетители в нем бывали редко - здешняя публика была достаточно занятой, а случайные люди в него почему-то почти не забредали. Бармен, вышибала и - по совместительству - руководитель цыганского хора заведения Евгений Алмазов скучал за своей стойкой, время от времени принимаясь в очередной раз надраивать и без того сверкающие бокалы и кружки. За дальним столиком негромко переговаривались, явно споря о чем-то, два филолога. Один из них держал на коленях той-терьера, левой рукой почесывая его за ухом. Второй имел неброскую, слабозапоминающуюся внешность, характерную для бойцов невидимого фронта. Между ними на столике лежал пухлый том орфографического словаря, и собеседники поминутно тыкали в него пальцами, что-то увлеченно обсуждая.
- ...и говорю - "-жи" и "-ши" пиши через "и"! - донесся до Алмазова экспрессивный возглас филолога с той-терьером, который, произнеся это, сделал добрый глоток из бутылки "Балтики N 9". Что ответил ему оппонент - бармен не расслышал.
"Пьет всякую гадость!" - подумал он, и собрался предложить языкознатцу что-нибудь вроде "Килкенни", как вдруг уютную читально-зальную тишину вдребезги разбил истошный вопль, доносящийся откуда-то с кухни. Дверь служебного входа распахнулась, и в ярком световом пятне проема возникла монументальная фигура шеф-повара литературного кафе Аглаи Исааковны. В одной руке она держала цельный свиной окорок килограммов в тридцать весом, другой, как невесомую пушинку, волокла за воротник довольно крупного мужчину средних лет. Тот пытался сопротивляться, но это у него получалось плохо - ноги никак не хотели доставать до пола, лишь скобля по нему носками щегольских лаковых штиблет.
- Да что же это деется-то, граждане!! - рявкнула на всё помещение Аглая Исааковна, - Да где-ж это видано-то, чтобы в ледник-то за окороком... от элитной свинки... десять тыщщ стоит, между прочим!!
Филологи за своим столиком поморщились, переглянулись и торопливо засобирались на выход. Один стал складывать в потертый дерматиновый портфель словарь, другой - торопливо допивать пиво.
Алмазов среагировал мгновенно. С легкостью преодолев одним неуловимым движением разделявший их десяток метров, он елейным голосом осведомился у намертво ущемлённого железной дланью Аглаи мужичка:
- Кто таков будешь, мил-друг? - при этом ласково поглаживая рукоять бейсбольной биты.
- Свярдловския мы! - полузадушенно прохрипел тот, - от поезда отстал... деньги в казино проярил до копья... есть хочу... Не губи, ба-а-арин!! Я в ПВО служил! - и слёзы потоком хлынули по давно не бритым щекам.
- Аглая, отпусти его! - смягчившись, сказал Алмазов. - Ты его как поймать-то смогла?
- А чё его ловить-то? - отпуская схваченного, отвечала та, - он так суставами скрипел, пока окорок из ледника ташшил... то ли своими, то ли окороковыми - кто знат? - и, величественно фыркнув, удалилась на кухню, унося с собой окорок. Дверь служебного входа захлопнулась, и в вернувшейся в кафе тишине были слышны лишь редкие всхлипы бывшего ПВО-шника. Евгений с любопытством разглядывал сидящего на полу человека.
- Ну, вставай уже, что ли... расселся тут! - грубовато скомандовал он, и мужчина торопливо встал на ноги, обозначив некое подобие стойки "смирно".
- Расскажи, дружок, как дошел до жизни такой? И что с тобой теперь делать? - проникновенно глядя в глаза задержанному, произнес он, ласково, но крепко придерживая его за локоть.
- Бес попутал, веришь-нет! - истово закрестился пойманный, - есть сильно хочется! - и сглотнул обильную слюну.
- Есть, говоришь? - задумался Алмазов. Ему вдруг стало жалко незадачливого жулика.
- В ПВО, стал-быть, служил? А кем? Оператором, стартовиком? Радистом, может?
- Да нет! - смущенно шмыгнул носом мужчина и опустил глаза, - я это... в хозвзводе... на кухне больше... огород там...
- Понятно! Картошку чистить умеешь?
- А то! - обрадовался задержанный, - и почистить, и поджарить... да все могу!
- Все - не надо! - строго оборвал его бармен. - Короче! Иди, и вон за тот столик садись - Алмазов показал рукой в самый дальний угол зала, - сейчас тебе суточных щей принесу да каши ячневой. Чаю попьешь с сахаром. А потом - на кухню, Аглае помогать, к вечеру готовиться. Поработаешь ударно - не обидим. Годится?
- Да я... да у меня! - от радости мысли задержанного путались, и он так ничего членораздельного и не сказал.
Через пять минут бывший ПВО-шник за дальним столиком наворачивал вкуснейшие суточные щи, заедая их добрым куском белого хлеба. Если не считать частого, но негромкого стука его ложки по алюминиевой миске, в кафе снова воцарилась почти читально-зальная тишина. Филологи успокоились, и опять уселись за свой столик. Бесшумной тенью мелькнул старый официант - его имени никто не помнил, и все называли просто "Санитар" - понес филологам пиво.
В зал неспешной хозяйской походкой вразвалочку вышел Сергей Гримов - администратор кафе, правая рука хозяина, единственный человек, которого боялась сама Аглая Исааковна.
- Что, Жень, скучаешь? - обратился он к Алмазову, - может, по маленькой?
- Идет - оживился бармен, и потащил из-под стойки шахматную доску. "По маленькой" означало сыграть партию в быстрые шахматы.
Мужчины основательно уселись за свободный столик и стали расставлять фигуры. Внезапно колокольчик над входной дверью мелодично изобразил звук передергиваемого затвора, и в кафе вошла стройная молодая женщина в великолепном бежевом костюме.
Глава 6.
Продолжая брезгливо держать на отлете только что приобретенный холст, Мария сделала шаг вперед, и тяжелая дверь мягко и бесшумно закрылась за ней. После ослепительно-летнего солнечного дня неяркое освещение кафе показалось ей полумраком, и она остановилась в нерешительности. Слева от входа, в небольшой нише, там, где в подобных заведениях обычно бывает столик с сидящим за ним вахтером, имелась диковинного вида тумбочка. Возле нее удивленная Маша увидела фигуру бобра примерно с нее ростом, с удивительным искусством вырезанную из дерева. В правой лапе изваяние сжимало хоккейную клюшку, на левой красовался круглый щит. "За целомудрие и моногамию" - прочла девушка витиеватую надпись, что шла по окружности щита и была богато украшена орнаментом из кипенно-белых лилий. На поясе статуи красовался ремень с до блеска начищенной бляхой, к которому был прицеплен диковинного вида нож в странных коричневых ножнах. Голову бобра венчала потертая фуражка с круглой кокардой и треснувшим козырьком.
"Дневальный?" - подумала Маша, вспомнив многочисленные рассказы знакомых мужчин о героической службе в армии, и странные мысли-ассоциации заплясали джигу в ее усталом мозгу : "... Дедовщина.... муштра... шпицрутены...", " Я не знаю картины страшней, чем шар цвета хаки!..." - пропел где-то самом мозжечке давно забытый гнусавый голос, и Тростинкина в замешательстве остановилась, собираясь было уже повернуть назад.
- Добрый день, сударыня! - раскатистым мягким баритоном ласково пророкотал приятный мужской голос, заставив Машу отвести наконец глаза от диковинного бобра.
Прямо перед ней стоял высокий стройный мужчина средних лет с коротко подстриженными седоватыми волосами. Его ослепительно белый наряд - не то смокинг, не то клубный пиджак - в неярком освещении зала рассмотреть было трудно - казалось, освещал помещение своим собственным светом, и девушка немного осмелела.
- Здравствуйте! - чуть более звонким, чем обычно, голосом, ответила она, - мне бы чего-нибудь перекусить!
Внезапно она ощутила тонкий, чуть заметный, но от этого еще более пленительный аромат свиного окорока с гречневой кашей, донесшийся до ее ноздрей откуда-то из глубины огромного, как оказалось, помещения, и рот ее вновь наполнился слюной. Голова закружилась от голода, и Маша, пошатнувшись, облокотилась слабеющей рукой на тумбочку возле статую бобра.
- С большим удовольствием! - отозвался нарядно-белый владелец волшебного баритона, галантно предлагая ей руку, на которую Тростинкина с благодарностью оперлась, - позвольте проводить Вас, мадам, за наш лучший столик!
- Мадмуазель! - тихо, но твердо ответила Мария, - а куда я попала, простите?
- О-о-о, мадмуазель, Вы не знаете? Ну, так Вы сейчас узнаете! - успокаивающе зарокотал над ее ухом великолепный баритон, и она, как завороженная, пошла за своим необычным провожатым в глубь полуосвещенного зала, - раньше всего - позвольте представиться! Сергей Гримов - администратор и главный хореограф нашего кафе!
В подтверждение своих слов Гримов плавным движением подхватил Машу за талию и исполнил с ней вместе несколько изящных и легких, как звон хрустального колокольчика, танцевальных движений.
- Апельсиновое танго! - торжественно объявил он, придвигая Маше стул, - горячий хит нашего заведения!
Ноги у нее подкосились, и она без сил опустилась за столик, все еще продолжая держать в руке злополучный шедевр Шишечкина.
- Санита-а-а-р! - негромко прокричал администратор куда-то в сторону, и возле столика Марии, как будто слепившись из воздуха, возник плотный, если не сказать - полный - мужчина лет сорока пяти на вид. На нем, так же, как и на Гримове, был костюм белого цвета. Напоминал он, правда, не столько смокинг, сколько поношенный и зашитый в разных местах врачебный халат, но сидел на фигуре безукоризненно, хотя и не излучал света. Молча посмотрел он на Машу, глаза их встретились, и девушка вдруг окончательно успокоилась.
- Ну, Палыч... - уловив этот мимолетный взгляд, чуть смущенно приказал Гримов, - ну, ты сам, короче, знаешь... Не мне тебя учить... По полной, короче!
Санитар молча кивнул головой, не сводя глаз с Марии. Странно, но ее совершенно не беспокоил этот пристальный, спокойный и немного насмешливый досмотр.
"А ведь он не на ноги мои пялится, и не на грудь!" - подумала Тростинкина, испытав вдруг какое-то странное ощущение где-то там, под ложечкой, и вдох вдруг стало сделать не так просто, - "он на мои глаза смотрит! И что нашел-то в них? Обычные гляделки!"
Так думала девушка, не замечая, что и сама, не отрываясь, смотрит в глаза стоящему рядом мужчине.
Наконец, целую вечность спустя, Санитар прищурил свои узенькие глазки, отчего его физиономия стала похожа на печеное яблоко, и спросил Машу неожиданно высоким, звонким и молодым голосом, показывая подбородком на "Эротическую неопределенность бытия" :
- Коврик твой для прихожей куда прикажешь деть? В "Икее" брала?
Как будто именно этих слов и не хватало бедному искусствоведу. Все, решительно все переживания последних безумных суток, все помойки, подвалы и подземные переходы - всё это вдруг мгновенно прихлынуло к Машиным глазам, и она без сил упала грудью на столик, сотрясаемая бешеным, совершенно неудержимым и безумно сладким рыданием.

Все бесконечные пятнадцать минут, пока Маша рыдала, Санитар, подобно статуе бобра, молча стоял возле столика, не совершая никаких движений. Лицо его теперь более напоминало венецианскую маску, и лишь однажды - уже ближе к концу извержения - он сделал единственное движение бровью в сторону бармена. Мгновенно прилетел и утвердился на столике серебряный поднос, на котором обнаружилась полная солдатская кружка с пахучей ароматной жидкостью и небольшое блюдце с тонко нарезанным соленым огурцом. Санитар потянул носом и сглотнул слюну.
Глава 7.
Алмазов работал в заведении давно, видел всякое, и ни в каких просьбах или указаниях не нуждался.Поставив поднос на стол, он обменялся с Санитаром одним коротким взглядом и мгновенно исчез за своей стойкой. Сейчас же помещение наполнилось негромкой приятной музыкой. Бархатисто-брутальный голос Марка Нопфлера уютно закачался на мягких волнах гитарного перебора, и проникновенно запел про Нью-Орлеан.
Санитар, одним неуловимым движением придвинув себе стул, оказался сидящим напротив Маши, по прежнему молча глядя не нее и не делая никаких попыток успокоить девушку. Впрочем, особой нужды в этом не было. Бессмертная ли музыка "Dire Straites" сделала свое дело, или просто не в Машином характере было слишком долго лить слезы - только через несколько минут она, все еще немного шмыгая носом, но уже не плача, подняла голову и влажными глазами, в полумраке помещения казавшимися почти черными, посмотрела на Санитара.
- Что? Сильно страшная? - чуть хриплым после слез голосом спросила она, проводя рукой по лицу, как будто желая стереть с него некую паутину.
- Нет - коротко ответил тот, придвигая к Маше серебряный поднос, - слезы не красят никого, но тебя не портят. Чтобы быть красивой, тебе достаточно помыть голову и хорошо выспаться.
"Нет, ну каков льстец!" - подумала девушка, - но эта мысль вовсе не вызвала у нее ни раздражения, ни отторжения, - "Вот так бы и слушала", а вслух спросила, кивая на поднос :
- Чем это ты меня угощать собрался?
- Антидепрессант мужской стандартный, военно-полевого образца, - отвечал Санитар, улыбаясь Тростинкиной одними глазами и придвигая поднос поближе к ней, - окорок у Аглаи - он посмотрел на часы, потянул носом воздух и сглотнул слюну - только минут через сорок приготовится. Глотни да закуси пока с дороги.
"А ведь я его на "ты" назвала!" - ахнула про себя Маша,- мысль эта была неожиданна, и вызывала приятное щекотание в ладошках; и спросила, недоверчиво прищурясь:
- Водка?
- Самая лучшая. Из личных запасов, братишка с Севера прислал, - ответил странный официант, придвигая с девушке блюдце с соблазнительно пахнущим, даже на вид свежим и хрустким, соленым огурчиком, - пока вот, а после еще муксуна принесу. Перед самым обедом.
- Развезет? - с сомнением проговорила Маша, беря в руки необычный и непривычный, но неожиданно удобный сосуд, полный прозрачной жидкостью.
- Не пей все сразу, - отвечал Санитар, - оставь под окорок. Ах, как его Аглая готовит! С гречкой, в настоящей полевой кухне! Руки съешь - не то, что пальцы оближешь! - мечтательно завел он глаза под потолок, - а и развезет - не беда! Баиньки положим. Не боись - здесь ты в безопасности!
И Маша как-то сразу и безоговорочно поверила - такую спокойную уверенность, абсолютную надежность и добрую силу излучал ее собеседник. Уже ни в чем не сомневаясь и ничего не боясь, она поднесла кружку к губам и в несколько глотков осушила ее до дна. Аккуратно поставила сосуд на поднос, деликатно выдохнула, и , залихватски занюхав рукавом, откинулась на спинку стула, вытянув под столом свои длинные стройные ноги.
- Одна-а-а-ко! - с уважением протянул Санитар, - а закусить?
- После первой - не закусывают! - гордо ответила Маша уже обычным своим, чистым и звонким голосом, и рассмеялась раскатистым негромким смехом. Ей стало изумительно хорошо. Приятное тепло разлилось по всему телу, мягкой волной слегка пристукнув по затылку. "Как Маргарита!" - подумала девушка, вспомнив классическую сцену из бессмертного романа, одним движением сбрасывая под столом удобные и красивые, но за день порядком надоевшие туфли. Теперь она знала точно - здесь она в безопасности.
- Ну, что же! - одобрительно проговорил Санитар, по прежнему не сводя с Маши глаз, - наш человек! Располагайся, будь как дома. Сейчас я тебя нашим ребятам представлю, а чуть позже и гости подтянутся.
- Да как-же ты меня представишь? - развеселилась Тростинкина, - если сам не знаешь, как меня зовут?
- А сама и представишься! Как назовешься - так и будет, - отдыхай пока! Осмотрись, освойся - минут через десять муксуна принесу! - ответил официант, поднимаясь из-за стола.
- А почему тебя Санитаром зовут? А что это у вас вообще за заведение? А что тут за люди? - зачастила Маша, не желая почему-то, чтобы собеседник уходил.
- Не спеши! - мягко ответил тот, - не все сразу. Он отступил от столика на шаг назад и растворился в полумраке помещения.
Глава 8.
Ополоумевшее солнце, пыхтя и отдуваясь, взгромоздилось на самую макушку худосочного московского неба, и столица обреченно томилась под его лучами, частично обращаясь в пар. Собрав в кулак остатки воли, Шишечкин попытался ускорить шаг. Получалось плохо - подошвы стоптанных штиблет влипали в раскисающий под ногами асфальт, и желанная «стекляшка» приближалась иезуитски медленно. Но все кончается. Сделав последнее усилие, художник потянул на себя скрипучую и покосившуюся фанерную дверь, покрытую отвратительной чешуей облупившейся краски, и вошел в тесный торговый павильон, каким-то чудом сохранившийся в центре Москвы. Едва не упав, споткнувшись о задранный край протертого дешевого линолеума, он шагнул вперед и оказался у самого прилавка. Стоящий на нем вентилятор трудолюбиво гонял по помещению тошнотворно-сытный воздух, который, казалось, был засижен мухами, подобно старому плафону под потолком. Прямо напротив глаз художника, на полке, стояла ОНА... запыленная бутылка мутно-бурой жижи с тремя цифрами «семь» на невзрачной этикетке. Оторвать от нее взгляд было невозможно - она была прекрасна.
- В долг не дам! - раздался откуда-то сбоку властный, утробно-грудной женский голос, и Шишечкин с трудом повернул голову. За приставным легким столиком у служебного входа сидела продавщица в засаленном розовом фартуке, размерами достойная резца Церетели. Офисный стул, похожий на бледную поганку с колесиками, казалось, в страхе спрятался под ее могучим постаментом, и было решительно непонятно, как такое монументальное творение способно находиться в столь тесном пространстве. Журнал «Лиза» со сканвордом, лежащий на столике, был почти полностью скрыт изящно-пухлой дланью с унизанными разномастными кольцами пальцами.
- Я эта... в-вот! - с трудом проглотив ком, растрескавшимся голосом скрипнул Шишечкин, разгибая непослушные пальцы. Измятая, уже порядком засаленная сторублевка мягко опустилась на прилавок, и художник вытер обильный пот рукавом грязного бушлата.
- Это меняет дело! - нежно пророкотала хранительница источника живительной влаги, приветливо улыбаясь художнику пухлым золотозубым ртом, - тогда могу предложить элитный сорт! Специально для ВИП-клиентов! Продолжая улыбаться, продавщица сделала неуловимое движение рукой, и ее ладонь сглотнула купюру, как мастифф - кусочек рафинада. Не вставая с места, второй рукой она совершила не менее виртуозный пасс, и на прилавке перед Шишечкиным возникла бутылка, похожая на первую, как родная сестра. Только цифр «семь» на ней было не три, а четыре.
Не в силах оторвать от вожделенной тары завороженного взгляда, художник неожиданно твердой рукой схватил ее, и пеньком от переднего зуба в одно мгновение сорвал с нее тонкую крышечку. «Мастерство не пропьёшь!» - гордо подумал он, собираясь уже всосаться в это прекрасное горлышко, как упырь в ангелицу, но суровый голос хозяйки вернул его в реальность.
- Щас ментов позову! - рявкнула она так громко, что голос ее пустой бочкой отозвался у художника где-то под ложечкой, - распивочную нашел! А ну, брысь на улицу!
Помимо воли страдальца, ноги сами вынесли его за обшарпанную дверь, под палящее полуденное солнце. Вожделенная бутылка была крепко зажата в руке. Шишечкин опять сглотнул, помотал головой, как водовозная лошадь, и сделал несколько шагов в сторону мусорного бака, стоящего рядом с павильоном. После зажмурился - и одним глотком втянул в себя половину содержимого сосуда - словно глубокий вдох сделал.
Открыв глаза, он вдруг обнаружил неподалеку двух полицейских, с любопытством рассматривающих его. Холодный липкий страх удушливой потной волной перехватил его дыхание, и художник едва не расстался с драгоценным продуктом, только что влитым в организм. Собрав в щепотку остаток сил, он повернулся на негнущихся ватных ногах, и быстро, как только мог, пошел прочь от этого места. Никто за ним не гнался, но паническая мысль «Спрятаться! Убежать!» билась в его бедном черепе, как летучая мышь, попавшая между рамами окна. Его взгляд вдруг зацепился за строгую вывеску на противоположной стороне улицы. «... Кафе.... У Биглера» - буквы не сказали Шишечкину ничего, кроме того, что там, возможно, пьют. Не думая более ни о чем, он решительно пересек улицу и потянул на себя тяжелую дверь.
Глава 9.
"Что-то пошло не так!" - думал барон фон Гуссеншпиллен, растерянно разглядывая в полуметре перед собой потертую плюшевую спинку кресла в эконом-классе Боинга 737. Все началось с того, что, когда блестящий королевский кортеж с завыванием сирен , в сиянии проблесковых маячков под басовитый рев мотоциклов сопровождения остановился, как вкопанный, у входа в ВИП-зал, к нему решительной походкой приблизился министр двора Его Величества короля Швеции и Шеф Королевского протокола герцог Карл фон Крышенссен. Корректно и сдержанно поприветствовав гения скупым земным поклоном и сняв, в знак уважения, белую фуражку с золотой кокардой размером с хорошее блюдце, он вежливо, но твердо произнес:
- Ваше светлость, господин барон! Министерство двора с сожалением информирует Вас, что Вы не сможете совершить полет бортом номер один Королевских ВВС. Его Величество задолжал аэропорту сто сорок крон, и его самолету отказано в обслуживании. Мы очень, очень огорчены, господин барон! - и с этими словами граф, бухнувшись на колени прямо на брусчатку тротуара, стал аккуратно биться об нее лбом, держа фуражку на отлете. Роскошная розовая шелковая перевязь с парадной золоченой шпагой была завязана у него на спине затейливым трехлепестковым бантом и напоминала небольшой пропеллер.
Нильс отступил на полшага и в растерянности оглянулся. Сверкающего черным лаком, сияющего огнями и ревущего моторами роскошного кортежа за его спиной уже не было. Гуссеншпиллен хотел обратиться за разъяснениями к министру - но он также загадочно исчез. Вот только что, сию секунду, был - и как по воздуху улетел. Несколько секунд еще был слышен легкий стрекочущий звук, какой бывает в тропиках ночью - и все стихло.
"Странно!" - подумал математик, собираясь с мыслями, - "Государственные дела, должно быть!", - а вслух решительно сказал сам себе:
- Вперед! В Москве нас ждет победа!, - сделал поворот "кругом" и решительно зашагал ко входу в аэропорт, мелодично позвякивая кителем.
Купить билет до Москвы ему помогли две обаятельные смуглолицые, улыбчиво-золотозубые фрекен в пышных, хотя и поношенных, цветастых юбках. Громко и весело перебивая друг друга, позвякивая наборными монистами и качая, как люстрами, огромными дутыми серьгами, они в момент доказали математику, что без их помощи он останется в аэропорту навсегда. Завороженный мельканием унизанных перстнями пальцев, Гуссеншпиллен отдал красавицам деньги и получил заветный билет. Обошелся он ему на удивление недорого - всего в пять тысяч евро, и теперь Нильс сидел, скрючившись, в кресле эконом-класса, острыми коленями упираясь в спинку сиденья перед собой. Цель была близка. Москва манила.
- Я найду!, - шептал про себя художник, - я сделаю!.... я создам теорию!
Видения - одно другого слаще - проносились перед его зажмуренными глазами, проецируясь на внутреннюю сторону век. В этих видениях существовали еженедельные награждения Нобилевской премией, корона Властелина Галактики и Спасителя Вселенной из бериллиевой бронзы со стразами, а также почему-то женская сборная Зимбабве по кикбоксингу в бикини и розовая Крыса со сковородкой жареной картошки.
Самолет ровно гудел двигателями, с каждой секундой приближаясь к Москве. Барон вздохнул, по детски сладко всхлипнул и погрузился в целительный, освежающий сон.
Через два часа звук работы двигателей несколько изменился, и у Гуссеншпиллена стало закладывать уши - самолет пошел на снижение. Математик проснулся, несколько раз судорожно сглотнул и попытался вытянуть затекшие ноги. Получилось неубедительно.Скрючившись, он стал осторожно разминать икры, внятно, но негромко поминая чью-то маму на языке индейцев айдахо. Вскоре в иллюминаторе стал виден огромный, залитый беспощадным солнцем город с башнями, мостами и дымящими трубами, раскинувшийся на берегах прихотливо петляющей реки. Сверху он был, казалось, навсегда накрыт сизовато-бурой шапкой плотного, густого, как кисель, смога. Нильс, забыв обо всем, завороженно прилип стеклу. Город был огромен и прекрасен. Он как будто безмолвно обещал что-то барону, приветливо кивая своими пряничными маковками диковинных, никогда не виданных храмов. Даже на такой высоте чувствовалась исходящая от него сила.
Самолет описал круг, как будто хвастаясь перед ученым раскинувшимся внизу великолепием, стремительно снизился и, мягко коснувшись земли, бодро побежал по бетону, слегка вибрируя на стыках плит.

Москва обрушилась на Гуссеншпиллена мгновенно и беспощадно. Едва он, пройдя пограничный контроль, вышел в цыганисто-шумный зал прилета, как у него сразу же зазвенело в ушах от разноязыкой многоголосицы вокруг, а в глазах замелькали, как в калейдоскопе, близнецовые группы японцев с одинаковыми фотоаппаратами на шеях, шафранно-желтые буддистские монахи с бильярдными головами и кипенно-белые галабии горбоносых арабских шейхов. Поминутно натыкаясь на чьи-то чемоданы, математик стал проталкиваться к выходу из здания, старательно уворачиваясь от беспорядочно снующих во всех направлениях людей.
"Безобразие!" - думал он, страдальчески морщась, - "Вот если бы у власти были ученые - вся эта аморфная людская масса уже давно была бы систематизирована, классифицирована и перемещалась строго по правилам. А девяносто процентов этой массы вообще не мешало бы утилизировать. Все равно никакой от них пользы - кормить только!"
Из задумчивости его вывел приятный смуглолицый мужчина лет сорока на вид. На нем имелась черная замшевая кепка, трехдневная черная щетина на щеках и массивная золотая цепь с полумесяцем на шее. Вежливо, но твердо взяв барона за локоть, он спросил, ослепительно сверкнув золотым зубом из-под густых черных усов:
- Вах, дарагой! Куда такси эхать будэм?
"Куда! Куда? Ку-у-у-да-а-а!?!? - отчаянно забилась в черепе пугливая мысль, и ужас ледяной волной обдал ученого. Он вдруг вспомнил, что не спросил у Крысы адреса.
"Метро "Новокузнецкая"!" - вдруг отчетливо произнес прямо где-то в голове скрипучий дискант, очень напоминавший голос розовой искусительницы.
- Метро "Новокузнецкая", - с трудом ворочая онемевшими губами и ставшим вдруг непослушным языком, произнес Нильс.
- "Новокузнецкая"! Вах!, - воскликнул смуглолицый, экспрессивно взмахнув унизанными толстыми перстнями руками, - Дэсять тысищь! Дарогу пакажищь?
"Покажу!" - пискнул в голове тот же голос. Барон транслировал ответ вслух, и через несколько минут разношенная скрипучая "Шестерка" из знаменитой ВАЗ-овской коллекции классики понуро несла гере Гуссеншпиллена по запруженному шоссе. Барон был собран и целеустремлен. Мечта всей жизни была близка, как никогда.
Глава 10.
Бывший ПВО-шник допил обжигающе горячий крепкий чай с четырьмя кусками сахара, выделенными ему добросердечным Алмазовым, и, отдуваясь, с трудом поднялся из-за стола.
- Ох, спасибо тебе, добрый человек!, - широко улыбаясь блаженной улыбкой сытого человека, сказал он бармену.
- На здоровье, мил-друг!, - отвечал тот, нарезая острейшим длинным ножом тонкие ломтики свежесоленого муксуна, - тебя зовут-то как?
- Андреем мама нарекла.
- Хм... Хорошее имя. Ну, что, Андрюха - готов к трудовым подвигам? И, не дожидаясь ответа, громко крикнул, обернувшись к служебному входу на кухню : - Аглая Исааковна! Мадам Циммерман! Получайте помощника!
Услышав этот клич, новоявленный помощник оробел, съежился, и, казалось, испытывал только одно желание - стать прозрачным или раствориться в воздухе.
- Ты только не вздумай Аглае ляпнуть, что она на Жануарию похожа, - вполголоса предупредил его Алмазов, - она тетка-то добрая, но за это и скалкой может приложить!
- Кто такая Жануария? - придушенным шепотом осведомился Андрей, с опаской косясь на служебную дверь.
- В "Рабыне Изауре" такая была. Сам сейчас увидишь!
В тот же миг дверь служебного входа распахнулась, и монументальная фигура шеф-повара совершенно заслонила падающий из-за ее спины свет. На ее черном, как антрацит, лице отчаянно сверкали белками большие выразительные глаза и обнаженные в широкой добродушной улыбке отборно крупные зубы. Кухонный жар, казалось, волной прокатился от ее крупного тела по всему помещению кафе.
В облике Аглаи Исааковны и впрямь было что-то от Жануарии - служанки из сериала "Рабыня Изаура". Она родилась в Одессе от жгучего, но скоротечного романа хлипкого очкастого кларнетиста Исаака Циммермана и капитанши женской сборной Камеруна по сумо Винни Мокеле-Мбембе. Она разглядела его, когда он завороженно смотрел ее поединок за звание чемпионки мира в супертяжелом весе - и музыкант пропал. Винни оставила спорт, забыла родной Камерун и несколько месяцев, как с куклой, забавлялась с совершенно потерявшим голову Исааком, буквально нося его на руках. Дело в том, что до встречи с ней Циммерман не знал женщин, и до сорока двух лет прожил с мамой. Целых полгода он был без ума от счастья, но родилась Аглая, и госпожа Мокеле-Мбембе - к тому времени уже гражданка Циммерман - сбежала с артистом гастролирующего в Одессе китайского цирка лилипутов, оставив Исаака с маленькой дочкой на руках. Воспитанная бабушкой, она, окончив школу, поступила в университет им. Лумумбы, но учиться не смогла и закончила кулинарный техникум. Что же, может, оно и к лучшему - никто во всей Москве не варил гречневую кашу лучше нее.
- Этот, что ли? - густым грудным голосом спросила Аглая у Евгения, показывая подбородком на незадачливого похитителя окорока.
- Они, они! - подражая персонажу бессмертного романа, нарочито козлиным тенорком проблеял Алмазов, подталкивая Андрея в сторону кухни, - говорят, они картошку чистить умеют и вообще все!
- Ну, все не надо - а вот картошечки ты мне сейчас начистишь! Не боись - не много. Две ванны всего! - добродушно осклабилась повариха, ласково приобняв за плечи своего нового помощника, - пойдем, спецодежду тебе выдам.
С этими словами она совершила поворот оверштаг, достойный авианосца "Рузвельт", и Андрей послушно зашагал за ней на слегка подгибающихся под тяжестью могучей длани на плече ногах.
- Аглая! - вдруг спросил Алмазов в удаляющуюся спину, - ты говночиста-то вызвала? Второй день канализация забивается!
- А-а!, - повернувшись вполоборота, отвечала та, останавливаясь, - прислали каких-то двух... черт знает что, с Урала откуда-то приехали. Во парочка! Один роста-то метра два точно, другой - ма-а-аленький, лысенький. Так они, прикинь - умудрились каналыгу-то с вентиляцией соединить! И задвижки перекрыли! Не, ну хорошо - я заметила вовремя! Ну, щас вот ведрами-то и черпають... кончають уже, навроде! - и махнула рукой куда-то в сторону.
- Ну, добро! Скажи им - если к вечеру не закончат, заставим два часа Стаса Михайлова слушать.
- Суров ты, Женька! - весело расхохоталась Аглая Исааковна, скаля свои великолепные зубы.
- Но справедлив! У нас культурное место - нечего тут говно разводить! А окорок-то скоро будет? - немного заискивающе спросил бармен, глотая слюну.
- Как скоро - так чичас! - притворно хмурясь, ответила повариха, - голодовка ты вечная!
С этими словами она повернулась, и дверь служебного входа захлопнулась за диковинной парочкой.

Всю эту сцену с удивлением наблюдала из-за своего столика Маша Тростинкина.
"Однако!" - думала она, - "Порядочки у них тут! Чуть что не так - глядишь, занавески крестиком вышивать заставят, или еще какую епитимью наложат!"
В кафе Маше нравилось. Она уже успела основательно оглядеться по сторонам, оценивая интерьер и украдкой присматриваясь к немногочисленным в это время посетителям. От размышлений ее отвлек внезапно выросший возле ее столика Санитар с очередным серебряным подносом в руках.
- Муксун! - аппетитно произнес он, и довольно большое изящное блюдо с тонко нарезанными ломтиками свежайшей благородной рыбы оказалось на столе перед ней. Мгновенно явился также запотевший небольшой графинчик, хрустальный лафитничек и тарелка с ломтиками черного хлеба. Проголодавшаяся Маша положила кусочек муксуна на хлеб и жадно вгрызлась в получившийся бутерброд. Санитар, не отводя от девушки глаз, молча налил ей из графинчика и сделал движение, как будто собирался уйти.
- Подожди! - проглотив первый, самый вкусный кусок, остановила его Мария, - посиди со мной! Народу еще мало... расскажи мне, что это за странное место?
Санитар послушно кивнул и сел напротив.
- Видите ли, белла Донна, - начал он свой рассказ, - дело в том, что когда-то в этом здании размещался элитный бордель...
- Как! - воскликнула Маша, от удивления чуть не выронив бутерброд, - борде-е-ель? Так мне, значит, не померещилось? Во-о-он там, в углу сцены - это что? Шест для стриптиза?
От возмущения Маша раскраснелась и стала еще красивее.
- Тихо, тихо - бутер уронишь! Спокойно! - мягко произнес Санитар, почти откровенно любуясь девушкой, - я же говорю : "когда-то!" О-очень давно, и даже уже неправда.
С этими словами официант налил себе лафитник и молча поднял его, вопросительно глядя на Машу. Она решительно мотнула головой, чокнулась своим сосудом со стаканчиком Санитара и выпила одним глотком. Откинулась на спинку стула и отправила в рот остаток бутерброда. Санитар выпил свою порцию и занюхал рукавом.
Помолчали. Затем, проглотив закуску, Тростинкина с чуть заметной ехидцей спросила:
- А закусить?
- После первой - не закусываем!, - улыбнулся мужчина, и Маша тоже разулыбалась в ответ.
"Черт, какое все-же интересное место! И ничего пока не понятно! Ладно, сейчас разъясним"
- Итак, - произнесла она вслух, - здесь был бордель?
- Он самый, натурально! Держали его какие-то не то менты, не то фейсы - толком никто не знает. Ну, а потом наш шеф - тут Санитар многозначительно поднял глаза к потолку - пришел, и разогнал этот гадючник!
- А ты откуда знаешь? - прищурилась Маша, сооружая себе и своему собеседнику по бутерброду.
Тот молча проглотил слюну, налил по второй и продолжил:
- Ну-у... Откуда... Я же тут еще с тех времен работаю! За санитарное состояние отвечал... Так с тех пор Санитаром и кличут!
- Однако! И что? Куда девочек дели? Где "мадам"?
- Ну, девочки - кто где. Две за каких-то оперов замуж вышли, одна как ушла с моряком каким-то, так и не видали ее больше. Она у нас умница была, высшее образование имела. Не то психолог, не то искусствовед...
Второй раз за время этой беседы изумление Маши достигло достаточно болезненной степени, и она, проявив инициативу, первой подняла лафитник, вопросительно глядя на Санитара.
- Лехаим! - произнес он, и друзья выпили, одновременно хлопнув по столу стаканчиками.
- Эх-х, хорошо! - воскликнула девушка, жуя бутерброд. Ну, а "мадам" куда дели?
- А-а... Мадам сейчас в ГосДуме заседает. Говорят, в комитете по нравственности или по воспитанию молодежи - точно не знаю, - ответил официант, и тоже стал жевать муксуна с черным хлебом.
Маша сдавленно хрюкнула, зажимая рот кулачком, и вдруг заразительно и звонко расхохоталась, живописно мотая великолепной гривой своих медно-рыжих волос.
- Ой-ой-ёй, мамочки! Ой, не могу! - бушевала она, раскачиваясь над столом и рискуя сползти на пол, - а в министерстве финансов отсюда никто не работает?
- Ну, как же!, - поднял бровь Санитар, - работает. Был у нас тут завскладом. Ушлый такой, говорят - прапорюга бывший. Ну, вот он вроде бы не то туда устроился, не то в "Газпром".
- Красота! - отсмеявшись, воскликнула Мария, - прямо кузница кадров! Ну, а сейчас здесь что?
- Ну как... Литературное кафе, типа клуба. Народ интересный собирается. Тематические вечера организуем. Фракции разные по интересам. Иногда даже эстеты заглядывают - Санитар поморщился. Сегодня вот ждем самого Игоря Окорокова!
- А это кто?
- У-у-у, это голова! На редкость разносторонняя личность! Экономист, писатель... да много кто. Сегодня с лекцией, вроде, выступает. В режиме "задай вопрос". Наша Аглая от него просто без ума. С утра уже в магазин метнулась - бутылку рома специально для него взяла. Он "Гавану-клуб" любит. А еще у него попугай есть, ручной! Так он иногда прямо с ним приходит. Когда в духе - ромом его угостит, и начинают дуэтом песни петь. Заслушаешься!
- Экономика - это прикольно!, - сказала Тростинкина, наливая из графинчика, - ну, давай - Бог троицу любит!
- Давай! - просто ответил официант. По третьей выпили молча, не чокаясь. Маша каким-то седьмым или восьмым чувством знала - так надо. Это - правильно. Также молча поставили посуду на стол. Закусывать не стали.
- Ну, а у тебя что случилось? Как привелось, что такая правильная во всех отношениях молодая леди таскается по кафешкам с ковриком для прихожей и плачет навзрыд?
И Маша, не таясь и ничего не скрывая, не стесняясь в выражениях, рассказала Санитару все. Заодно не забыв уточнить, что она думает об эстете Пикассовском, куда должен идти этот сумасшедший мир и где, по ее мнению, место современному искусству.
- Мда! - только и смог произнести Санитар, когда девушка закончила, - лучше уж в такси работать! Ладно, давай сюда эту мазню!, - поднялся он из-за стола, - сейчас заверну ее во что-нибудь, чтобы настроение не портила.
Звонок над входной дверью издал свой характерный звук, и на пороге возник Шишечкин. Он остановился, как вкопанный, возле статуи бобра, и заозирался вокруг полубезумными мутными глазами. В руке его находилась полупустая бутылка с отвратного вида пойлом.
Глава 11.
Через полчаса, отъехав от аэропорта километров на пять, винтажная "Шестерка" с бароном Гуссеншпилленом на борту намертво встала в пробке. Прямо перед ней отчаянно чадил старенький "КамАЗ" с дагестанскими номерами, и Нильс, пару раз вдохнув чарующий аромат дизельного выхлопа, оглушительно чихнул.
- Будь здоров, Гогенцоллерн! - раздался совсем рядом знакомый голос, и на "торпеде", прямо перед носом Нильса, появилась розовая Крыса.
- Как ты посмела меня назвать? Меня - представителя древнейшего и славного рода, обозвать именем каких-то худородных прусских князьков?!? - звенящим от возмущения голосом барона, казалось, можно было резать гранит. При первых его звуках водитель подпрыгнул, звонко ударившись головой о потолок салона, и уставился на своего пассажира с таким удивлением, как будто он вдруг превратился в говорящего осьминога. На Крысу же, наоборот, вопль математика не оказал ни малейшего действия - она и усом не дрогнула.
- Тихо, тихо... разошелся! Ни дать, ни взять - Бонапарт под Ватерлоо!, - сказала она, бесцеремонно взяв Нильса за верхнюю пуговицу мундира и глумливо ухмыльнувшись прямо ему в лицо, - ты, чем орать, лучше скажи-ка своему бомбиле - пусть ме-е-едленно сдаст назад на полметра, и ныряет вон туда - справа от "КамАЗа". Там дырка есть, через нее можно на обочину выскочить, а по ней до МКАД доехать. Дальше свободно. Усек?
- Усек, - уже спокойнее ответил барон, - а почему бы тебе самой ему это не сказать?
- Ты что, сбрендил? Меня же только выдающиеся люди видят, не быдло какое! Эй! Держи водилу!, - заверещала Крыса.
Водитель, не отрывая широко распахнутых глаз от говорившего с пустотой пассажира, делал судорожные попытки открыть дверь, бестолково лапая ручку стеклоподъемника и по рыбьи разевая рот. Нильс повернулся к нему и заговорил, напустив на себя максимально доброжелательный вид:
- Милейший, Вам совершенно нечего бояться! Это всего лишь..., - но было поздно. Нащупав, наконец, дверную ручку, бомбила ошалело вывалился прямо на асфальт, подскочил на ноги, и, как ошпаренный, заорав "Убивают!", швырнул в Нильса свою кепку и бросился наутек в сторону Москвы.
- Однако! Какой в Москве таксист нервенный пошел!, - задумчиво произнесла Крыса, вертя в лапках кепку водителя. Она попала именно в нее. - Ну, делать нечего. Сам-то ездить умеешь?
- Не пробовал, - неуверенно ответил ученый, с опаской косясь на приборную панель.
- Ладно, садись давай за руль. Вон, внизу, видишь педаль справа? Это газ, на нее нажмешь - и поедешь. А остальные педали и эту ручку, - она показала на селектор передач, - не трогай! Я уж сам, по старой памяти!
С этими словами Крыса пошла волнами, местами поменяла цвет на малиновый и выпустила из своего тела три длинных, гибких и сильных щупальца. Намертво зафиксировав их на педалях и селекторе, она крикнула Нильсу прямо в ухо: - Дави на газ, крути рулем! Прорвемся, принц Савойский!, - и включила передачу.
Гуссеншпиллен и сам не заметил, как совершил подсказанный Крысой маневр и выскочил на обочину. Вдавив педаль газа в пол, он помчался к Москве, оставляя за собой густой пыльный столб. Крыса удобно устроилась на его плече, и стала старательно и громко исполнять бессмертный хит "Нас не догонят", отчаянно фальшивя и пуская "петуха". Машина, по возрасту годящаяся Нильсу в сестры-погодки, жалобно скрипела всеми своими многострадальными сочленениями, и, казалось, внятно причитала : "Боже, когда же я сдохну!"

Благополучно миновали МКАД. После нее шоссе и впрямь было свободным, и барон снова выехал на асфальт. Цель была совсем рядом.
- Значит, слушай сюда, Веспасиан ты наш горемычный!, - оборвав на полуслове песню, сказала Крыса, включая четвертую передачу, - картину этот крендель не только нарисовал, но уже и продал. Крале одной - искусствоведом в Эрмитаже работает. Ух, чтоб меня! Какая девка - огонь и лед! А красивая!, - наставница Нильса аж зажмурилась.
- Ну, и где они сейчас? Краля и картина?, - спросил математик, крепче вцепляясь в руль.
- А ну, не перебивай! Ухо откушу!, - взвилась Крыса, - слушай дальше. Сейчас и краля, и картина в кабаке одном. Кабак не простой - сам увидишь. Твоя задача - картинку у барышни изъять, да еще уломать ее накатать рецензию. Сам понимаешь - искусствовед из Эрмитажа - это не художественный критик из еженедельника "Культурный досуг животновода". Сообразил?
- А как же я ее эта... уламывать-то буду? Я, как бы эта..., - смущенно забормотал Гуссеншпиллен, заливаясь малиновым багрянцем, - с барышнями как-то не эта... не умею.
- Ну, заблеял! Отставить интеллигентские сопли! Такой видный кавалер, весь в медальках, - Крыса провела лапкой по звенящему иконостасу на мундире барона, - уломаешь! Иначе Всеобщей Теории Всего тебе не создать. Ферштейн, Валуа Бурбоныч?
- Натюрлихь!, - машинально ответил ученый, и еще сильнее вдавил педаль газа в пол.
Через полчаса путь их был окончен. Припарковав облегченно вздохнувшую ВАЗовскую "Шестерку", Нильс вывалился наружу и, пошатываясь, зашагал в сторону уютного зеленого сквера возле круглого здания входа в метро. Розовая Крыса, втянув щупальца, бодрой рысцой семенила рядом, тихонько напевая под нос "Was vollen wir trinken..." Дойдя до скамейки, барон устало плюхнулся на нее и с наслаждением вытянул, наконец, усталые ноги.
Взгляд его задержался на странном незнакомце в кальсонах и засаленном бушлате без воротника. Воровато оглядываясь по сторонам, он решительной, но нетвердой походкой направлялся к массивной входной двери какого-то заведения под строгой лаконичной вывеской.
- О! Смотри, гений - это автор шедевра. Видишь - уже конвертировал его!, - указала кончиком хвоста Крыса. Действительно, неопрятного вида мужичок крепко сжимал горлышко мутно-зеленой бутылки с подозрительной бурой жижей.
Не переставая оглядываться, он потянул на себя тяжелую дверь и мгновенно скрылся за ней.
Глава 12.
С минуту молча поизучав изваяние, художник почесал безволосую грудь под грязным бушлатом, издал нечленораздельный звук и присосался к бутылке. На этот раз он пил не спеша, высоко запрокинув лохматую голову и дергая худым острым кадыком. Маша, едва взглянув в сторону вошедшего, поморщилась, как от зубной боли, и отодвинулась в тень.
- Знаешь его, что ли?, - кивнул в сторонй Шишечкина Санитар, поднимая с пола злополучный холст.
- Да как... Это вот и есть, собственно, автор вот этого безобразия.
- Ух ты!, - восхитился официант, с любопытством разглядывая картину, - настоящий современный художник! Творец, сеятель и хранитель! Он эту трясомудину что, пальцем намалевал?
- Да нет... не палец это был, подозреваю, - тихонько сказала Маша, от смущения покраснев и став от этого совсем неотразимой.
- Ну, да хрен с ним!, - ответил Санитар, бросив долгий изучающий взгляд на художника, - не будет буянить — пусть его! Пойду откопаю какую-нибудь тряпку да заверну этот шедевр, - и направился в сторону барной стойки.

За стойкой Алмазов возился с новой кегой только что полученного свежего пива. Его прислал сегодня на пробу из Тюмени старинный друг Санитара Женька Райтер по прозвищу «Диверсант», журналист, сталинист и любитель кошек. Из-за близости душевного строя и схожего отношения к жизни Санитар давно называл его братом, и теперь, если пиво понравится, Диверсант обещал поставлять его регулярно.
- «Ермолаевское», - прочел официант надпись на кеге, - попробовать нальешь?
- Кыш!, - шутливо огрызнулся бармен, - в очередь, сукины дети! Сам еще на пробовал!
- Жадина!, - буркнул себе под нос Санитар, - слушай, Жень, дай какую-нито холстину, а?
- Нафига?
Вместо ответа тот молча показал шедевр.
- О господи!, - отшатнулся бармен,- это что у тебя? Концептуальная половая тряпка за тыщщу баксов?
- Зипун ты деревенский! Даже не зипун — армяк!, - отвечал официант, поворачивая холст то так, то этак в свете настенного бра, - ни хрена в искусстве не рубишь. Сказано тебе — картина! Современного художника! А ты — тря-я-япка! Да ее, может, аж в самом Эрмитаже повесят!
- А-хре-неть!, - только и выдавил из себя Алмазов, - мир совсем рехнулся? Не, тряпки нету. Посмотри, там, в кладовке, вроде бумага была упаковочная.
Но завернуть шедевр Шишечкина в бумагу Санитару было не суждено, и помешал это сделать сам автор. Допив свой изысканный напиток, художник с размаху швырнул пустую бутылку в голову статуи бобра и огласил помещение воплем, который сделал бы честь Кинг-Конгу. Через полминуты стало понятно, что этот, идущий из самых недр души, сверлящий уши вой является ни чем иным, как популярной некогда песней «Два кусочека колбаски». Старательно и громко исполняя бессмертный хит, художник, приплясывая на нетвердых ногах, направился в сторону Маши Тростинкиной, широко раскинув руки, как будто собираясь ее обнять. Ему явно было очень хорошо, он любил все человечество и жаждал ответной любви.
Не прошло и секунды, как, отодвинув так и не подключенную кегу, Алмазов с бейсбольной битой в руке вырос на пути художника. Санитар материализовался у Шишечкина за спиной и молча сверлил взглядом его затылок, готовый мгновенно среагировать на любую пакость. Друзья были давно сработавшейся парой, и в деле пресечения различных безобразий понимали друг друга с полувзгляда. Но в этот раз обошлось без них.
- Это что за змеи и сифилис!?, - раздался откуда-то сверху властный раскатистый баритон, и все участники мизансцены на мгновение замерли. Возмутитель спокойствия оборвал на полуслове песню, сфокусировал взгляд на лестнице, что вела на второй этаж, и остановился, в изумлении приоткрыв рот.
На ступеньках стоял, небрежно опираясь на перила, высокий немолодой мужчина с мягкими интеллигентными чертами лица и неожиданно пронзительным взглядом ледяных синих глаз за толстыми стеклами старомодных роговых очков. Он был одет в уютную домашнюю куртку с бархатными отворотами, и в форменные офицерские брюки с голубым кантом. В руке он держал диковинную костяную палочку, покрытую затейливой резьбой, и от одного взгляда на нее у Шишечкина мгновенно пропало желание буянить. Внезапно обмякнув, как будто из него вынули позвоночник, он тяжелым кулем неуклюже повалился на пол и заканючил, размазывая слезы по давно небритым щекам:
- Я художник! Я творец... хам-м-м-ы-ы-ы! Обижают... не лю-ю-ю-бят! Я у Марата Гельмана выставлялся... Сатрапы! Р-р-етрогр-р-ады!, - и слезы хлынули из его глаз бодрой апрельской капелью. Через пару минут, напоследок всхлипнув, художник уронил потяжелевшую голову на паркет и звонко захрапел, пуская слюни.
- Хм... Художник, говоришь?, - задумчиво произнес мужчина, приближаясь к поверженному. Для бармена и официанта он явно был если не начальником, то совершенно точно — старшим. Оба они при его приближении подтянулись и замерли в положении, чем-то напоминающем стойку «смирно».
- Хорош гусь!, - сказал он, с любопытством разглядывая Шишечкина, - давно к нам такие не залетали. Вот что, Палыч!, - отнесся он к Санитару, - зафиксируй-ка его нежненько, как ты умеешь, да стащи за баню — пусть проспится!
- Слушаюсь, Командир!, - готовно ответил Палыч и вытянул из кармана халата плотно свернутый кожаный ремень.
Тростинкина оправилась от испуга, и теперь с любопытсвом выглядывала из-за спины Санитара, стоя босиком на теплом паркете. А тот сноровисто продел сложенный вдвое конец ремня через кольцо пряжки, нагнулся к лежащему и, ловко накинув получившуюся петлю на его запястья, одним мягким движением по часовой стрелке затянул вязку.
- Ну, вот!, - довольным голосом произнес он , распрямляясь, - цыганский узел! Без посторонней помощи не развяжешь!, - и весело подмигнул Алмазову.
- Палыч, - тихонько спросила Маша, тронув Санитара за руку, - а это кто?, - и взглядом показала на мужчину, названного Командиром.
- О-о, это и есть наш шеф! Суров, но справедлив! И часто слишком гуманен. Я бы вот ЭТО, - Санитар кивнул на храпящего Шишечкина, - просто на улицу бы выставил.
- Да ну! Прав ваш Командир — помрет еще, на земле-то спавши, - пусть уж проспится! А «за баню» - это куда?
- Ох, и любопытен нынче искусствовед!, - улыбнулся Санитар, ловчее примериваясь к лежащему художнику, собираясь его поднять, - это у нас кладовочка небольшая есть, как раз на этот случай. Она в подвале, сразу за сауной. Еще с прежних времен осталась.
- Кладовочка?, - ехидно улыбнулась девушка, - а пытошных подвалов у вас тут нет?
- Пытошных? Да нет... а что — надо?, - в лад ей ответил Санитар, и оба рассмеялись.
- Ладно, садись. Сейчас я это чудо отволоку — и буду окорок подавать. Готов уже.
Действительно, благоухание свиного окорока с гречей наполняло все помещение. Маша сглотнула слюну и вернулась за свой столик. Вместо стула она с ногами залезла на уютный плюшевый диванчик и приготовилась терпеливо ждать, предвкушая вкусный ужин.
Но Шишечкину не было назначено судьбой отсыпаться в тесной, но удобной кладовке. Входная дверь распахнулась, и под клацанье затвора в кафе вошел, сверкая всеми регалиями, барон Нильс фон Гуссеншпиллен.
Глава 13.
Едва Шишечкин скрылся за дверью, Нильс стремительным упругим движением поднялся со скамейки и хотел было немедленно последовать за ним.
- Хальт, Бисмарк доморощенный!, - резко, словно щелкнув хлыстом, скомандовала Крыса, - ишь, прыткий какой! Сядь, не мелькай!
- Так ведь он... - начал было барон, но розовая бестия бесцеремонно оборвала его:
- Он, он... а ты - виконт да Бражелон! Сядь, говорю тебе, и слушай! Пойдешь туда - Крыса скосила глаза на свои крохотные часики - минут через восемь-десять. Клиент будет в кондиции - сможешь его забрать. Сейчас позвони в "Скорую", скажи, что человек без сознания - пусть пришлют бригаду. Дашь лепиле сто баксов - и вези клиента в отель. Да шедевр его не забудь!
- Понятно!, - опускаясь обратно на скамью, ответил ученый и тоже посмотрел на свой роскошный "Ролекс", усыпанный стразами, - а заключение-то от эксперта надо?
- Надо, но это - как получится. Если краля писать не захочет - сам пыхтеть будешь!
Математик согласно кивнул и вынул мобильник. Вызвать "скорую" оказалось делом одной минуты.
- Вот, умница! Теперь давай, приведи себя в порядок - медальки протри, штиблеты... ты же европеец и аристократ! Покажи этой протоплазме, кто здесь элита!
Нильс послушно снял накрахмаленный белый китель, и, достав из кармана тряпочку с пастой ГОИ, стал надраивать свои многочисленные ордена, медали и памятные значки.
- Да-а... иконостас-то у тебя - будь здоров, новогодняя елка обзавидуется! Ну-ка, что тут есть? Ух ты - "За десять взяток на мизере"! - восхищенно присвистнула Крыса, разглядывая самый большой орден в виде золоченого креста с изображением паровоза в центральном круге, - силен, патриций!
Оценив коллекцию барона, в которой имелась также медаль "За подготовку к мировой войне" от Генштаба ВС Уганды и памятный знак "Через розги - к милосердию" от министерства просвещения Косова, она снова посмотрела на часы и поторопила Нильса:
- Давай, давай - без фанатизма! Время уже! Одевайся.
Гуссеншпиллен послушно натянул китель, застегнул его на все пуговицы, нестерпимым огнем горевшие на солнце, с помощью рукава навел такой же блеск на свои запыленные лаковые штиблеты и зашагал к входной двери заведения. Крыса вприпрыжку следовала за ним.

Оказавшись в помещении, Нильс остановился в нерешительности - после залитой светом улицы в кафе, казалось, царил полумрак. Через некоторое время он увидел статую бобра, и сделал несколько шагов, озираясь по сторонам. Взгляд его упал на неподвижно лежащее на полу тело художника со связанными руками и плотного мужчину в белом халате, нагнувшегося над ним.
- Блеск! Ты успел вовремя!, - пискнула Крыса, показывая лапкой на эту живописную группу, - приступай! Пресечь нарушение прав человека - наш священный долг!
Ученый сделал еще один шаг, вытянулся всей своей долговязой фигурой, встал в третью балетную позицию и внушительно произнес, заложив руку за борт кителя:
- Я требую немедленно прекратить преследование инакомыслящих художников-диссидентов, уважать права меньшинств и Европейские ценности!
Нагнувшийся к Шишечкину человек выпрямился и повернулся к барону, удивленно глядя на него.
- Я, кажется, понятно говорю по русски?, - повысил голос тот, - или мне применить санкции?
- Санкции?,- еще больше удивился Санитар, в некоторой растерянности глядя на двух своих сообщников, - а ты кто таков будешь-то, клоун ряженый?
- Я, да будет вам всем известно, есть никто иной, как барон Нильс фон Гуссеншпиллен XXI, граф Полтавский и властитель Нижней Померании, полномочный представитель Евросоюза и Великий Магистр ордена "В завязке"!, - внушительно ответил аристократ, слегка оттопырив нижнюю губу.
- Ой, боюсь-боюсь! А где же еще четверо? Я что-то только одного вижу!, - ехидно ухмыляясь, осведомился официант. - Пинка под зад тебе не наладить? Раскомандовался тут!
- Я решительно протестую! Это агрессия, и ваша страна понесет за нее наказание!
Из-за спины Санитара, нежно поглаживая свою бейсбольную биту, вышел Алмазов.
- Что Вы изволили сказать, барон? Санкции? Наказание?, - улыбаясь своей самой милой и дружелюбной улыбкой, спросил он у Нильса и сделал один шаг в его сторону.
- Не сметь!, - истерически взвизгнул Гуссеншпиллен, опрыгнув на два метра и оскалившись, - меня нельзя бить! Я неприкосновенен!
- Да кто же тебя бить-то собирается, чудак? Это, - показывая ученому биту, ответил бармен, - спортивный снаряд. В бейсбол сыграем?, - и улыбнулся еще шире, сверкнув ровным рядом белых зубов.
- Ка-ра-ул!, - внезапно севшим голосом просипел математик, - варвары! Убивают... помогите!
- Так, стоп!, - раздался спокойный властный голос Командира. Повинуясь ему, Алмазов погасил свою ослепительную улыбку, спрятал биту за спину и отошел в сторонку.
- Вам, уважаемый, что нужно?, - вежливо и спокойно осведомился хозяин кафе, обращаясь к Нильсу, - это тело забрать?, - мотнул он головой в сторону Шишечкина.
- Евросоюз в моем лице берет под свою защиту преследуемого художника и его произведение!, - вновь окреп и возвысился голос аристократа.
- Произведение?, - удивился Командир, вопросительно переводя взгляд с Санитара на Алмазова.
- Один момент!, - сказал Палыч, - сейчас предъявим!, - и, в секунду обернувшись до барной стойки и назад, с вежливым поклоном протянул своему шефу злополучный холст.
- Однако..., - задумчиво произнес тот, рассматривая полотно, - это что вообще?
- Шедевр современного искуства. "Эротическая неопределенность бытия" называется, - с трудом сдерживая смех, ответил Санитар. - Этот мазилка его, между прочим, продал не кому-нибудь, а искусствоведу из Эрмитажа!
- Боги..., - как-то устало произнес Командир, - мир совсем сбрендил? А где же теперешний хозяин этого... шедевра?
- Я здесь!, - раздался из-за спины официанта звонкий Машин голос, и она сама, немного робея, предстала перед ним, - но это не я, это все он... Пикассовский... современные тенденции... свежая струя... народная гуща... то есть толща..., - сбивчиво заговорила она.
- Ни слова больше! Все понятно!, - остановил ее хозяин кафе, сделав жест ладонью, как будто затворяющий ей уста, - Вы не возражаете, леди, против передачи этого творения представителю просвещенной Европы?
- А пускай!, - бесшабашно тряхнув шевелюрой, весело ответила девушка, - раз хотят, значит, так им и надо!
- Не уволят?, - коротко спросил Командир.
- Увольнялка отвалится!, - рассмеялась в ответ Тростинкина.
Дело, таким образом, решилось на удивление быстро, и через минуту торжествующий Нильс, бережно, как икону, держа доставшуюся ему с таким трудом картину, торжественно прошествовал к выходу из кафе. Следом за ним, забросив на плечи художника, шел Санитар, вполголоса, но внятно ругаясь по узбекски.

Но приключения на этом не закончились. Едва процессия спустилась с крыльца, как предвечернюю тишину вспороли воспаленно-тревожные звуки сирены, и два автомобиля с синими и красными проблесковыми маячками, подлетев с разных сторон, остановились, как вкопанные, визгнув тормозами.
"Это за мной!", - обрадованно подумал Нильс, - "Кортеж Его Величества прислали!". Но это был не кортеж. Одной из машин была вызванная Нильсом "скорая помощь", а из другой - полицейской - выскочил смуглолицый таксист, два часа назад в панике бежавший от барона. Следом за ним оттуда вышли два рослых полицейских и решительно двинулись к Гуссеншпиллену, следуя за смуглолицым.
- Вах, слющий, мамой килинус, да - это он!, - заверещал таксист, показывая на ученого грязным пальцем и злобно скалясь.
- Гражданин, Вам придется проехать с нами!, - вежливо, но непреклонно заявил Нильсу старший наряда, - пройдемте в машину!
Это было уже слишком. Издав леденящий душу военный клич общества "Феминистки южного Пакистана", барон вступил в беспощадную рукопашную схватку с цепными псами режима. В ходе нее он продемонстрировал великолепное владение приемами психологической войны, знание капоэйры и техники борьбы в грязи, но силы были слишком неравны. Через несколько секунд, надежно зафиксированный наручниками, Нильс был помещен в мрачное чрево патрульного УАЗа, и тот, завывая сиреной,увез его навстречу новым приключениям.
Шишечкин, развязанный Санитаром под требовательным взглядом врача "скорой", перекочевал на носилки, и реанимобиль, похожий яркой раскраской на попугая, помчал его в противоположную сторону. В минуту все стихло. На пятачке возле кафе остались Санитар и Маша Тростинкина. В стороне, зацепившись за куст, сиротливо висел слегка порванный шедевр Шишечкина.
- Ты смотри!, - удивленно произнес официант, снимая с куста запутавшийся холст, - почти целый! Можно я его выброшу?
- Не надо!, - мягко улыбнулась Маша, забирая у него тряпочку, - я его на память возьму. Такая каша из-за него заварилась! Что, правда могут санкции наложить?
- А то нам привыкать! Ладно, пошли ужинать - темнеет уже! Скоро народ собираться начнет - весь окорок съедят!
И Маша с Санитаром, оживленно болтая обо всем сразу, скрылись за тяжелой дверью кафе.

Глава 14.

Сумасшедшее московское солнце, наконец, угомонилось и отправилось на покой, напоследок раскрасив в розовое уставшее за день небо. Окна здания напротив кафе полыхали нестерпимо ярким, тревожно-красным пламенем.
«Вот так, должно быть, прощалось солнце с Берлиозом... Впоследствии, блин, покойным», - подумал Санитар, с трудом отводя взгляд от завораживающей картины за окном. Кафе жило своей обычной предвечерней жизнью, готовясь к скорому наплыву гостей. Аглая, распаренная, как в бане, металась по кухне от плиты к русской печке, где постоянно что-то переставляла огромным ухватом. Полевая кухня была уже погашена - окорок с гречкой, фирменное блюдо гражданки Циммерман - был готов.
- Ну что, Палыч, - обратилась она к Санитару, скаля зубы и обдавая его нестерпимым печным жаром, - девчонке-то уже, небось, вкусный ужин пообещал? Давай, тащи! Да свечку на столике не забудь зажечь. Романтик... , - и подмигнула официанту так озорно, что у него мгновенно вспыхнули уши, соперничая с закатом за окном.
- Аглая, меня от тебя сейчас тепловой удар хватит! Фу, аж дыхание перехватило, - ответил Палыч, почувствовав заливающий все лицо жар, - и шутки у тебя... Где окорок-то?, - преувеличенно деловым, картонным голосом спросил он.
- Ой, ой, какие мы нежные! А уж деловые-то - куда моей кошке. Не бзди, Палыч! Ну, понравилась девка - что ж такого? Дело молодое да житейское, она вон, смотрю, тоже на тебя все пялится! Да не красней ты так, - взревела повариха своим роскошным басом, - как первокурсник, чесс-слово! Вон, смотри - на разделке лежит, -понизила она голос до полушепота, - лучший кусочек для нее отжалела. Давай, давай - не теряйся! И Аглая Исааковна сопроводила свое пожелание дружеским, но увесистым толчком в спину в сторону разделочного стола. Через пару минут, сервировав как следует поднос, Санитар вышел в зал и направился к Машиному столику. Та сидела на диванчике в своей любимой позе, забравшись на него с ногами, и оживленно порхала изящным пальчиком по яркому экрану смартфона.
- Окорок!, - торжественно объявил Санитар, отвлекая ее от гаджета, и наклонился над столом, выставляя на него тарелки.
- Ух ты!, - восхищенно выдохнула девушка, вдыхая неповторимый аромат, - да это же пища богов! А ты с чего красный такой? Заболел?
- Да нет, - внезапно севшим голосом ответил Палыч, с трудом ворочая языком, - жарко на кухне. Печка, плита... Аглая еще вот.
- Что «Аглая»?, - развеселилась Тростинкина, - прижала, поди, в темном месте к теплой стенке? Она женщина-то у-у-х... огонь!, - и улыбнулась официанту такой улыбкой, что жаром полыхнуло все тело.
- Да нет!, - совсем смутившись, ответил Санитар, - у нее только Сильвер - свет в окне.
- А это еще кто?, - спросила Маша, набив полный рот обжигающего, острого и очень сочного мяса.
- А-а, да я тебе говорил! Игорь Окороков, писатель, экономист...
- С попугаем который?, - сообразила Тростинкина, - поэтому и прозвище такое?
- Ну да! Скоро уже придти должен. Останешься его послушать? Всем интересно, даже гуманитариям , - с чуть угадывающейся надеждой в голосе спросил Палыч, сглатывая непослушный ком.
- Не поняла!, - с притворным возмущением воскликнула девушка, при этом продолжая улыбаться, - чем это Вам, сударь, гуманитарии не угодили? Этак Вы еще, чего доброго, на искусствоведов станете наезжать? Ну-ну... запомним! У нас в Эрмитаже подвалы большие. Вот сделаю из тебя призрака Зимнего дворца - будешь знать!
- О, да! Я стану призраком, и буду являться тебе каждый вечер в лучах закатного Солнца! И кивать тебе, и манить за собой!, - рассмеялся Санитар. Его смущение растаяло, как эскимо на вечернем московском асфальте, и опять стало так здорово просто находиться рядом с этой замечательной девушкой.
- Во! Начитаются тут булгаговщины, понимаешь!, - шутливо проворчала Маша, пододвигая к себе тарелку с десертом, - ну-ка, что тут у нас? Та-а-к, торт «Наполеон военный» с масляно-сгущеночным кремом «Земеля хлебореза»? Замечательно! И коктейль «Бездуховность»... А он из чего?
- Не знаю, новый какой-то рецепт, надо Женьку Алмазова спросить - его затея.
- М-м-м... вкусно!, - сказала девушка, отпив глоток, чем-то «Пино-Колладу» в смеси с «Мохитос» напоминает. Передай ему спасибо, - и откусила кусочек торта.
- Ну, так что - на выступление Сильвера останешься? Я тебе местечко зарезервирую - народу много будет?, - с уже явной надеждой спросил Санитар, комкая в потных ладонях полу халата.
- Да не знаю... Вряд ли выйдет, Палыч! У меня поезд через - Маша посмотрела на свои изящные часики - ого, уже через два часа. Пока до Ленинградского доеду... Пора мне, наверное?, - и девушка немного нерешительно посмотрела на официанта.
- Ну, пора - значит, пора!, - отвечал тот, опустив плечи и став как будто ниже ростом.
- Тогда... ну, счет, что ли... Сколько я должна?
- Нисколько!, - грустно улыбаясь, ответил Санитар, - муксун и водка мои, а окорок тебе в подарок от Аглаи - понравилась ты ей.
- Спасибо!, - тихонько произнесла Тростинкина, и вдруг мимолетным движением коснулась губами щеки Палыча, - за все спасибо! Ты это!, - выпалила она, - приезжай в Питер! Приезжай, правда! Я тебе Эрмитаж покажу!
- И подвалы?
- И подвалы!, - непослушным чужим смехом рассмеялась Маша, смахивая предательски блеснувшую капельку с угла глаза.
- А как я тебя там найду? Выйду в зал и заору: «Где тут у вас самая красивая девушка-искусствовед!»? Я ведь даже имени твоего не знаю...
- Ах, ну да! Вот, держи!, - девушка протянула официанту визитку.
- Хм... Мария Тростинкина.... Ведущий искусствовед!, - прочитал тот, и повторил с видимым удовольствием, будто пробуя сочетание звуков Машиного имени на вкус : - Мария Тростинкина! Красиво звучит! Придется ехать - Зимний дворец без призрака застоялся уже!
- Ну, все! Долгие проводы - дальше сам знаешь!, - решительно подхватила Маша свою сумочку, - проводи меня до крыльца!, - сама себе противореча, попросила она.
Через минуту Санитар стоял, опираясь на кованные кружевные перила, и смотрел вслед уходящей в московские сумерки девушке. Она ни разу не оглянулась, и очень быстро исчезла из виду...

- Ну что, халдей недоделанный, упустил девку?, - раздался совсем рядом писклявый голосок. Палыч повернул голову и увидел сидящую на перилах большую розовую Крысу, насмешливо-глумливо сверлящую его взглядом своих глаз-бусинок до самого мозжечка.
Глава 15.
«Ну, вот и все!», - неожиданно спокойно подумал официант, с каким-то болезненным любопытством разглядывая странного зверька, - «Бедная моя, скорбная головушка!». Язык намертво прилип к нёбу, и Палыч, зажмурившись, молча помотал головой. Осторожно открыл глаза — наваждение не исчезло.
- Ну что, дурилка, башкой мотаешь, как кляча полковая? Крыс, что ли, не видел никогда?, - насмешливо осведомилась розовая тварь и цыкнула зубом, - Рассуропился! Развел слюни розовые с соплями пополам! Р-р-омантик хренов! Девки-то щас — они какие? Им подавай хардкор и трэш — раз-два, и в дамки! А он... цирлих-манирлих, битте-пардон.... тьфу! Вот и сиди теперь тут, распускай нюни!
- Слышь, насекомое, а ты чего это меня вдруг учить вздумала? Тебе что за печаль? Ты кто такая, вообще? Сейчас вот из шкурки тебя вытряхну и голой по Тверской налажу!, - мгновенно обрел дар речи Санитар, и, в подтверждение серьезности своих намерений, крепко схватил наглое животное за холку и поднял на вытянутой руке.
- Эй, полегче, приятель! Поставь на место — больно же!, - вот, так-то лучше, сказала Крыча, поставленная Палычем на пол, потирая холку, - таким ты мне больше нравишься! И кстати — чего это ты ко мне в женском роде обращаешься? Я, вообще-то, мужик!
- Ну... так крыса же?, - озадаченно промямлил официант, украдкой приглядываясь к зверьку.
- И нечего туда пялиться! Ишь, юннат нашелся! Сказано тебе — не Крыса, а Крыс! Ты меня еще на вивисекцию отправь!
- Будешь хулиганить — отправлю!, - мрачно пообещал Санитар, - слово «крыса» мужского рода не имеет. Шеф сказал...
- Слово, может, и не имеет, а я — имею! А ты, вообще-то, ничего, пилюлькин!, - ответил Крыс, - не всякий, увидев меня, на копытах устоит! Удар держишь!
- А кстати, - вновь окрепшим голосом спросил Палыч, - а почему именно Крыс? Белки кончились?
- Баянист хренов! Ты чё ващще против крыс имеешь, потрох? Пасть порву!, - ощерился зверек, и его глумливые глазки превратились в самурайские щелочки.
- Ой, боюсь-боюсь! Еще меня мои собственные глюки не строили! Сбавь тон — я же пошутил. Нет, ну а правда — почему?
- Почему-почему, - проворчал Крыс уже дружелюбнее, - да пришлось тут парочку индивидуумов друг с другом свести. Один — художник ля-рюсс, ему крысы привычные, другой — аристократ европейский, у них розовый цвет в почете. Что, не хочешь крысу?
- Да как тебе сказать... В принципе, можно и крысу... Но я, вообще-то, кошатник, - смутился Санитар.
- О! Дай-ка я тебя расцелую! Наш человек!, - Крыс заплясал от радости, отбивая такт хвостом, - ну-ка, глянь — так лучше?
С этими словами он вытянулся, став вполовину тоньше, пошел рябью, как изображение на экране старенького «Рекорда», сделался полупрозрачным, и вдруг в мгновение вместо розовой крысы возник гигантских размеров черный Кот. Стоя на задних лапах, он доходил Санитару до середины бедра.
- Ну? Что скажешь?, - спросил он, поворачиваясь так и этак и откровенно красуясь. Его густые длинные усы были обильно посыпаны пудрой, а с наборного золоченого ошейника свисал изящной работы лорнет с ручкой из слоновьей кости в виде вставшего на дыбы гиппопотама с раскрытой пастью.
- А-хре-неть!, - только и смог выдавить из себя Палыч, едва отойдя от первого шока, - слушай, я так себе Бегемота представлял!
- А то!, - Кот был явно польщен сравнением и доволен произведенным эффектом, - ты думаешь, Булгакову кто образ подсказал? Хороший был дядька, только нервенный какой-то... Все успокоительное себе колол. Ну, я к нему и пришел как-то утречком. Так он поначалу-то чуть в окно не выбежал, а потом ничего... наладилось у нас. Неплохо получилось, да?
- Да уж... Ну, а мне теперь как с этим дальше жить? Тебя как, я один вижу, или все кругом крышами поехали?
- Ну как... Могу, в принципе, и всем показаться — не вопрос! Понравился мне ваш кабак. Правильное заведение, и народ правильный! Хочешь — талисманом вашим буду?
- Так есть уже вроде... А, ладно — одним больше — одним меньше... Командира спросим, но, думаю, проблем не будет. Слушай, - развеселившись, спросил Санитар, - а ты примуса починять умеешь? Ну, чтобы уж совсем в образе?
- Обижаешь!, - надул щеки Бегемот, - я тут с годик назад одному финну атомный примус сделал! Самогонку гнать! Кор-р-роче, Склифосовский — так и будем тут стоять? Я тоже Аглаиного окорока хочу!
- Хм... Аглая — особ-статья..., - задумался официант, - как бы она тебя с кухни-то палкой не того-с...
- Да ладно, не бзди! Я обаятельный!, - расплылся в улыбке кот, - к тому же я ей покажу, сколько у нее мышей в кладовке живет — она сама меня на котловое довольствие поставит.
- Ну, что же, - сказал Санитар, - попытка — не пытка, - пойдем, пожалуй!
- Правыльна, таварыщщ Бэрия!, - отозвался Бегемот, и входная дверь плотно закрылась за ними. Окончательно стемнело, и только полная луна освещала опустевшее крыльцо.


ЭПИЛОГ

Ну, а что же было дальше? Куда делся неугомонный аристократ Гуссеншпиллен и что поделывает Шишечкин?
Какая судьба постигла его шедевр, и чем занимается Маша Тростинкина? Терпение, читатель!
Итак, когда Нильс фон Гуссеншпиллен оказался доставлен туда, куда умчал его с поля боя патрульный УАЗик, мгновенно выяснилось, что он есть лицо неприкосновенное и земному суду неподсудное, о чем он и заявил без обиняков приятному полноватому мужчине в плюшевых брюках и уютной фланелевой рубашке. Тот совсем не походил на полицейского, внимательно и с неподдельным интересом слушал барона, не перебивая, и Нилс, почувствовав родственную душу, торопливо, взахлеб стал рассказывать о своей великой миссии и богатой победами жизни. Когда ученый, изложив добродушному полицейскому основные постулаты Всеобщей Теории Всего, стал показывать ему свои многочисленные награды, тот мягко остановил поток его красноречия, предложив немного отдохнуть и выпить чаю, и пообещал немедленно вызвать торжественный кортеж. Математик с удовольствием принял из рук собеседника чашку ароматного горячего напитка, и стал медленно смаковать его, жмурясь от удовольствия. Полное спокойствие вдруг овладело всем его существом. Барон понял, что, наконец, попал туда, куда надо, и что тут ему, без сомнения, помогут.
Вскоре и обещанный кортеж явился за ним, и Нильс, бережно сопровождаемый с двух сторон рослыми гренадерами в ослепительно-белых мундирах, торжественно проследовал в отведенные ему шикарные апартаменты с лаконичным дизайном и мягкими, уютными стенами. Там, на самой вершине шикарной башни из стекла и бетона, он и находится по сей день, неустанно трудясь на благо человечества и создавая новые, оригинальные и смелые теории. Иногда ему предоставляют доступ в интернет, и часть его гениальных прозрений становится доступна простым смертным.
Художник Шишечкин попал в реанимацию с острым отравлением суррогатами алкоголя. Проведя несколько дней на тонкой, почти неощутимой грани двух миров, он вышел из комы совсем другим человеком. Покинув клинику, он перво-наперво записался в изостудию при ближайшем Доме культуры — очень захотелось научиться, наконец, рисовать. Обновил гардероб и прекратил употреблять изысканные напитки вроде портвейна «Три топора», перейдя исключительно на самогон. Очень поздоровел, стал респектабельно выглядеть, и научился к месту употреблять термины «экспрессия», «цветовая гамма декаданса» и «актуальный тренд современного бытия в творчестве». Кроме того, сменил имя «Павел» на заграничное «Пол», и теперь работает ведущим экспертом по закупке произведений искусства для аукциона Сотби и Музея современного искусства Гугенгейма. Рецензии с подписью «Пол Шишечкин» в определенных кругах пользуются незыблемым авторитетом.
Маша Тростинкина, едва сойдя с поезда на Московском вокзале, немедленно отправилась в Эрмитаж. Там она, не говоря худого слова, без доклада проследовала прямиком в кабинет Пикассовского, едва не доведя его юную секретаршу Изольду Феофановну до истерики — та не привыкла к подобным вольностям. О чем и как говорили между собой Павел Аполлонович и Маша — никто не знает, но доподлинно известно только, что велся разговор на повышенных тонах. Он закончился тем, что Пикассовский, красный, как рак, опрометью выбежал из своего кабинета, имея на шее рамку от «Эротической неопределенности бытия» со свисающими по краям лохмотьями прихотливо раскрашенного холста. Прогрохотав дробным галопом по гулкому пустому коридору, он скрылся за поворотом, и больше никто и никогда не видел заведующего отделом современного искусства. Впрочем, вскоре по Эрмитажу, а затем и по городу, поползли странные слухи о том, что в ведущем музее страны появился призрак. Он показался нескольким туристам, отбившимся от группы и заблудившимся в бесконечных коридорах Зимнего дворца, а также напугал до обморока молодого аспиранта, предсказав ему скорый приезд тещи. Маша же, приобретя стойкое отвращение к современному искусству и нравам его служителей, ушла работать на завод, где мирно трудится до сих пор в должности бригадира слесарей. Полученная в Эрмитаже закалка позволяет ей легко управлять десятком мужиков.
Ну, а что же было дальше в кафе «У Биглера», спросит читатель? Да ничего особенного. Кот Бегемот, как и предполагалось, оказался очень милым и обаятельным зверем. Мгновенно очаровав персонал и посетителей своей неотразимой улыбкой, он обменялся с Командиром мнениями по поводу творчества Стругацких, сплясал с Алмазовым цыганочку и починил вечно барахливший керогаз в бытовке. Когда кот вошел на кухню, Аглая Исааковна было нахмурилась и взялась за швабру, но Бегемот, встав посередине помещения, взял в лапу свой лорнет и пристально посмотрел по сторонам. И тут же из всех щелей и незаметных норок стали вылезать мыши, отчаянно пища, и строиться в две шеренги. Построившись, они на глазах у потерявшей дар речи поварихи сделали поворот «нале-во», словно по команде невидимого командира, и строевым шагом покинули заведение, сгинув безвозвратно в непроглядной московской ночи. Таким образом, через час всем уже казалось, что кот жил в кафе всегда, и ему торжественно было присвоено звание талисмана заведения с постановкой на котловое довольствие. Так он и живет там до сих пор, иногда починяя сломавшуюся бытовую технику и пугая до одури приблудных мышей.
Что же с кафе? С ним все в порядке. По прежнему каждый вечер собираются там посетители. Всякое видели его стены. Игрались там свадьбы и справлялись поминки. Обмывались машины и собирались врачебные консилиумы. Случались беспощадные драки и звучали пронзительные объяснения в любви. Работает оно и по сей день, и все так же встречает посетителей у входа статуя бобра, и кот Бегемот лежит, свернувшись, на любимом коврике у камина. И все так же ждет кого-то старый официант Палыч по прозвищу Санитар, время от времени с надеждой поглядывая на массивную входную дверь.

КОНЕЦ

Оценка: 0.3706 Историю рассказал(а) тов. Санитар : 13-03-2015 17:40:51
Обсудить (133)
15-03-2016 19:43:16, Юстиц-советник
КМК, не намечающейся, а вполне реальной... Не стоит, всё-так...
Версия для печати

Свободная тема

Ротация

Декабрь 1942 года. В степи где-то под Сталинградом....
Они шли уже второй день, и казалось, что дойти не смогут никогда. Низкое зимнее солнце посылало свои прощальные вечерние лучи в спину небольшой - не больше тысячи человек - колонне странных, призрачного вида людей. Изможденные и обмороженные, они зябко кутались в бабьи платки и кургузые летние шинели. От свирепого степного ветра не спасали ни вязанные шерстяные наушники, ни опущенные клапаны пилоток. Онемевшие, в страшных струпьях обморожений кисти рук они тщетно пытались прятать кто в женские муфты, кто просто в карманы. Колонна передвигалась медленно - у большинства вместо щегольских хромовых сапог на ногах красовались то обрезанные чуни, то диковинного вида лапти, больше похожие на корзины, в каких хозяйки несут с рынка яйца.
Наконец невдалеке показался полосатый шлагбаум и приземистая изба блок-поста. Над избой, особенно яркое в лучах заходящего солнца, яростно рвалось куда-то под порывами злого ветра красное полотнище флага. Возглавлявший колонну высокий худой человек с лицом геморроидального чиновника средней руки и погонами фельдмаршала на узеньких плечах сделал еще несколько сомнамбулических шагов на негнущихся обмороженных ногах и остановился у шлагбаума. Все его воинство мгновенно сбилось в кучу, как стадо овец, и тщетно пыталось согреться, переминаясь с ноги на ногу.
Дверь блок-поста распахнулась, и в ярком световом пятне возникла кажущаяся огромной фигура человека в добротном полушубке и валенках. В одной руке человек держал мощный фонарь, луч которого попеременно выхватывал из сгущавшихся сумерек то одну, то другую измученную физиономию, другая рука покойно лежала на автомате ППШ, что уютно и ловко примостился у него на груди. В густых усах у него застряло перышко зеленого лука.
-Кто такие? - строгим баском осведомился страж, поправляя ремень автомата.
Возглавлявший колонну высокий человек разглядел в неверном свете три рубиновых треугольничка на петлицах у спрашивающего, сделал шаг вперед и щелкнул давно потерянными в степи каблуками. Вскинул негнущуюся руку к голове, на манер восточного тюрбана обмотанной бабьей шалью, и произнес скрипучим, измученным голосом:
- Их бин фельдмаршал фон Паулюс, герр сержант! Ротациен... майне комараден... Ми есть виходить ротация! Во ист майн кормрад Манштейн?
-Ротация? - озадаченно переспросил русский сержант, - А ну-ка, посмотрим. Сколько вас? - спросил он, и потащил из-за пазухи пачку засаленных листков бумаги.
- Айн тысяча меншн! - еле слышно произнес фельдмаршал, и по его изможденному лицу скатилась скупая солдатская слеза.
- Ско-о-о-о-лько? Одна тысяча? А у меня в списке десять тысяч! - изумленно воскликнул сержант, - А остальных куда девал?
- Генераль Мороз... Поломки техники... Энтузиазм населения... Одна побелка... Купорос - понес уже полную околесицу фельдмаршал, механически притоптывая ногой в плетеном лапте и глядя полубезумными глазами куда-то на запад.
-Ничего не знаю! - коротко оборвал его сержант, отвернулся и громко крикнул в сгустившуюся степную ночь:
- Манштейн! Эрих Левинсович! Ко мне - бегом марш!
Через пару секунд из тьмы слепился высокий осанистый человек в серой шинели и фуражке с высокой тульей. Щелкнув каблуками хромовых сапог, щегольским жестом отдал честь и рявкнул по уставному:
- Йа, майне герр сержант!
- Йа, йа... головка от хуя! - хмуро передразнил тот и скомандовал:
- Отбирай из своих архаровцев тысячу залетчиков, остальным скажешь, что они в рубашке родились. Нормы вооружения - одна винтовка "Маузер" на взвод. Патроны добудете в бою... если дойдете. Вопросы?
- Нихт вопросен, герр сержант!
- Выполнять! - закончил разговор сержант и сдвинул ППШ на спину.
- Сидоренко! - закричал он куда-то в сторону избы.
Дверь вновь распахнулась, и на крыльцо вышел человек, похожий на сержанта, как родной брат.
- Ну я! - нехотя ответил он.
- Головка от хуя! - грубо оборвал его командир, -Ротация прибыла! Проверь, чтобы все было как надо - не мне тебя учить. Поросенка-то мне оставили?
- Так точно, тащ сержант! - проорал, вытянувшись в струнку, Сидоренко.
- Ну, то-то! - подобревшим голосом проворчал сержант и скрылся в избе, захлопнув за собой дверь.
Ветер усиливался, тьма окончательно сгустилась. По подбородку фельдмаршала Паулюса, который сумел услышать вопрос о поросенке, катилась скупая солдатская слюна.
Оценка: 0.4252 Историю рассказал(а) тов. Санитар : 26-01-2015 20:08:01
Обсудить (24)
29-01-2015 04:43:16, Михалыч (Б)
За армейских точно сказать не могу. МВД там было точно. Под...
Версия для печати

Остальные

Осеннее предвкушение конца света, или О вреде городских легенд.

« ... Ракам сегодня благоприятствуют звёзды во всех начинаниях. Девы - вам сегодня стоит оставаться дома и не предпринимать никаких серьёзных дел, особенно связанных с путешествиями.»
Санитаев с раздражением поморщился, зашнуровывая ботинок. Тёща, как обычно, смотрела по телевизору свои любимые эзотерические откровения, вывернув регулятор громкости на полную мощность. Выспаться перед ночной подработкой, таким образом, не удалось, и настроение у Дениса было таким, что он, будучи Девой по Зодиаку, с удовольствием последовал бы сейчас совету бородатого гуру от астрологии, что вещал с экрана с видом библейского пророка. То есть замотался бы в теплый плед, подобно английскому лорду, и дремал бы у камина, потягивая теплый глинтвейн. И - никаких путешествий, особенно на любимую подстанцию. Да ещё в такую погоду... Бр-р-р-р!... мокрый снег вперемежку с занудливым дождём и мелким градом в сочетании с бодрящим северным ветерком.... Низкие, свинцово-тяжелые, похожие на комки ваты тучи. И тьма! Во всём городе этой осенью почему-то перестали освещать улицы. Фонари, даже на главных городских магистралях, горели, дай Бог, если через один. А часто - не горели вообще. Само собой, жулики всех мастей не могли не воспользоваться таким подарком судьбы, и результаты их работы Санитаеву приходилось собирать с улиц регулярно - чаще всего в состоянии, мало совместимом с интенсивной трудовой жизнью.
Доктор натянул старенькую «аляску», что дарила ему мама ещё на окончание школы, и вышел в непроницаемо тёмный, как будто никогда не знавший света, подъезд, крикнув через плечо: -Нелли Викторовна, я ушёл!
-«Надеюсь, закрыть дверь - ума хватит!» - мрачно подумал Санитаев, привычной ощупью спускаясь по щербатой лестнице. Лифт, как обычно, не работал.
********************************************
Эдуард Лопаткин по праву считался интеллигентом. Во первых, он проучился целый год на журфаке НГУ. Во вторых, всегда был в курсе всех последних новостей в общественно-политической жизни страны и мира, совершенно точно зная, чем отличается импичмент от промискуитета. В третьих, он за свои сорок лет ни дня не работал, справедливо считая, что работа помешает его интенсивной интеллектуальной жизни. Эту самую интеллектуальную жизнь, равно как и закуску, ему обеспечивала старенькая, безропотная мама. Своей пенсией.
Сейчас Эдуард сидел на старом, рассохшемся кухонном табурете, опираясь локтями на колченогий, замусоренный обрывками газеты и рыбьими хвостиками стол, и держал в нетвёрдой руке стакан с разведенным водой из под крана спиртом «Рояль», что в двухлитровых пластиковых бутылках продаёт в киоске под окном разбитная армянка Лера. Хозяин кухни, долговязый очкарик Шурик, стоял, качаясь с пугающей амплитудой, время от времени грозя опрокинуть стол, и, держа в руках такой же сосуд, уже пять минут пытался сказать тост. В конце концов, он окончательно потерял нить своей мысли среди рассуждений о европейском выборе России, исторической роли Ельцина, жидо-масонсом заговоре и приближающемся конце света, икнул и выпалил, слегка закусывая гласными: - Двай впьем... Ну... Зарссию..Ну...Засвбоду...Даканца! - и впитал в себя содержимое своего стакана, как впитывает первый весенний дождик пустынная земля Палестины. Эдуард последовал примеру, с отвращением передёрнув лицом. Закуска давно закончилась, и Лопаткин привычно заглотал стакан воды, после чего закурил «Приму». Шурик тяжело, несмотря на свою худобу, опустился на жалобно скрипнувший под ним старенькй стул, и, закуривая, сказал, снова закусывая гласными :
- Слшал? Гворят, в горде скрая помщь людь...ик...льдей ловит....и таво...ик...
-Чего? - спросил Эдуард, тщетно пытаясь сфокусировать взгляд на Шурике. Получалось плохо. Шурик двоился, слоился, и, казалось, готов был немедля покинуть загаженную кухню через щелястое, рассохшееся окно, от которого несло тоскливым, сырым, погребным каким-то холодом.
- Чего, чего... ик... на оргны разбрает...как найдёт кго...так всё...! И машина чёрная! - пригорюнившись и подперев щеку рукой, проговорил Шурик. - Гзета... вот, смотри! С этими словами он протянул Эдуарду засаленный обрывок какой-то газеты с большой статьёй. Она была напечатана на отвратительной бумаге, зато большими буквами. Как ни расплывались они перед глазами, Лопаткин все-таки смог уяснить суть написанного, несмотря на уже сидящие внутри поллитра спирта. В статье, принадлежавшей борзому перу неизвестного автора, рассказывалось о том, что в Новосибирске орудует банда, которая ловит по улицам людей, особое внимание обращая на беспомощных пьяниц и бомжей, и расчленяет их на органы. Которые потом и продаёт втридорога за границу - в Европу и Америку, а также, почему-то, в Таиланд. Описывалась даже машина этой банды - серого цвета «УАЗик», на каком обычно ездит «Скорая». Только, в отличие от настоящей «Скорой», в салоне у неё горит мёртвый синий свет. И врач в ней не в белом халате, а в чёрном - чтобы крови не было видно.
- Жжуть!...передёрнул плечами Эдуард, едва не свалившись с табурета, - до чего страну довели, с-сволочи! - Шурик... брат! ... давай выпьем за Россию! Чтобы, значит, никогда больше...Чтобы, это... всех коммунистов... короче... чтобы демократия... Ельцин... ты слышал - обещал ?... В общем, наливай!
-Нливай! - усмехнулся в ответ Шурик, и его очки сползли на самый кончик носа, угрожая вот-вот свалиться на запакощенный , липкий стол, - нечго большш... всё... - проговорил он, угрожающе шатаясь на своём скрипучем стуле.
- Это... это ничо! - слегка заплетающимся языком уверенно отвечал Лопаткин, - Я щщас... я мигом.... к Лере...
С этими словами не очень трезвый, но ещё вполне способный и дальше рассуждать о будущем страны и мира интеллектуал, стремительно метнулся в прихожую, по пути два раза упав, но не утратив боевого задора. Очень скоро - всего-то через полчаса - он уже вышел на тёмную, извилистую и разбитую улицу Поселковую. Единственным источником света на ней был фонарь на ларьке, где торговала живительной влагой разбитная и весёлая Лера. Там была жизнь, туда и направился преувеличенно твёрдой походкой Эдуард, старательно размешивая ногами в дырявых ботинках снежную кашу на ямистом асфальте и балансируя руками, стараясь не упасть. До заветного киоска оставалось всего метров двадцать, когда неустроенная, доведенная до последней точки Россия всё-таки достала представителя лучшей части своей интеллигенции. В какой-то момент Лопаткин почувствовал, что его правая нога хочет идти не туда, куда весь остальной организм, а куда-то в сторону и вверх, машинально пискнул, заваливаясь навзничь, и впал в блаженное забытье, уютно уложившись затылком на поребрик. Последнее, что он увидел - иссиня-белый свет фонаря на том самом киоске...
************************************************
...-Да точно вам говорю - конец света в декабре этого года будет! Вон, ещё когда китайцы предсказали... и Ванга тоже! Комета, говорят, прилетит - и всё! А вон она, комета-то! Вон она! - торжествующе воздев палец в окно, уверенно проговорила Верёвкина. Действительно, комета Хейла-Боппа висела в небе уже давненько, но сейчас из-за низких, тяжко-свинцовых туч увидеть её было нельзя. Что, впрочем, совершенно не смущало Иринку Верёвкину, диспетчера смены, в котрорую и прибыл на ночную подработку Санитаев.
Настроение у Дениса было совсем плохим. Мало того, что приходилось работать одному, без Лены и Андрея. Ещё и машина - родной, любимый, обжитой за столько лет РАФик, сломалась. И Валерка Егоров - многолетний, проверенный и надёжный товарищ - проводил в гараже всё своё время. Была надежда, что к своей смене отремонтируют... А сейчас - на кого посадят. Плохо... Санитаев собрал обычную бригадную снарягу, составил сумки и чемоданы в уголок и сел за стол в ординаторской. Солдатская кружка с обжигающим, антрацитово-чёрным чаем с невероятным количеством сахара уютно легла в руки, привычно согревая пальцы и привнося ясность в мысли . Взгляд доктора упал на небрежно брошенную на стул газету. Внимание привлекал кричащий заголовок : «Скорая помощь служит дьяволу!». Денис ухмыльнулся и взял газету в руки. Из статьи неизвестного автора он мгновенно узнал, что, оказывается, «Скорая» в Новосибирске давно уже работает на международную мафию, которая торгует человеческими органами по всему миру. За огромные деньги.
- «И мёртвый синий свет в салоне, блядь!» - в сердцах подумал Санитаев, отшвыривая поганый листок прочь - «Вот же пидорасы! Ни стыда, ни совести! Ещё и конец света им подавай!»
- Дени-и-и-ска Па-а-алыч, вызов тебе! - пропела, возникну на пороге ординаторской, Верёвкина.
- А на чём я поеду? - спросил Денис, по быстрому допивая обжигающий чёрный чай.
- Машинка тебе - 8111, УАЗик,- отвечала Ира, водитель - Андрей Фролов. Вон он стоит, что-то там со светом в салоне у него не того... ремонтирует.
Санитаев взял у диспетчера листок с вызовом. - «Поселковая, 26, у ларька» - прочёл он. Код вызова однозначно означал «Без сознания в общественном месте»
-«Ладно, что же....поедем!» - мысленно вздохнул он, и потащил к выходу все сумки и чемоданы, недобрым словом поминая отсутствие помощников. Автомобиль, стоящий у двери подстанции, заставил Дениса остановится в изумлении. Его салон светился синим светом... Он ощутимо резал глаза, и Санитаев коротко спросил у водителя - совсем молодого парня : - Нафига?
- Нафига, нафига... какие лампочки дали - такие и вкрутил! - буркнул водитель, вытирая руки ветошью.
- Да ладно, мне-то всё равно - ответил доктор и протянул водителю руку : - Денис!
- Андрей! - угрюмо представился водитель, протянув для пожатия Санитаеву вялую кисть руки, похожую на снулую рыбу - Куда едем-то?
- Поселковая, 26. На улице без сознания - ответил доктор, садясь в кабину, - поехали уже, что ли.
« - Нд-а-а, с этим кадром каши не сваришь, даже из концентрата!» - подумал Денис, пока УАЗик выворачивал на тёмную, разбитую и засыпанную мокрым снегом улицу Есенина.
************************************************************
Нина Андреевна Лащёных всю жизнь была глубоко верующим человеком. Она последовательно верила в построение коммунизма, Продовольственную Программу КПСС, гласность, ускорение и перестройку, демократический выбор России, а также в сглаз, порчу, Кашпировского и целительную силу православных мощей. Сейчас, в свои шестьдесят лет, она особенно увлеклась эзотерическими пророчествами и всевозможными сенсационными разоблачениями, которые в изобилии выплёскивались со страниц многочисленных свободословных газет и радужно-цветных телевизионных экранов. «Берия был инопланетянин!».... «Мумия Ленина в мавзолее продолжает мыслить!»... «Британские учёные подтвердили близкий конец света!» - газетами с подобными заголовками был завален весь стол возле дивана, сам диван и тумбочка. Кроме них, в комнате имелся ещё и телевизор, из которого сейчас выдавал мистические откровения о судьбах России и мира какой-то очередной потомственный волшебник и магистр магий всех оттенков радуги. Нина Андреевна заворожённо слушала почтенного гуру, время от времени изумлённо вздыхая или охая. Попутно она заваривала себе купленный накануне китайский чай для похудения из секретной диеты Политбюро ЦК КПСС, вычитанной накануне в солидной газете «АиФ». Перейти на эту диету Нину Андреевну заставила слабая эффективность уринотерапии, которую она практиковала весь последний год. В похудение пожилая энтузиастка верила так же твёрдо, как и в демократический выбор России.
Крутой кипяток устремился в заварочный чайник, заливая щедрой рукой брошенные туда диковинного вида гранулы, внешним видом удивительно напоминавшие мышиный помёт. По комнате распространился неповторимый аромат, от которого пожилая кошка Кузя, скрашивающая одинокие вечера пенсионерки последние пятнадцать лет, громко чихнула, презрительно фыркнула и мгновенно расточилась в темноте огромного коридора. Нина Андреевна жила в старом доме сталинской постройки, и потеряться в её двухкомнатной квартире при желании могла бы не только кошка, но и средних размеров анаконда.
«... и к другим новостям. Как сообщают из Новосибирска, в городе замечен странный автомобиль «Скорой помощи». По слухам, его бригада занимается изъятием органов у новосибирцев с целью продажи. Впрочем, по мнению экспертов, таинственная и зловещая «скорая» может оказаться также посланцем других миров или вестником апокалипсиса. У меня на сегодня всё, с вами была программа «Вести запредельного» и я, её ведущий Цепеш Монструози. Увидимся через неделю».
- Вот ужасть-то! - вслух воскликнула Нина Андреевна и истово перекрестилась на репродукцию иконы Иверской Богоматери из журнала «Огонёк». - Чё деется-то, чё деется! - причитала она, с некоторым трудом поднимаясь с дивана. Чай для похудения заварился, и преданный адепт секретной диеты тяжёлой переваливающейся походкой понёс своё подлежащее радикальным изменениям грузное тело на кухню. Там, в недрах холодильника, должен был храниться небольшой, граммов на пятьсот, кусочек бисквитного торта. Пить чудодейственный китайский продукт без хорошей закуски Нина Андреевна разрешить себе не могла. Не китайцы, чай... Но на кухне её ждало разочарование - бисквитный торт был подчистую приговорён ещё в обед, перед двухчасовым полуденным сном, о чём она совершенно забыла.
-Вот жеж голова-то садовая...Перечница старая, дырявая башка! - выругала она самоё себя за забывчивость. Делать было нечего - прходилось собираться и идти через дорогу, в булочную напротив. Пенсионерка подошла к окну. Широченный проспект Дзержинского в этом месте был абсолютно тёмен, лишь фары изредка в этот вечер проезжавших машин да нечастые освещенные окна домов давали хоть какую-то видимость. В этом неверном, призрачном свете мокрый асфальт светился какими-то тусклыми, потусторонними отсветами. Пронизывающий ледяной ветер гнал косыми штрихами мелкий ледяной дождик вперемежку с мокрым снегом. -"Жуть какая!» - подумала Нина Андреевна и несколько раз мелко перекрестилась. Но идти было надо - организм настойчиво требовал тортика, отказываясь без него подвергаться воздействию китайского диетологического чуда. Вздохнув, она торопливо оделась, повязала на голову старенькую серую шаль поверх вязаного берета, накинула внушительных размеров капюшом темно-зелёного плаща и вышла в привычно тёмный, пропахший кислыми щами и мочой, подъезд. Через несколько минут она уже пересекала многополосный проспект Дзержинского, твёрдо держа курс на освещённое крыльцо булочной напротив. Глядеть по сторонам она не видела для себя никакого смысла - что там может быть интересного? Поэтому не только увидеть, но даже и почувствовать внезапно появившуюся справа машину старушка не сумела. Просто освещенное крыльцо булочной вдруг мгновенно изменило свое положение в пространстве, сместившись вниз и вправо, а затем выпало и из времени. Улица немедленно взорвалась истерическим визгом каких-то добросердечных гражданок, но слышать этого Нина Андреевна уже не могла.
**************************************************
Яркий сине-красный проблеск милицейской мигалки был заметен на темной Поселковой издали, как была бы заметна посреди тайги нарядно освещённая кремлёвская ёлка. -«Криминал, что ли?» - подумал Санитаев и сказал вслух : - Туда, Андрей, похоже. Нас ждут, видать!
Ждали, действительно, их. Видавший виды милицейский «бобик» из райотдела приткнулся там, где у всех нормальных улиц должен был начинаться тротуар, и ярким белым светом своих фар освещал беспечно вытянувшуюся до середины улицы человеческую фигуру. Старший наряда, давний знакомец Женька Кутовенко, зябко поеживался возле неё, переминаясь с ноги на ногу и поминутно поправляя вечно сползавший с плеча АКСУ. Оружие было обильно покрыто мелким ледяными каплями. -« Долго чистить после смены будешь» - усмехнувшись про себя, подумал доктор и сделал шаг навстречу менту.
- О, здорово, Дэн! - поприветствовал его Женька, и мужчины с чувством пожали друг другу руки. Пересекаться на всевозможных криминальных происшествиях им приходилось часто, и они испытывали друг к другу искреннее уважение.
- Привет, Юджин! - на английский манер поздоровался в ответ Денис, зная, что старшина Кутовенко очень любит английский язык, хотя и знает на нём только «Хальт» и «Хенде хох», - что тут? Криминал?
- Да нет, похоже, сам приложился. Твой клиент, без базару.
- Ну, мой, так мой, - пожав плечами, сказал Санитаев. - Считай, пост сдал! Можете быть свободны, товарищ старшина! - полушутливо скомандовал он.
- Слушаюсь, товарищ лейтенант запаса! - в тон ему ответил Кутовенко, - хотя, какое там «свободны»? ... щас на грабежи поедем.
- Ну, удачи тебе. Даст Бог, до утра не свидимся!
- И тебе того ж! - махнув рукой, пожелал старшина, уже садясь в свой «бобик».
Андрей на удивление удачно поставил свой «УАЗик». Фара-искатель прекрасно освещала место происшествия, так, что Денису было видно всё в мельчайших подробностях, при этом задняя дверца машины была расположена так, чтобы максимально быстро и удобно достать носилки. Вдобавок автомобиль стоял так, что не мешал пробиравшимся с черепашьей скоростью по остаткам размешанного с грязью асфальта редким машинам.
- «Молодец, парень!» - с уважением подумал про себя Санитаев, а вслух сказал: - Андрюха, давай на носилки его положим, да я посмотрю по быстрому.
Повторять просьбу не пришлось. Фролов зажёг свет в салоне, вышел из кабины и распахнул заднюю дверь. В этот момент лежавший на земле потомственный интеллигент Эдуард Лопаткин открыл глаза - холодная земля и сыплющийся с неба бодрящий мелкий дождеснег привели его в чувство. Описать тот ад, что мгновенно вломился в его измученную болью за судьбы Родины душу, не смог бы, наверное, даже признанный мастер слова, например, Булгаков или Достоевский. Пушкин - тот да, смог бы, наверное. Да где же его взять-то, Пушкина? Всё было в этом аду - и зловещая, чёрная, как показалось Эдуарду, машина с мёртвым, из другого мира пришедшим, синим светом в салоне, и две страшные, огромные, залитые этим светом нечеловеческие фигуры, что, тяжело таща носилки, приближались сейчас к нему. Пролетела мгновенно вся насыщенная интеллектуальная жизнь перед глазами, и померк перед этими глазами свет, заслонённый массивной фигурой склонившегося у нему чудовища.
- Не дамся на органы! - отчаянно, на всю улицу, закричал отважный интеллигент, но из непослушной гортани, намертво сведённой запредельным ужасом, вырвался лишь нечленораздельный слабый писк. Последнее, что почувствовал Лопаткин - это холодные, мокрые руки на лодыжках и шее, которые рывком потянули его тело куда-то вверх и вбок, и больше он ничего не видел - спасительное забытье накрыло интеллектуала.
- Блин, отключился опять! Хороший сотряс, похоже! - осматривая пострадавшего глазами и руками, пробормотал про себя Санитаев. - Ага! Да Вы, батенька, ещё и спиртику приняли изрядно - принюхиваясь, добавил он. - Ну, конечно! В ларёк за «Роялем» пошел, да не дошёл, болезный.
Достал тонометр. Давление пациент держал в норме, дышал хорошо - ровно и, главное, сам. Переломов костей нет, свод черепа тоже цел. Остальное - в стационаре. Можно было ехать.
- Всё, Андрей! - поднимаясь с корточек и с наслаждением распрямляя спину, сказал доктор. Грузим в машину - и в «Чекалду» его.
- А чего с ним? - спросил водитель, берясь ра ручки носилок.
- Да сотряс. Пока больше ничего не вижу - черепушку надо снимать, «эхо» делать ... глазные донья смотреть.... Обычное дело, короче!
- Эк же его угораздило! - буркнул Андрей, направляя носилки в салон.
- Погоди, Андрюх! Давай его не на пол поставим, а в подвеску. Я с ним в салон сяду... мало ли что? Мне так удобнее наблюдать будет - повыше, всё- таки.
- Не вопрос, док! - отвечал водитель, и через минуту носилки с Лопаткиным были зафиксированы в подвесной системе в полуметре от пола. «УАЗ» - военная машина, и носилок в нем двое. Двери захлопнулись, и автомобиль, тяжко переваливаясь на ухабах, медленно потащился к выезду на проспект Дзержинского. В салоне, залитом мертвенным синим светом, сидел доктор Санитаев, наблюдая за безмятежным Лопаткиным и внятно матерясь на каждой кочке.
Вскоре качка на ухабах прекратилась, сменившись ровным ощущением стиральной доски, и скорость увеличилась до сорока километров в час - «УАЗик» мчался по тёмному проспекту, время от времени объезжая ямы. Объезжать получалось не всегда, и пару раз доктор чувствительно приложился головой о потолк салона. Поэтому внезапный резкий удар и остановку машины он сначало принял за очередной ухаб. Но громкий мат водителя и отчаянный визг, доносившийся с улицы, убедил его в том, что произошло нечто посерьёзнее. Действуя инстинктивно, Санитаев распахнул заднюю дверь и выпрыгнул на дорогу, прямо в чавкающую под ногами буро-коричневую кашу.
- «Скорую!!!» Скореее!! «Скорую» вызывайте!! - отчаянно заходилась криком в десяти метрах от него какая-то гражданка, всем своим отчаянным видом внушая серьёзные подозрения, что «скорая» вот-вот может понадобиться ей самой.
- Заткнись, блядь!!! - грубым голосом громко рявкнул на неё Санитаев, - здесь «скорая»!!
Гражданка немедленно замолчала, удивленно глядя на Дениса широко раскрытыми, как будто навечно удивлёнными глазами. Волосы её растрепались, белый платок на голове сбился на бок, но краска постепенно вернулась на её лицо.
- Что? - коротко спросил Денис у Фролова, который преувеличенно спокойно вытаскивал из салона вторые носилки.
- Бабка! - коротко ответил шофёр. - Блядь, откуда взялась! Как из-под земли выросла! Темно еще, главно... как у негра в жопе!
- Ясно! Давай быстро!
Нина Андреевна лежала навзничь примерно в пяти метрах от «УАЗика», глаза её были закрыты, а на лице проступило удивлённое и немного обиженное выражение.- «За что?» - как бы безмолвно говорила она. Санитаев отметил, что обувь осталась на ногах. - «Хорошо! - подумал он, - значит, жить будет!»
Пострадавшая сноровисто была уложена на носилки. - Смотреть будешь? - спросил Санитаева Андрей, вдвигая их в салон.
- По дороге гляну. Поехали, триста метров до «Чекалды» осталось. Дверца захлопнулась, и залитая мертвенным синим светом внутри машина, завывая сиреной, рванула с места, набирая скорость. На тротуаре, не замечая того, что стоит в огромной луже и не чувствуя промокших ног, стояла столбом, заворожённо глядя ей вслед, средних лет гражданка в сбившемся набок головном платке.
Беглый осмотр второй пациентки Санитаева удовлетворил. Кости конечностей и рёбра целые, свод черепа - тоже.
- Повезло тебе, старая! - буркнул себе под нос доктор, копаясь в сумке, -ладно, сейчас мы тебя разбудим!
С этими словами Денис сунул под нос Нине Андреевне ватку с нашатырным спиртом. Через несколько секунд, застонав и сморщившись, пожилая женщина открыла глаза. Мертвый синий свет лампочки под потолком... прямо в глаза ... запах, как в морге...
- «На органы повезли расчленять!» - отчаянно взвизгнула, как циркулярная пила по стеклу, пугающая мысль в несчастном, только что ушибленном мозгу. - На помощь... помогите! - отчаянно закричала пенсионерка, но наружу, как ни старалась, не смогла выдавить ни звука. Автомобиль притормозил, развернулся, сдал немного назад и остановился. Задняя дверца распахнулась, и две огромные, мрачные фигуры в белых халатах закрыли от Нины Андреевны свет фонаря, что ворвался в салон с улицы. Голова закружилась, и больше она ничего не видела - спасительное забытье накрыло её с головой.
**************************************************
Через полчаса в приёмном покое медсанчасти завода имени В.П. Чкалова, в обиходе - «Чекалды» - сидел доктор Санитаев и заполнял карты вызова на обоих пострадавших. И интеллектуал Лопаткин, и глубоко верующая Нина Андреевна пришли в сознание, были осмотрены всеми, кем положено, и сейчас мирно спали в своих палатах. Андрей Фролов, примостившись в уголке, рисовал по горячим следам схему ДТП - готовился общаться с ГАИшниками. Дежурный травматолог доктор Зенин, подняв усталые глаза от истории болезни Лопаткина, спросил у Дениса: - Слышь, Палыч, а чё это он рассказывает, что травму получил, когда на него напала «скорая помощь», чтобы на органы разобрать? И эта тоже... как её... Лащёных - говорит, что её специально сбили. Это про тебя, что ли, в газетах пишут?
- Серёга, иди к чёрту! - отвечал Санитаев, заканчивая заполнять карту, - я на такое не размениваюсь. Я, если что, сразу конец света устрою. С последующим, блядь, симпозиумом!
- Да? Ну смотри - как соберёшься - не забудь предупредить. Мы операционную подготовим! - подмигнув и закуривая, сказал Сергей.
- Добро! Ладно, Серёга - бывай! Лёгкой смены!
- И тебе того же! И чтоб я тебя больше не видел!
Через минуту УАЗик уже катил по проспекту Дзержинского, время от времени объезжая ямы. Андрея и Дениса ждала впереди долгая ночь, проведённая в полку ГАИ, что на улице Станционная. Осенний такой, небольшой и не очень страшный, но всё-таки конец света...
Оценка: 1.6292 Историю рассказал(а) тов. Санитар : 11-10-2014 10:54:12
Обсудить (80)
14-10-2014 21:54:00, Leiser
никогда не говори -никогда из песни слов не выкинешь...
Версия для печати
Тоже есть что рассказать? Добавить свою историю

Страницы: 1 2 Следующая

Архив выпусков
Предыдущий месяцАпрель 2017 
ПН ВТ СР ЧТ ПТ СБ ВС
     12
3456789
10111213141516
17181920212223
24252627282930
       
Предыдущий выпуск Текущий выпуск 

Категории:
Армия
Флот
Авиация
Учебка
Остальные
Военная мудрость
Вероятный противник
Свободная тема
Щит Родины
Дежурная часть
 
Реклама:
Спецназ.орг - сообщество ветеранов спецназа России!
Интернет-магазин детских товаров «Малипуся»




 
2002 - 2017 © Bigler.ru Перепечатка материалов в СМИ разрешена с ссылкой на источник. Разработка, поддержка VGroup.ru
Кадет Биглер: cadet@bigler.ru   Вебмастер: webmaster@bigler.ru   
циклевка опытными мастерами parketov.ru/
Только у нас Floraplast.ru арки для садоводов