Bigler.Ru - Армейские истории, Армейских анекдотов и приколов нет
VGroup: создание, обслуживание, продвижение корпоративных сайтов
Rambler's Top100
 

Армия

Дневальный по роте майор Каширин.

Дневальный по роте рядовой Азимов томился на тумбочке. Беда подкралась незаметно со стороны мочевого пузыря. Зов природы звучал все громче и громче, выхода не было и будущее рисовалось мокрым и противным. Азимов пытался действовать по уставу и вызвать второго дневального или дежурного по роте:

- Ди-ни-вальни-и-ииий! Рахматов, чуууурка злааая!

Нет ему ответа. Второго дневального, рядового Рахматова, забрал с собой старшина роты красить что-то на чердаке.

- Дииижурный! Дииижурный по роте, на выход! Пажаласта!

Дежурный по роте сержант спал как убитый и на жалобное блеяние Азимова не отзывался. В конце концов, ремонтный батальон - это не страшно уставная учебка какая; в случае катастрофической надобности можно на две минуты и отлучиться от тумбочки, если бы не два "но".
Первое "но" заключалось в том, что дежурным по части был капитан Пиночет. Для Пиночета не существовало никаких компромиссов, поблажек и уважительных причин. В случае, если Пиночет заставал пустующую тумбочку, он забирал ротный барабан, в самой тумбочке хранившийся, и таким образом наряд автоматически оставался на вторые сутки, ибо без барабана никакой дежурный по роте наряд не примет. Оставить на вторые сутки весь наряд Азимову не улыбалось. Сержант, возглавлявший наряд, был парнем хорошим и подводить его Азимов никак не хотел.
Второе "но" заключалось в том, что тумбочка была расположена прямо напротив кабинета начальника штаба. НШ, как назло, сидел в своем кабинете и дверь держал открытой.

Азимов держался двумя руками чуть правее штык-ножа и переминался с ноги на ногу. Вот интересно, если будет лужа, затечет к НШ в кабинет или нет? Майор Каширин - офицер замечательный ... но никто еще не пытался намочить его кабинет. Не хотелось Азимову быть первым.

- Ди-ни-вальный! Ди-и-и-журный!

Наконец, начальнику штаба надоел этот полный безмерной скорби крик. Он нехотя оторвался от своих бумаг и выглянул в коридор:

- Азимов, задолбал орать. Что стряслось?
- Тащ майор, туалета нада!!! Ой как нада!

Майор Каширин с жалостью посмотрел на Азимова, глаза которого были уже размером с блюдце и не моргали.

- Две минуты тебе хватит? Я за тебя постою. Давай сюда повязку!

Азимова моментально сдуло. Его тень еще бежала по коридору, а сам он уже громко пел туркменскую песню в сортире. НШ натянул повязку дневального на рукав кителя и усмехнулся. Когда он последний раз дневальным стоял? Четырнадцать... нет, пожалуй, все пятнадцать лет назад. Вот хохма будет, если сюда комбат зайдет и обязанности дневального по роте спросит. "Дневальный по роте назначается из солдат ... и, в виде исключения, из наиболее подготовленных майоров". НШ засмеялся. В это время у него в кабинете зазвонил телефон. НШ побежал в кабинет и успел поймать трубку.

А в это время... Ну да, ведь дежурным по части стоял капитан Пиночет. Вместо того, чтобы сладко спать в честно отведенное ему время, Пиночет пошел с внезапной проверкой портить жизнь наряду по роте. Увидев пустую тумбочку, Пиночет хищно обрадовался, схватил барабан и направился к выходу.

Майор Каширин, увидев в приоткрытую дверь уползающий ремень барабана, прервал свой телефонный разговор с начальником штаба дивизии, невнятно извинился и бросился в коридор. Там он успел схватить барабан за ремень и тем самым остановить грабительский налет Пиночета. Капитан Пиночет, не оборачиваясь, продолжал тянуть за собой барабан с майором и приговаривал:

- Поздно, поздно, голубчик. Раньше надо было пустой башкой думать. Вторые сутки, вторые сутки! А не надо с тумбочки слезать, не надо!

Однако майор Каширин был мужик крепкий. Он резко дернул барабан на себя; при этом Пиночет, не ожидавший сопротивления, обернулся и замер. НШ осторожно вынул барабан из ослабевших капитанских рук, резво подбежал к тумбочке и там вытянулся, отдавая по всем правилам честь дежурному по части. Пиночет машинально поднес ладонь к виску, начиная сомневаться, а не лег ли он на самом деле спать и не сниться ли ему интересный сон. Начальник штаба решил немного разрядить обстановку и, не опуская руки от фуражки, представился:

- Временный дневальный по роте майор Каширин!

Ответа не было. Пауза затягивалась. Все смешалось в пиночетовском дежурном мозгу, к тому же не спавшем всю ночь. Капитан пытался собрать мысли в кучу, но они торопливо разбегались. НШ начал терять терпение. Он раздраженно спросил:

- Чего надо-то? Зачем пришел? На барабане побарабанить?
- Дак... Вроде ничего не надо... Разрешите идти?
- Идите, - ответил НШ.
- Есть! - Пиночет развернулся и строевым шагом вышел из расположения, продолжая держать ладонь у виска и сомневаясь в увиденном.

Тут вернулся Азимов, блаженно улыбаясь. НШ всучил ему барабан и повязку и сказал:

- Тут дежурный по части приходил. Барабан взять хотел, я не дал. Давай на тумбочку быстрее, хватит с меня дневальства. А то еще старшина сортир мыть пошлет.
Оценка: 1.9097 Историю рассказал(а) тов. Rembat : 13-02-2005 19:56:12
Обсудить (83)
18-01-2009 19:29:51, Grasshoper
Вы как хотите, а я описался от смеха... вспомнил свое дневал...
Версия для печати

Армия

Ветеран
Автор: Ломачинский Андрей Анатольевич
http://zhurnal.lib.ru/l/lomachinskij_a_a/

ВОЕННО-ПЛЯЖНАЯ ХИРУРГИЯ

Вот зарекался же страшилки не писать, а один юмор. Не получается. Как начнешь вспоминать свою курсантскую молодость, так рано или поздно на этот эпизод выходишь, хоть я там с боку-припёку сторонним зрителем. Студент там главный герой.

Студент вообще заслуживает того, чтобы пару общих слов о нём сказать. Значит так, от печки. Валерий Владимирович Рябуха из славного города Симферополя, что тогда считалось внутри страны, поехал поступать в Военно-Медицинскую, Краснознаменную, много раз орденов всяких, и прочая, и прочая Академию (тогда) имени Кирова. Доехал. Пролетел. По конкурсу не прошел. Ну коль уж до Ленинграда добрался, не пропадать же такому путешествию за просто так. Пошёл Валера в Сангиг - в Санитарно-Гигиенический Институт им. Мечникова. В Сангиге просидел почти три года, и всё сожалел, что он не в ВМА. Дядька у него служил флотским военврачом в его (тогда и нашем) родном Крыму, а дурное дело - заразное. Вот и понял Валера, что не там он, где надо. Плюнул на просиженные три года, из Сангига ушел и опять в Академию попёрся. Ну там ответственные лица недоумение выразили, но ведь берут после медучилищ на общих основаниях. Значит приравняли Валеркино образование к этим самым общим основаниям и зачислили. Валера на Флот попросился. А тогда как было. Чтобы служба медом с первого дня не показалась, надо в просьбе сразу отказать, а что-нибудь наоборот - приказать. Зачислили Валеру в ВДВ, в Первый Десантный взвод. Хотел под воду - а вот полетай с парашютом. Наверное и сейчас так.

Ну и как ещё назвать курсанта с тремя годами институтского стажа? Однозначно студентом. Вот мы его так и назвали. Валера-Студент, а потом вообще просто Студент. Студента можно было считать отличником-второгодником, но честь ему делало не столько повторное образование, сколько сильная башка и еще одна редкая черта - он никогда не терялся. Его хладнокровию позавидовал бы и мамонт в вечной мерзлоте. Доучился Студент до середины второго курса и пошёл "специализироваться". Да в чём - в оперативной гинекологии! Не только у Цвилева на Кафедре сидел, но и по разным роддомам Ленинграда сутками ошивался, конечно в основном "на крючках". Все над ним подтрунивают. Стоило в Академию с гражданки идти, чтобы гражданской наукой заниматься. А ему хоть бы хны. Кстати, сейчас он гинеколог, и кандидатская его именно по оперативной части. Он до кучи спелеологией увлекался, наверное это лазание по тёмным мокрым норам и натолкнуло Студента на выбор профессии. Но не стал бы я вас утомлять описанием чужих достоинств, кабы не этот случай.

После летней сессии 4-го курса позвал меня Студент к себе в гости спортивно-культурно отдохнуть в Крыму, в районе Феодоссии Ну там скалы, пещеры, море, вино, фрукты. По окончании спортивной части и переходе к культурно-развлекательной, познакомились мы с парой студенток из Московского Торгового Института. А товароведы, особенно складов или "комков" -коммерческих (немножко так, ну совсем слегка капиталистических) магазинов - это считалось крайне круто (гарантированная жизнь без дефицита, кто помнит такое явление). Девки с гонором оказались, явно посчитали, что будущие офицеры - это ниже их достоинства. Мы им о высоких материях - они нам о материальных ценностях. Мы им песни под гитару, мол мы военные врачи - дела медицинского бичи. А они - вот и бичуйте себе всю жизнь, купите нам только дорогих вин и шампанского к завтра. При этом все это не явно, а на каких-то полусловах византийской дипломатии, завуалированное "фи" на фоне "мальчики вы нам нравитесь". Назначили мы им стрелку на автостанции к семи утра следующего дня, пообещали их просьбу удовлетворить, плюс редкостный шашлык и прогулку по диким пляжам устроить. Но сказали, что автобус ждать не будет. Хотите красотами дикой Крымской природы полюбоваться - будьте вовремя.

Шашлык у Валерки действительно был отменный - свинина, обязательно чуть с жирком для сочности, замачивается на ночь в пиве, туда же соль, перец и много лука крупными кольцами. Ну а главный шашлычный секрет совсем прост - горячее сырым не бывает. Не пережарь! Целый кулёк мяса намариновали, последние гроши выскребли, купили "Южную Ночь", "Чёрные Глаза" и бутылку "Советского Шампанского". Набор несколько нешашлычный, но очень благородный. На утро все готово к мероприятию - букету мимолетных и ни к чему не обязывающих встреч в красивых местах, что обычно запоминаются на всю жизнь. Да только не пришли они. Ну и не надо. Постояли, прождали до самого отправления, не пропадать же добру и отпускному дню - поехали сами. День существенно подпорчен.

Место действительно уникальным оказалось - маленький дикий пляж между Царской Бухтой и Чёрными Камнями. Прямо на границе заповедника, но не заповедник - егеря не гоняют, жги себе костер, если хочешь. Цивилизация далеко, море синевы необыкновенной, известковые скалы стеной, лишь узенькая тропиночка меж камней до воды спускается, а там полоска чистого, дикого пляжа из угольно-чёрной гальки. Я такой гальки нигде больше не видел, да и само место стоило, чтобы так рано в такую глушь да даль переться. Народу почти нет, включая нас четыре-пять группок по всему пляжу - в основном молодые семьи, видно с неперегоревшей ещё романтикой к путешествиям. Обстановочка весьма приватная - расстояния между всеми порядочные.

Мы накупались, наловили мидий и крабов, затем занялись "первобытной кулинарией". Наелись, но настроение так себе. Пить не охота, но не пропадать же добру - да и отпуску считай конец, нет резона оставлять на "другой случай". Часа в два по полудню, как по принуждению начинаем пить сладкое вино. Пьём быстро, словно микстуру, но пить тёплое шампанское уже выше наших сил. Бутылка остается неоткрытой. Жара делает свое дело, и в момент состояние становится как у тюленей на лежбище - лень и полудрема, усиленная алкоголем. В этой истоме валяемся с полчаса. Из ступора нас выводит истошный женский крик.

Расстояние порядочное, поэтому драматизм ситуации не виден. Лениво подымаем головы, продираем заспанные глаза. Чувство, что прямое солнце проплавило мозги - соображается с большим трудом. Какая-то непонятная возня метрах в ста-пятидесяти, может и больше. Видно, что никто не тонет и никого не насилуют. Нет и особого желания выяснять, что происходит, и мы уже готовы опять окунуться в сомнамбулическое полузабытье. Явно народ балуется - место дикое, можно и поорать. Но крик повторяется вновь, ещё более дикий и вовсе не шутливый.

Весьма молодая женщина лет 23-25 в ярко красном купальнике кричит: "Помогите! Ну люди, ну помогите же кто-нибудь! Ну кто-нибудь!" Рядом мужик в плавках, скорее всего муж, тоже молодой, что-то пытается ей сказать, но поведение его странно - он то вскакивает на ноги, то падает. Мужчина атлетического сложения и явно в полном здравии. Что он делает нам не видно - они скрыты от нас по пояс небольшим бугорком из гальки. Приходится вставать в полный рост. Происходящее всё ещё не понятно, видно что мужик сидит сильно согнувшись на своем пляжном покрывале к нам спиной, и видно как несколько людей из ближайшей группки со всех ног бегут к нему. Конец нашим раздумьям пришел через пару секунд, когда он поднял голову и как-то истерично для своего внешнего вида закричал: "Косточка! Кто-нибудь знает что делать?!" А через момент ещё яснее: "Врач есть!? Тут косточка!"

Моя реакция была наивно-простой: "Студент, бежим! Помочь надо!" А вот у Студента моментально включилось его хладнокровие. С лица слетело беспечное выражение, голос стал сухим и властным. В такие моменты он говорил коротко и конкретно. Общее впечатление, как будто с него сдиралась маска обходительного жизнелюба, или наоборот надевалась личина робота-терминатора. Его ответ на мой порыв был остужающе чёток: "Сандалии одень! Возьмем две палки от костра, да и вытащи оба наших ремня. Похоже там перелом, и раз визжат, то скорее всего открытый. Поэтому прихватим ещё бутылку "Шампанского", может промывать чего придется."

Сам он сел на задницу и стал натягивать кроссовки на босую ногу. Потом взял бутылку и две прямые палки, на которых мы раскладывали шашлык. Я тоже быстро сунул ноги в сандали, потом вытащил ремни. Студент побежал первым, я парой секунд позже. Через десяток метров бега по крупной гальке я понял мудрость его первого действия - обуться. Когда я добежал до места, реальность оказалась гораздо хуже моих ожиданий. Мне сразу стало ясно, что геройствовать в виде прилюдного оказания первой медицинской помощи нам не придётся, а придётся наблюдать смерть, полную нелепого трагизма и беспомощности.

На покрывале лежал ребёнок, мальчик лет трех, маленькое тельце которого конвульсивно вздрагивало, дыхания не было совсем, а страшный цианоз, непроизвольные мочеиспускание и дефекация свидетельствовали, что конец агонии близок. Отец ребенка совал ему палец в рот, как бы пытаясь что-то извлечь. Видно, что безуспешно, как и безуспешны были неопытные попытки делать какое-то искусственное дыхание методом рот в рот, кроме омерзительного звука трепещущих щечек мальчугана и рефлекторного сжатия детских ручек они ничего не давали. Лишь иногда совсем небольшие порции воздуха попадали в лёгкие, совершенно недостаточные, чтобы жить, но видимо достаточные, чтобы не умереть моментально. Этакая минутная отсрочка.

Мне страшно захотелось, что бы Валерка скрыл, что мы медики, но тот всем своим видом показывал, что он тут власть имеющий и поправить дело для него сущие пустяки. С интонацией профессора на рутинном обходе, как будто перед ним не экстремально неотложный случай, а плановый больной, он спросил: "Так, кто мать?" Всем присутствующим было ясно, кто мать. Вопрос казался глупым и повис в воздухе. Сама мать на наше появление и вопрос никак не отреагировала, она упала на колени и начала бессмысленно сжимать то ладошки, то стопы мальчика. Тогда Валерка набрал полную грудь воздуха и заорал как начальник курса на построении: "Я вас спрашиваю, кто мать!? Мы врачи, и нам нужны родители!" Я готов был провалиться на месте после этой фразы. Чёрт подери, он ещё врачами назвался! На мой взгляд, это несколько более, чем четвёртый курс.

Глаза всех людей устремились на его лицо, а еще через мгновение нестройный, но громкий и требовательный хор людей, к этому моменту уже обступивших покрывало с разных сторон, запел бессмысленную арию "Так сделайте что-нибудь". В ответ Валерка опять заорал, теперь совсем уж по-военному: "Всем молчать! Говорит только мать! Что произошло?"

Такой тон отрезвил окружающих. Мать снова вскочила на ноги и смотря с надеждой в лицо Студента быстро затараторила: "Он чернослив ел, косточка во рту, муж с ним игрался, подкидывал, косточка в горло попала, мы не можем вытащить, раньше дышал, сейчас не дышит..."

Все моментально стало на свои места: не травма, не утопление, не астма или там какая аллергия-анафилаксия, а до банальности простая и поэтому страшная асфиксия - удушение инородным телом, закупорившим дыхательные пути ниже гортани.

Студент парень тяжеленький. Роста выше среднего, тело крепкое, таких обычно "квадратами" или "шкафами" в народе зовут. На курсовых соревнованиях по гиревому спорту из десятки не выходил - пальцы толстые как сардельки, руки - щенков душить, да в мозолях, ещё от скалолазания и ловли мидий, дранные все, в запекшихся порезах и с расслоившимися ногтями. Что-что, а на хирурга не похоже. Плюс слишком молоды, морды красные, обгорели под южным солнцем, и хмельком от нас попахивает. Народ как-то с сомнением стал поглядывать. А Студенту на эти косые взгляды наплевать.

Сел Валера на покрывало, тельце мальчонки лицом вверх себе на колени положил, так чтобы голова через бедро свешивалась, и пытается пальцем в горло пролезть. У мальчика едва рефлекс заметен - слабенькая реакция на то, что задней стенки глотки так варварски касаются. Покопался он не много - толку ноль. Взял мальчонку под ребра и лицом вперёд к себе прижал - его спину к своей груди, как учили на реаниматологии выдувать инородное тело путем резкого внешнего сжатия грудной клетки. Картина ужасная - головка ребенка и ручки безжизненно свешиваются, а тельца не видно за Рябухинскими ручищами. Сдавил резко и сильно - только писк вышедшего через обструкцию воздуха где-то высоко, в районе гортани, да треск ломаемых рёбер раздался. Инородное тело не вытолкнуто. Мать в визг. В народе недружелюбный ропот.

Ситуация в момент стала хуже, чем была - из легких выжаты остатки воздуха, и гипоксическая синюшность удавленника растекается по лицу ребенка. Видно что открытые глаза смотрят прямо на солнце, радужка стягивается к краю в узенькое колечко, ирис глаза заливается полностью открытым, страшным, чёрным зрачком. Валерка трогает глаз пальцем, всякая реакция отсутствует. Мать с воем падает рядом с ним на колени и начинает тянуться к ребенку, уже по-видимому мёртвому.

Студент кладет ребенка перед собой и пытается делать искусственное дыхание рот в рот. На этот раз получается даже хуже - абсолютно ничего вдуть в лёгкие не удается. Валера встает, а к телу мальчика снова припадает отец. Студент обращается к матери, холодно и спокойно, как будто речь идет о котенке: "Выдуть не удалось, но похоже горло закупорено довольно высоко. У нас есть пара минут на последний шанс - я могу вскрыть трахею под перстневидным хрящом, ниже обструкции, и тогда попробовать искусственное дыхание еще раз - напрямую."

Мать больше не обращает на слова никакого внимания, она остается выть на коленях перед мальчиком. А вот отец среагировал мгновенно - бросил попытки вдуть воздух и посмотрел на Рябуху. Похоже, что полный смысл сказанного ни до кого из окружающих не дошёл, но обилие медицинской терминологии заставило всех задуматься. Отец рассеяно спрашивает: "Что? Как это?"

Студент видит, что наукообразность в данной ситуации котрпродуктивна и начинает говорить на народном языке: "Я хирург и могу вскрыть горло ниже закупорки, а потом сделать искусственное дыхание. Это последний шанс, но на это нужно Ваше согласие. Если "нет" - то тогда все..."

Отец: "Как вскрыть?!"
Студент: "Просто - разрезать. Давай быстро - "да" или "нет"?!"
Отец: "Да! Да, да, делайте! Пожалуйста, делайте!"
Студент: "Нож есть?"
Отец: "У нас нет, есть вилка и две ложки..."
Какой-то мужик поворачивается со словами: "У нас есть, сейчас принесу! Мы метров двести от сюда."
Студент: "Долго это. Так, отец! Мужики, а ну-ка помогите ему - держите мать!"

С этими словами Валера хватает бутылку "Шампанского" и хрясь ее об камень. Шампанское перегрето и взболтано во время бега - взрывается как бомба. Все ошалело смотрят за его действиями. Студент копается в стекляшках и снова орет: "Мужики! Ну я же сказал мать держать!"

На этот раз все дружно бросаются к ошалелой матери и оттаскивают её от сына. Она не особо сопротивляется - видно смысл происходящего начинает доходить и до неё.

Студент берет подходящий кусок стекла и склоняется над мальчиком. Полосонул по коже на полпальца выше яремной выемки - моментально появилась кровь и залила рану. Валера издает сдавленный вздох облегчения со словами: "Похоже не поздно, похоже давление есть". Всовывает свои здоровенные указательные пальцы в рану и начинает тупо расслаивать ткани, пытаясь добраться до дыхательных путей. Попутно что-то режет стеклом. Видно, что плевал он на какую-либо оперативную технику - его интересует скорость. Я смотрю на его руки, проклиная этот день и Рябухину самоуверенность. На тыльной стороны его кистей видны кусочки засохших водорослей и сажа от костра, в волосах его весьма волосатых рук полно песка. В минуту трахея выделена и зажата между большим и указательным пальцами левой руки, правой рукой он снова сжимает стекло и перерезает ее, пытаясь попасть прямо между кольцами. Попутно сильно режет себе указательный палец. Затем бросает стекло и перехватывает трахею аналогичным манером пальцами правой руки и обращаясь ко мне говорит: "Сумку ту дай!"

Я протягиваю ему лежащую рядом полотняную сумку. В ней полотенца и какая-то еда. Валера сумку не берет, а свою левую свободную руку подкладывает под плечи мальчика и приподнимает его. Правая рука остается в ране. "Ну подкладывай же!" Я подсовываю сумку. Из сумки с шумом проливается газировка. Голова мальчика свешивается через сумку, рана зияюще смотрит вверх. Студент припадает ртом к ране и с силой вдувает воздух. Видно как моментально вздымается грудная клетка мальчика. Студент поднимает голову. Из перерезанной трахеи начинает выходить воздух, булькая кровью и окропляя все вокруг многочисленными красными точками. Валера опять припадает к ране. И опять. И опять.

В глазах родителей - надежда, у остальных - омерзение. Рядом стоит какая-то молодая женщина, вероятно без купальника, под мышками обернута большим жёлтым полотенцем. Рябуха в очередной раз поднимает голову от раны. Валеркино лицо в крови, густая запекшаяся кровь на губах, на подбородке висит черно-красная капля. Картина ужасна - вампир над жертвой. Женщина в жёлтом полотенце не выдерживает, бледнеет и начинает валиться вбок как в замедленном кино. Кто-то бросается её поддержать. Какой-то юнец лет четырнадцати-пятнадцати из самой молодой и шумной компании в спешке бежит к морю. Его лицо зелено, и он громко блюёт в прибой. Возвращается мужик, что бегал за ножом. Становиться в отдалении, подходить явно боится, в руке столовый нож с круглым "острием".

Вдруг на лице Рябухи появляется блаженная улыбка. Народ непонимающе смотрит - неужели этот ужас ему доставляет удовольствие? Но мне уже видна причина Валеркиной улыбки - зрачки мальчика быстро сжимаются. Еще один вдох и появляется слабое подобие судорог. Ранее открытые веки теперь прикрыты - первый предвестник мышечного тонуса.

Студент довольно глядит на меня: "Вилочку, пожалуйста!"
Я не понимаю его вопроса: "Чего тебе подать?" Рядом лежит открытая консервная банка какой-то рыбы в томатном соусе, из нее торчит вилка со слоем подсохшего томата. Студент опять ныряет в рану, а я вытаскиваю эту вилку и начинаю обтирать ее о покрывало. Похоже, что ребенок уже пытается дышать самостоятельно. Я сую вилку Валере.

Валера не доволен: "Крючком согни, сейчас он задышит и нам придется трахею держать. А вам - руки."

"Вам" - это родителям и всем смелым. До меня доходит, что если вернётся сознание, работы хватит многим. Я ломаю о камень крайние зубцы, а средние сгибаю на манер крючка. Студент делает последнее вдувание и подхватывает нижний конец трахеи этим инструментом. По пузырям видно, что дыхание устойчивое. Через минуту начинаются движения. Родители, как по команде наваливаются на ребенка. Мать хватает голову, отец пытается держать руки.

Постепенно возвращается сознание. Дыхание всё активней и глубже, несмотря на сломанные ребра. Валера командует завернуть мальчика в покрывало и зафиксировать руки и ноги ремнями. Объясняет - ему очень больно, а надо думать о транспортировке до дороги. Пара мужиков уже посланы на дорогу с инструкцией не голосовать, а перекрыть её перед первым попавшимся транспортом - далее необходимо добраться до любого телефона и вызвать скорую.

Теперь недостатка в помощниках нет. Люди суетятся вокруг, множество рук поддерживает тельце и уберегает его от лишних движений. Ребёнок беззвучно плачет - воздух то через голосовые связки не идет, но по конвульсиям и потоку слез видно, насколько сильны мучения. Кое как разместившись вокруг тельца, всей кучей начинаем карабкаться по тропе. Местами приходиться мальчика передавать из рук в руки, только Студент остаётся на своем посту - он держит вилкой трахею.

Наконец выходим на ровное место. До дороги далеко, поэтому выстраиваемся в "боевой порядок" для наиболее быстрого, по возможности, следования: Валера всех подгоняет - уж очень его кровопотеря беспокоить стала. Студент с левого боку, мать в голове, отец держит тело и руки, я стою в ногах. Рядом ещё трое добровольцев идут на всякий случай - две женщины и мужчина. Примерно через час встречаем идущих на встречу тех мужиков, что за скорой бегали. Спешат назад с носилками, а за ними двое в белых халатах и ящиками с крестами, как потом оказалось врач и фельдшер. Машину они на дороге с шофером бросили.

Врач как глянул - без "здрасьте-досвидания" открывает ящик, достает несколько москитов и трубку-трахеостому. Пока фельдшер ребенка на носилки укладывал, Валера "на трахее" с вилкой стоял и попутно делал доклад по больному: "Механическая аспирационная асфиксия сливовой косточкой со вклинением ниже гортанной складки час двадцать тому назад с полной обструкцией дыхательных путей, острая гипоксия, почти до клинической смерти. По экстренным показаниям была проведена трахео-крикотомия бутылочным стеклом без асептики и остановки сопутствующего кровотечения, затем неотложные реанимационные мероприятия по типу искусственной вентиляции трахея-рот. Острая кровопотеря, сопутствующая травма - возможные множественные переломы ребер в результате неудачной попытки форсированной экспулсии инородного тела. Помощь оказывал студент четвёртого курса Хабаровского Мединститута Иван Иваныч Петров."

После этих слов возникла натянутая пауза. Врач подскочил с трубкой и москитами и засуетился над раной. Через момент ребёнок свободно дышал через трахеостому, и врач занялся установкой внутривенной системы. Кто-то неуверенно спросил: "Так Вы не хирург? Вы же не имели права... Вы же были пьяны! Вы ведь могли..."

Лицо Студента помрачнело и он моментально оборвал эту тираду: "Да ничего я больше не мог!" Валера быстро дернул меня за руку: "Пошли от сюда, сваливаем, чем могли - тем помогли." И мы припустили назад быстрым шагом, а как зашли за громадный куст терновника, так и бегом. А вслед нам донесся крик врача скорой: "Коллега, спасибо!"

К своим вещам мы спустились в обход главной тропинки. Пока Студент умывался, я быстренько собрал вещи, и мы также в обход выкарабкались с пляжа. Потом Валерка какими-то партизанскими тропами до темна выводил меня к другой дороге. По пути я давил ему на душу: "Студент, а ты ведь герой! Тебе ведь медаль надо, ну там "За какую-нибудь доблесть" или на крайняк "За спасение утопающих". Представь только, собрание Академии, о тебе начальник факультета, а то и сам Нач. Академии генерал-полковник Иванов пламенную речь толкают! Потом медаль дают. Все встают, хлопают. Потом статья в "Военном Враче", ну там за профессионализм, мужество. Профессура о тебе узнает, опять же сессии легче сдавать..."

Студенту моя трескотня надоела. Он остановился, посмотрел себе под ноги и задумчиво произнёс: "Да хорошо бы, как ты говоришь. А ты подумай, ребенок может умереть от сепсиса, от кровопотери или пневмонии. Может я его немым на всю жизнь оставил - я что за нервными веточками смотрел. И потом докажи его мамане, что перерезать ему горло был единственный шанс. К тому же юридических или там профессиональных прав у нас на это дело ведь и правда никаких нет. Никакого права, кроме морального... Ладно, пошли домой, пусть лучше ищут героев среди студентов Петровых в Хабаровске. Специально сбрехал место подальше. И пусть виноватых среди них же ищут. А сессии я и без славы неплохо сдаю..."
Оценка: 1.8602 Историю рассказал(а) тов. В.П. : 10-02-2005 17:40:41
Обсудить (80)
, 30-06-2008 01:46:52, Andrei Zh.
Автономный аппендицит,ну просто отличный рассказ!Тематика о ...
Версия для печати

Армия

Ключи он неба торцевые. Тяжело в учении.

Старый армейский анекдот. Лейтенант после училища приходит на дивизион, ему объявляют, что завтра он едет на полигон. «Да я же ещё ничего не умею!» «А что тут уметь - наливай да пей!».
Разведки вероятных противников интересуются организацией процесса боевой подготовки у нас. Через иуд достают бумаги с грифом «сов.секретно». Что же получают рыцари плаща и кинжала за свои тридцать серебряников? Х.. они получают - реальная жизнь ничего общего с приказами не имеет. Пользуясь тем, что ПВО страны, как и страна, упразднены за ненадобностью, я возьму на себя смелость описать выезд на полигон нашей гвардейской части.
ПВО готовится к отражению внезапного налёта, а посему о выезде на стрельбы объявляют внезапно, примерно за полгода. «Цель будет скоростная, высотная». Вплоть до выезда беспощадно проводятся непрерывные регламентные работы. В результате аппаратура раскручивается в полную небоеготовность, не говоря уже о выводе её из строя. Лично я, одурев к ночи от суточного сидения в кабине, перепутал клеммы и спалил один хороший прибор. Остальные выступали в том же ключе, комиссии дивизии, вместо того, чтобы прекратить безобразие, нагоняют жути.
За 2 недели до выезда - инструктаж в полку. Его почему-то проводит начПо. Рабочие блокноты иметь при себе. «Вы думаете залить двойку спиртом?!» Пометка в блокнот. «И не пытайтесь!!! В прошлом году Свободная бригада на глазах всего честного люда промахнулась, но они так напоили группу аппаратуры контроля, что инструктор оборвал ленту самописца за 2 секунды до точки встречи!!! Это безобразие!!! Они получили тройку и уехали домой!!!» Ещё пометка в блокнот.
По результатам инструктажа проходит открытое партсобрание дивизиона. В констатирующей части: «Нравы пали. Инструктора больше не пьют спирт. Скажите спасибо, что не едем туда, где стреляют демократы, после них Содом и Гоморра, пьют только бренди. Но Сибирь ещё держится - от водки отказов не бывает». В постановляющей части: «Обеспечить минимум 4 балла. Каждому офицеру взять коньяк - 1 бут. сухач - 2 бут. Водки взять без счёта. Пить самим до момента срабатывания радиовзрывателя строго возбраняется. Закусь обеспечить коммунисту С...(Батя)»
Батя запел. «Хорошо, что едем весной. По осени после нереста на стрельбы косяком идут камчатские дивизионы. Икра, красница. После них инструктора от свинины морду воротят. А сейчас они отощавшие, мы им окорочка, мы им сальца. Старшина, ладь коптильню, коли свиней.»
Надежды Бати рухнули по прибытии. По соседству с нами на огромной поляне раскинулся табор полка из Средней Азии. В загоне блеяли бараны, в воздухе витал запах шашлыка. Инструктора выглядели упитанными, шерсть лоснилась, глаза блестели, носы были красные. На свинину инструктора смотрели как перекормленные коты на магазинную сосиску.
Ожидалась скоростная высотная цель по краю зоны поражения - приятного мало.
Ставки больше чем жизнь. Вот все кому не лень ругают И.В.Сталина за деспотизм, а его методы применяют без кавычек. Что значит классик! Промазав, дивизионы на месяц попадали в отстойник, где они занимались с утра до ночи лесоповалом в прямом смысле слова. Кругляк шёл на нужды округа, а оставшееся время использовалось для поднятия боевого духа. После месяца лесоповала боевой дух был настолько высок, что в истории полигона двух промахов подряд не бывало.
Теперь всё зависело только от командира. Полковник принял нестандартное решение. Вместо того, чтобы поить инструкторов, он отвёз дары тем, кто пускает мишени, о них как-то все забывали. Растроганная знаками внимания стартовая команда поклялась в вечной дружбе и побожилась если надо - сбить своей мишенью нашу ракету. Программу мишени переделали на средневысотную, среднескоростную, прямо в лоб дивизиону.
Вечером состоялся совет в Филях. Стреляем сосредоточением, как приказано высшим начальством. Но с одним дополнением - первый стреляет тот, кто цель захватит, а вот второй стреляет сразу после первого, независимо от того, видит он цель или нет. Расчёт на то, что первая ракета подорвётся, а вторую при промахе зальём коньяком.
С утра мишень пошла. Меня из кабины управления выгнали, поэтому то, что там происходило, со слов офицера наведения. Батя проявил себя молодцом (у него был первый боевой пуск в жизни). Он дал все команды правильно и своевременно, за исключением одной - «Пуск». После того, как операторы взяли мишень на устойчивое сопровождение и офицер наведения пару раз доложил об этом, на Батю напал ступор. Он тупо смотрел на экран, где отметка не спеша уходила из зоны поражения. «Пуск», не выдержав, заорал инструктор офицеру наведения. Наведенец пару секунд колебнулся, но, зная Батю, понял, что от того толку сегодня больше не будет, и пустил ракету.
В кабине у второго дивизиона в это время был свой цирк. Их офицер наведения полгода тренировал расчёт и натренировал его до полного автоматизма и идиотизма. Бойцы могли сопровождать цель с завязанными глазами только по шороху, который издавала отметка на экране. Но с одним условием - цель обязана была лететь высоко и быстро. Так им говорили: «высотная, скоростная». Поэтому когда оператор по углу места увидел цель на экране, он стал крутить штурвал что есть силы, цель, за ним, естественно, не поспела и с экрана ушла. Так повторялось до тех пор, пока не услышали наш пуск. Тогда офицер наведения не стал ждать, а выстрелил ракетой просто вверх. «Поехали», - как говорил Гагарин.
Пока изделия шли к цели, возле меня шакалил инструктор. «Всё не как у людей. Ты смотри - ваша вообще прямо идёт, а у соседей болтается как проститутка. Промахнётесь, лучше бы сразу налили». Второе изделие действительно шло по синусоиде, но неожиданно для всех подорвалось вслед за нашим. Инструктор пришёл в себя: «Ленту принесут - промах будет в лапоть. На четвёрку всё равно наливать придётся».
Из кабины объективного контроля вышел потрясённый майор с лентами самописцев. У него был убитый вид человека, которому не дадут опохмелиться. Наше изделие подошло первым с промахом 4 метра. Вес БЧ - пара центнеров, мишень просто испарилась. В это облако металлических брызг дурниной влетела вторая ракета. И радиовзрывателю и аппаратуре контроля показалось, что мишень - вот она - и очень большая, метров 200 в обхвате. От обалдения радиовзрыватель сработал, а аппаратура показала у второго дивизиона нулевую ошибку. «Пятёрка без разбора» сказал руководитель стрельб и убыл с командиром полка на банкет. Я взял секретный портфель, в воспитательных целях, на глазах у инструкторов сорвал печать, достал из портфеля коньяк, два сухача и мы удалились с приятелем в передвижную ремонтную мастерскую подводить итоги.
Так какое самое яркое впечатление осталось у меня от полигона? Я отвечу: это внешний вид майора Овсянникова после того, как он, отслужив банкет, упал лицом на моток колючей проволоки.
Оценка: 1.8376 Историю рассказал(а) тов. А.Шлаг : 20-02-2005 16:28:56
Обсудить (28)
25-02-2005 16:14:12, Проблесковый
КЗ без разговора!!!!!!!!!!!!! Тут фраз на целый фильм из жиз...
Версия для печати

Флот

Ветеран
О природе устоявшихся выражений

The First Requirement for a warship is that it should float the right way up.

British Admiralty, Naval War Manual 1948

Первейшим требованием к боевому кораблю должно являться то, что корабль должен ходить в вертикальном положении.

Британское Адмиралтейство, Морской Боевой Устав, 1948 г.

Я могу подтвердить, одно из немногого в своём весьма ограниченном жизненном опыте, что устоявшиеся выражения вроде “пи...ц подкрался незаметно” называются устоявшимися не зря. Данную ситуацию по канонам жанра стоило бы описывать сидя в английском кресле, попивая бурбон и заталкивая очередную порцию кавендиша в свою трубку. Не мешал бы для фона и хороший кабинет с огромными книжными полками и подвешенным на плечиках отутюженным кителем контр-адмирала. Увы, ни заинтересованных глаз молодых лейтенантов, внимающих каждому слову, ни, тем более, контр-адмиральской тужурки в природе не существует, по крайней мере для меня. Как нет давно и наносного морского эстетства—закончилось, вышло всё. Есть бурбон и трубка и есть ужасающее понимание природы пи....ца как форс мажорного обстоятельства, возникающего из ниоткуда а затем правящего бал твоей судьбы по сатанинским законам хаоса, в котором только и начинаешь осознавать себя щепкой, бегущей по волнам....

Я штормов много испытал всяких—были и молотобойные в Бискае и страшные горы воды у Тронхейма и резкие смены настроения природы в гирле Белого Моря, равно как и строем, шагающие под ураганный вой ветра, волны Средиземки. Было и избиение у Фиолента—в погоду, в которую нельзя стрелять—но мы всё равно стреляли...Но осень 1987 я не забуду никогда—я тогда стал другим, потому что мне не было смешно, совсем, и это не легковесное заявление. Системный Анализ и Теория Катастроф уже дают какие то рудиментарные методы разбора и даже предсказания того, что надо избегать всеми силами, но что наша жизнь—игра. И не имеет значения сколько раз повторяться будут заезженные клише—проявления оных могут потрясти даже замого циничного прагматика...

У ПСКРов проэкта 205П есть одна странная технологическая деталь—они не стоят ровно на киле, в них заведён технологический крен в 2 градуса на правый борт. Невооружённый глаз это едва замечает. Именно по правому борту у 205го находится его катер Чирок со всей системой его спуска и подъёма—шлюпбалки, кильблоки, шпили и собственно сам Чирок—всё вместе свыше полутора тонн—оттого и технологический крен. И есть у 205го ещё одна технологическая черта, читаемая в формуляре корабля с придыханием и уважением—угол заката, то есть угол крена с которого корабль уже не возвращается в вертикальное положение, а проще переворачивается—88 градусов. Это больше чем феноменальная мореходность—это Ванька-встанька в его самом лучшем проявлении остойчивости и надёжности, которая и вывела эти небольшие корабли и в ревущий Тихий Океан и все моря от Балтики до Каспия, где огромная страна установила свои морские границы.

Командир корабля принимает решения—только он и никто больше, и нет ничего более решительного, чем предугадав ситуацию, отрезав всю ненужность теории метацентрических высот и водонепроницаемых переборок и правил борьбы за живучесть, выдать команду на убегание от надвигающегося пандемониума природных стихий, хотя даже это тоже обговорено руководящими документами. И руководящий докУмент по нашему проэкту так и гласил—до того как не раздуется свыше 15 метров в секунду даже и не думать об укрытии. Хотя кто им следует—таким руководящим документам. Потому и затыкали нами в тот день Границу на самом дальнем участке у Гасан-Кули. Затыкали потомучто мы и были единственным, что болталось в море, как некий предмет в проруби, на ближней линии, обозначая присутствие боевой единицы, которая не могла быть боевой по определению—нас выгнали в море двоих: Валерку и меня. Так мы и делали только то, что или торчали на якоре на Сальянском Рейде или дрейфовали южнее, приставая по УКВ ко всяким Астраханским сейнерам да буксирам с Нефтянных Камней, тащащих за собой длинющие понтонные гирлядны. Резервная линия потому и называется резервной, что делать на ней в мирное время нечего, если только не зашлют в Красноводск, под видом передачи топлива для дивизиона, за арбузами. Нас было двое офицеров на весь корабль и у старого капитан-лйтенанта Валерки болел желудок—болел очень сильно, а третьего ранга он уже перехаживал второй год...

Нас выгнали в ранний вечер с резервной линии, потому что на Гасан-Кулях что то случилось на шестьсот....ом и их надо было отзывать и отзывать срочно и мы пошли, повинуясь приказу, служебному долгу и желанием наконец то повесить Валерке Третьего Ранга. Нам и дали прогноз на двое суток—так себе, винегрет из умеренных ветров и умеренно противной болтанки. А у Валерки действительно болел желудок и болел сильно и видя его окончательно окислившееся лицо, ну ничего мне не оставалось как усесться в командирское кресло на ГКП ночью и воткнувши свой взгляд в экран РЛС и попивая невообразимую растворимую роскошь чёрного Бразильского “Пеле” и покуривая не менее дефицитный Лорд, начать пинать своего рулевого. Так и пошли, слегка раскачиваясь на Каспийской зыби—уютно, почти по-домашнему, наплевав на всё и вся и желая побыстрее добраться до “точки”, где согласно прогнозу, всё должно было быть вполне пристойно.

Странный тот район моря, очень—подобно огурцу висит в правой части его, чуть к югу от Челекена остров с соответствующим названием—Огурчинский: 30 миль песков, постов ПВО, арбузов, растущих на натуральной бахче, гюрзы и ужи и на самом южном его окончании—маяк, высокий и далеко видимый с моря. А вот дальше, дальше, вниз и в сторону от Огурца—сто с лишним миль прямой как стрела пустынной береговой черты, втыкающейся в бок Ирану—ни одного мыса, или даже мысика, ни одной выпуклости, за исключением длинющего пирса в Окареме, который выдаёт себя на локации в хорошую погоду аж миль с пятнадцати, как заусенец, торчащий из идеально ровной и лощёной кожи на ладошке ребёнка. Всё—нет там больше ничего в этом районе!!! Кара-кумы, отдельно разбросанные заставы, караваны верблюдов и....пылевые бури. Плоская как поднос земля и пятиметровая изобата, тянущаяся в десятке миль от побережья—муть одиночества и тоски и негде укрыться на 90 миль а в штормах корабли полными ходами не ходят.

С утра мы взяли воды в Окареме, пришвартовавшись вот к этому самому длинющему пирсу, где то посередине его трёхсот метровой длины и, успев посмотреть уже Орбитовские программы по телеку и, поспав, двинулись. Вот тогда то первые признаки пи...ца и начали проявлять себя. Мы просто их не регистрировали сознательно, но уже чувствовали—кишками чтоли? Интуиция или как там её ещё называют—повышенная чувствительность, граничащая с паранойей. Опять пришёл среднесрочный прогноз от Оперативного Дежурного, опять тоже самое—смесь непонятных умеренных ветров и никуда не уйти от этого. Поразило другое—Шестьсот.... пробился к нам на УКВ в ЗАСе—и это на такой то дистанции, слышимость была хорошей. Ну не должно было быть связи такой, загоризонтной, в УКВ, в ЗАСе—а она была, да ещё чёткая, с прекрасной слышимостью и без матюгов в радиорубку по Каштану с обещанием вахте там (в рубке) провести контрольное учение по раздвиганию филейных частей.

Шестьсот... просили нас торопиться, очень (и что там у них тогда случилось—не помню даже—поотравились моряки чтоли) но цифры те я помню до сих пор. Сдача Границы в движении, и нас молили идти быстрее. Мы и шли—под бортовыми машинами, под 15 узлами—мы не могли бросаться топливом, самими нужно было. И потом последний вопрос: как там у вас погода на Кулях. И ответ, странный и не вписывающийся в рамки того, что мы наблюдали—штиль, ребята, полнейший—зеркало, а не море. А у нас... а у нас Курс 190 скорость 15, и начинает задувать с порывами до 14-15 метров в секунду. Ветерок почти в борт, зыбь—в задницу и низкая облачность, рванная........ и задницу корабля носит и водит в подбивающей под винты воде.
--Ладно, мы снимаемся, пойдём на полных, сдача на ходу через час...
--Погода, погода как там у вас....бля..
--Да зеркало у нас и солнышко светит, ну чё не понятно то?

На тот момент нас разделяло миль 60 и через час на почти встречных курсах должно было остаться 20. Валерке стало хуже—началась рвота, не от качки—от качки морские волки не блюют. Лежал он в командирской койке, укрытый регланом и с обрезом у изголовья. Ему было плохо совсем. Мне тоже—но уже от одиночества. Моряки на боевых постах, и в коридорах—все с серьёзными лицами почему то. Ребят, да что за фигня, что впервой чтоли штормовать?? Да нет—уж сколько раз, и ничего, да и шторма нет как такового—так ерундистика, ещё скиснет скоро. А может чуют чтото, или случай массового психоза?? Нет, все как один напряжены. Старшины команд, мичманки, тоже попритихли. Ну что за чушь.

Без команды раскрепились по-штормовому. Шестьсот...опять на связи—сдача-приёмка Границы. Принял, сдал, запись сделал...

--Как погодка у вас там на переходе??
--Идём под тремя машинами, но чтото задувать начинает.
--Ага, а у нас уже порывы до 15-17!!!
--Да нет, на Кулях крассотища была—курорт...

Дверь на ГКП хлопает, спускается сигнальщик и в слышно как гудят леера.
--Тащ старший лейтенант, ветер усилился до 15 с порывами до 20!! И Море странное какое то....

Да, море странное: здоровенная зыбь, метра в три, подбивает нас взад—но это дело обычное, а вот остальное. Чехол на носовой пушке, вцепившись люверсами в леера надувается как шарик и начинает трепыхаться. А вода вокруг кипит, сбрасывая пену с верхушек волн. Через минут сорок видно и шестьсот...на самом краю десятимильной шкалы РЛС—прут узлов 25 на контркурсе, но им и простительно, у них ЧП. Они опять, позже, выходят на связь...
--Так, ребятки, у нас—жопа. Порывы до 25, море 5 баллов, выходим на бортовые, бъёт сильно очень...
Так они уже далеко на Севере, а мы всё спускаемся на Юг—ещё час-полтора и мы—в точке, а точнее на границе. И тут это у-у-у-у, с повышением высоты звука, через приоткрытую дверь на мостик и первый вуш-ш-ш-ш, и гора брызг через правый борт. И на мгновение море перестаёт кипеть—застывает в своей тёмно-свинцовой угрозе, ровно настолько чтобы седеющий старшина команды успел только прошептать:”Это—пи....ц”. И потом мы летим, куда то вниз, проваливаясь в тартарары, или ещё куда похуже, хватаясь на ГКП кто за что и только могучий, оглушающий Бум-мм (мы приводнились) и дрожь по всему корпусу корабля и опять этот Вущ—ш-ш, нас накрыло по самый мостик:
--Тащ стартенант,--вахтенный сигнальщик очумело заглядывает на ГКП, весь мокрый и испуганный,--ветер 270 градусов, стабильно 27 с порывами до 30-32....
--Вниз!!! Бля, Сафутдинов, какого х.., вниз,--уже в Каштан, срывающимся голосом—водонепронецаемые задраить, перемещения по кораблю ограничить, на верхнюю палубу НИКОМУ, бля слышите НИКОМУ......
--ГКП, радиорубка, нам с базы: срочно!!!
--Что там ??!!! Читай....
--Срочно, всем кораблям и судам, в Южной Части Каспийского Моря—укрытие немедленно, ураган....предупреждение....ветра до 35.....
--А какого х..я они молчали!!!!! Где они, бля, были......

Да впрочем, что этот бедный пацан ответить может. Нас валит на левый борт и бросает вниз...опять. Бууу-ммм, Дзынь-ба-бах—полетели тарелки в кают-компании.......Бах!!! С пушечным выстрелом грохает дверь в каюту механика. Запись, сделать запись в журнале вахтенном—вон лежит он в штурманской выгородке на ГКП, на автопрокладчике. Прямо над автопрокладчиком, на самой выгородке, подвешен чёрный эбонитовый кренометр (ха-ха, а о дифферентах то и не подумали) и его стрелка носится как бешенная от 40 левого, до 40 правого борта. “В связи с погодными условиями: ветер-30, море-7 баллов, и размахе качки плюс-минус 40 ведение вахтенного журнала невозможно, следуем в укрытие....” Карандашные буквы выходят кривыми, по диагонали через две или три строчки....всё, записано а вот теперь самое главное. Повернуть, совершить циркуляцию почти обратную, со 190 на 345 градусов. Ураган, если повернём, если сможем, будет нам в правый борт—зыбь идёт с Севера и нам идти 15-ю узлами шесть часов до заветного маяка на Огурце. Ору рулевому у Самшита—крепкий, толковый Эстонец со странной фамилией Мёльдер:
--Мельдер!!! Аккуратненько, руль--право ТРИ градуса, аккуратненько, слышишь!!!!
Мёльдер стоит, широко расставив ноги, упираясь левой ступнёй в основание командирского кресла, правая, захватывает стойку стола, на котором стоит Орион, левая рука вцепилась в ручку на РЛС, правой—он аккуратно двигает чёрный штурвал вправо. Сбрасываем обороты с 1200 до 1000 бортовыми—начинаем поворачивать. Пять мучительных минут, с ударами в скулы и захлёстом воды—наконец картушка репитера на Самшите, трясясь, словно от страха доползает до 345 градусов.
--Михалыч, до 1200 на бортовые поднимай!!! Мёльдер, руль прямо!!!
Да он и сам знает, что я ору то??? Стрелки тахометров лезут к 1200 оборотов и тут замечаю застывшие глаза Сафутдинова, сидящего на вахтенном диване на ГКП, которые не мигая смотрят куда то по диагонали в иллюминаторы по левому борту. Оборачиваюсь и застываю сам. В сумерках, тёмно свинцовая стена воды идёт на нас, открывая перед своим гребнем пропасть—такую же тёмную и свинцовую. Сперва Вуш-ш-щ, потом Бум-м-м и мы валимся на правый борт, мигает свет, Сафутдинов (почему то горизонтально на спине) закрывает лицо руками—в него летят грузики для карт, измерители, протрактор и журналы с автопрокладчика. Слышен визг машины левого борта—она молотит винтом воздух. И мы лежим, мучительно долго лежим на правом борту и не можем встать....Мама—роди меня обратно!!! 30 метров в секунду ветра и море—не дают нам встать....Секунд 30, а может и дольше, противный липкий страх и пересохшие губы, трясутся коленки—ба-баф....в кают-компании сносит телевизор...нет звук мягкий—упал на диваны....Мы не можем встать, мы лежим правым бортом на воде!!!! Я вижу Сафутдинова на вахтенном диване, сам почти вися в воздухе и схватившись за командирское кресло. БЧ-5 орёт по каштану:
--Вы бля там что совсем ё..у дались??!!! У нас машины с фундаментов снесёт к еб...ям!!!

Медленно, нехотя, начинается возврат в вертикальное положение и тут доходит: Чирок, катер и вся его система—это почти две тонны живой массы, которые сейчас и решают всё. Так и будет—езда на правом борту. Бум-м-м, Вуш-ш-ш!!!! Мы опять валимся на правый борт и опять мучительное ожидание и застывший ужас на лице Мёльдера и Сафутдинова.
--Сафутдинов, вниз—как хочешь, ползком, на карачках—проверить командира, в дверь не стучать—так зай...вползёшь!!!
Сафутдинов задом, как карась, сползает в проём трапа....
Бум-м-м-м!!!! Вуш-ш-ш.........с носовой пушки содрало чехол, бляяя. Гаснет экран РЛС, оставляя только кривую и жирную как слизняк зелёную отметку на экране—вода пробравшись по вентиляционным магистралям в продольный коридор, залила основной прибор РЛС.......
--Метристы, ГКП—вы у меня бляяя под трибунал пойдёте!!!
Не пойдут, знаю, что не пойдут—с ветошью и ЗИПом они уже ползут в коридор, выбираясь со своего БП в приборном отсеке....Мы слепы и у меня осталась только стрельбовая РЛС МР-104....

В проёме трапа, на ГКП появляется голова Сафутдинова:
--Тащстртенант, командиру плохо, рвёт с кровью, но говорит....

Бум-м-м, Вуш-ш-ш и мы летим на правый борт и лежим, лежим мучительно долго—да снесло бы чтоли бы бляяя весь этот Чирок к едрене фене в море.....Мучительно долго встаём на ровный киль и потом резко валимся на левый борт—падаем долго.....

ПЯТЬ ЧАСОВ СПУСТЯ

Мёльдера вырывает прям на ГКП. Его рвёт долго и мучительно, и он блюёт прямо под себя, провиснув, с руками по-прежнему на корпусе Самшита, и рвоту разносит по ГКП—жутким запахом, забивающим всё желание сопротивляться.....
--Мёльдер, ты получишь ещё одного Отличника—можешь готовить форму в отпуск. Мы придём в базу—собирайся сразу к себе в Таллинн....
--Курсовой 10 Левого Борта вижу маяк!!!!
--Да вижу, бляя, вижу, Сафутдинов....

Сафутдинов орёт во всю мощь своих лёгких. Да вот он—Огурчинский маяк.
--Расчёту МР-104 на боевой пост!!!!

Мне нужна только дистанция—только дистанция до берегового уреза или до маяка—тоже пойдёт. А качка вроде как уменьшилась. Да точно, мы уже не валимся так. Эхолот отбивает уже глубины в десятках метров и мы уже под защитой Огурца. Сафутдинов аккуратно высовывется на мостик, потом измеряет ветер—20 метров в секунду....
--Сафутдинов, придём в базу—я тя, как бляя, в отпуск отправлю!!!

Сафутдинов растирая влагу на лице рукавом своего грязноватого (весь в краске) реглана пытается улыбнуться. У него не получается, его начинает душить спазма и не спросившись он исчезает куда-то вниз.

Минут через 40 мы становимся на якоря, на два, с отдачей 70 метров на обоих клюзах, при глубине в 12 метров. Ветер 17 с порывами до 20, море в районе 3-4 балла, якоря держат хорошо. Спускаюсь к Валерке в каюту—он лежит бледный на койке, обрез у изголовья полон блевотины, в тусклом освещении ночника видно кровавые размывы в ней.
--Ты как, Валер??
--Пока живой, мы на Огурце??
--Да, я журнал не писал...
--Да и хер с ним, я заполню...

Меня вырывает, благо обрез рядом. Вот же блин....когда всё вроде закончилось. Валерка приподнимется на койке:
--Андрюх, ты бы шёл—поспал, я поднимусь скоро....

Запах в помещениях корабля ужасен—запах масел, рвоты и чего то ещё. Радиометристы колдуют в продольном коридоре у РЛС—а, магнетрон гакнулся—но это ничего, двадцать минут и всё путём. Расчёту МР-104—благодарность, БЧ-5—спасибо вам просто за всё. Радиометристы—насчёт трибунала, команду не числить. Я вползаю в каюту и пытаюсь открыть полусферическую шамбошку вентиляции—меня обдаёт потоком прохладной морской воды из неё. И меня прошибает: “Да это Пи...ец какой то”

На следующее утро нам дали команду домой. Шестьсот...решил штормовать, идя до базы. Ночью, в 7ми бальный шторм у них произошла самоотдача правого якоря, который провиснув на уровне ватерлинии лапами понаделал пробоин в правой скуле, затопив форпик и хрен там знает чего ещё. У них повело корпус—до самого Наргена они боролись за живучесть.

Придя домой через три дня, я очень долго и впервые, присев на корточки обнимал дочь, нюхая её волосы, пахнущие ромашковым мылом. Жена, посмотрев на меня с удивлением спросила:
--Да что это с тобой такое случилось??
--Пиздец, родная.....


ПС. Размах качки, задокументированный в этом реальном эпизоде, достигал 67 градусов обоих бортов. Я никогда больше не смотрел на Проэкт 205П как на просто корабль. В 1991 году, мой друг (чуть постарше меня—на 4 года) штормовал у Курил на своём заглохшем 70 Лет ВЧК-КГБ ПСКР пр. 1135.1, где он был командиром. Порывы ветра достигали 40-45 метров в секунду......вспоминать это он не любил.
Оценка: 1.8203 Историю рассказал(а) тов. Попсикл : 01-02-2005 18:46:20
Обсудить (99)
, 23-04-2010 20:30:46, АлександрЯ
Почаще бы такое тут читать... Сидим сейчас с другом, морским...
Версия для печати

Авиация

ОБРАТНЫЙ МУТАНТ

Я смотрел на него со злостью и удивлением.
Пожалуй, удивления было все-таки больше.
Он сидел напротив меня как школьник, аккуратно сложив руки с короткими, розовыми пальчиками, и безмятежно улыбался. А мне хотелось его удавить.
Существует теория, что человек произошел от обезьяны в результате случайной мутации. Глядя на полковника Т*, можно было предположить, что он появился на свет в результате обратной мутации, и тем самым, совершил в эволюционном процессе размашистый шаг назад.
Полковник Т* был идиотом.
Природа мудра и предусмотрительна, поэтому дураки обычно компенсируют недостаток умственных способностей житейской хитростью, изворотливостью и абсолютным чутьем на неприятности. Полковник Т* был не таков. Чесание правой пяткой левого уха для него было естественным и необременительным занятием. Иногда мне казалось, что это удивительное создание нужно засунуть в стеклянный ящик с аргоном и выставить в питерской Кунсткамере рядом с заспиртованным младенцем и скелетом великана Буржуа, снабдив табличкой «Кандидат технических наук, доцент полковник Т*. Идиот». Каким образом Т* получил ученую степень и дослужился до полковника, в рамках материалистического мировоззрения понять было совершенно невозможно. Впрочем, подозреваю, что если бы среди нашего педагогического коллектива каким-то чудом оказались идеалисты, их тоже постигла бы неудача.
Когда из верхнего штаба пришла выписка из приказа, что полковник Т* назначается в нашу контору на должность чистого зама, мы сначала обрадовались, но Т* быстренько расставил все по своим местам. Его обезьянья мордочка с черными глазками-маслинами и высокий, взвизгивающий голос уже через месяц всем настолько опротивели, что преподаватели стали запираться от него в туалете, лаборантских и других подсобных помещениях. Составленные им документы были способны вызвать острый приступ шизофрении у любого, кто пытался вникнуть в их потаенную мудрость. Если Т* брался за составление расписания, то в одной аудитории неизменно оказывалось не менее трех преподавателей, причем каждый приходил на занятия со своим взводом. Техники Т* не знал совершенно, выпускать его в аудиторию шеф откровенно боялся, поэтому методом проб и ошибок для нового зама нашли посильное занятие - инструктировать заступающего дежурного по кафедре.
Пришлось учиться с каменным лицом выслушивать непередаваемую ахинею, которую на инструктажах нес зам, причем, надо отдать ему должное, он никогда не повторялся, что на небольшой кафедре с простенькой внутренней службой было своеобразным подвигом.
На кафедральных употреблениях Т* любил выступать с длиннейшими витиеватыми тостами, причем неизменно напивался, плакал, хватал соседей по столу за руки и кричал: «Ну а теперь давайте - за нежность!»
Весной наш шеф, давно жаловавшийся на желудок, подавил естественный страх перед военной медициной и решился на гастроскопию в гарнизонной поликлинике. Заглянув в недра полковничьего организма, гастроскопист как-то занервничал, по отделению прошло неотчетливое шуршащее движение, в результате которого шеф вместе с портфелем и папахой на «Скорой» отбыл на канализационные брега Яузы, в госпиталь Бурденко.
Так, нежданно-негаданно полковник Т* на месяц оказался во главе нашей конторы. И все бы обошлось тихо-мирно, (шеф прихварывал и раньше), но предстояла организация учебных сборов в войсках, которой шеф всегда занимался лично, пользуясь обширными связями в высоких штабах.
Трудолюбивый как все идиоты, Т* в сжатые сроки решил поставленную задачу, в результате чего я, например, привез 100 студентов в Сызрань, где нас никто не ждал. Слегка удивившись тому обстоятельству, что нас не встречают, я оставил своих воинов на вокзале, а сам пошел в штаб училища. Выяснилось, что нас не встречают, потому что про нас не знает вообще никто. Ну, практически никто. Через какие-то полтора часа хождения по кабинетам, нашелся все-таки один человек, который знал, и этот «один» был начальник училища, генерал. Оказалось, что сборы мы должны были, действительно проходить при училище. Не «в», а «при». Чувствуете разницу? И состояла она в том, что нам, оказывается, на самом деле нужно было ехать в учебный полк ПРИ училище, который базировался почти рядом. В Саратове. «Я же объяснил этому...» - тут генерал назвал фамилию Т*, уснастив ее рядом цветистых прилагательных, - ты в Москве ему передай, - генерал долго перебирал нецензурные слова, выбирая походящее, - словом... словом, скажи ему просто, что он - мудак. Хоть и полковник. А я, если надо, подтвержу.
- Товарищ генерал, а нам-то как? У меня же орава на вокзале сидит...
- Ну, бля, из-за вас на нары загремишь, - проворчал генерал и ткнул пальцем в селектор, - Начстроя ко мне!
- Выпишешь этим проездные до Саратова, потом подумаем, как списать.
Весь оставшийся световой день я, как беговой верблюд, нарезал круги по Сызрани между штабом училища и комендатурой ВОСО. К вечеру удалось получить билеты на почтово-багажный поезд «Сызрань-Саратов», которые перед посадкой оказались двойными. Я был настолько обозлен и утомлен, что не стал выяснять, чьи билеты незаконные, а просто послал бригадира на х#й и подал команду «По вагонам!» Не менее злые и усталые студенты, к тому же не имеющие иммунитета к тяготам и лишениям военной службы, вызванным глупостью командования, захватили поезд с легкостью, которой позавидовал бы сам Махно.
Ночь в почтово-багажном поезде я запомнил надолго, а утром в Саратове нас уже ждали офицеры из полка, которым позвонили из штаба училища. Зрелище высаживающихся из поезда голодных, грязных и небритых студентов, вероятно, напоминало массовый побег из сумасшедшего дома тюремного типа. Во всяком случае, встречавший нас офицер подавился сигаретой и приказал старшему автоколонны: «Сразу к столовой!»
Когда я на следующий день позвонил в Москву, то в разговоре с полковником Т* тщательно старался припомнить и воспроизвести все, что услышал от генерала. Т* на другом конце провода что-то кудахтал, вскрикивал «Ну совершенно верно!» и вообще готов был искупить любой ценой.
Хрен там.
На следующий год он проделал совершенно такой же акробатический этюд, несмотря на то, что я в Москве битый час объяснял ему, чем отличается «в» от «при». Ситуацию приятно разнообразило то, что студентов со мной было уже 150, а ехать нам нужно было на заволжский аэродром, куда поезда из Сызрани вообще не ходили. К счастью, день был летный, и студентов дотемна перевозили на вертолетах. Я проклял Т* черной клятвой и поклялся по возвращении в Москву прибить его скальп над своим рабочим местом.
И вот, через неделю, когда злость потихоньку начала смываться удивительно чистыми водами Большого Иргиза и растворяться в продукции единственного в городе гастронома, а учебный процесс, покачиваясь на стыках расписания, набрал ход, это чмо прибыло меня инспектировать.
Не отклоняясь ни на шаг от протоптанной им же самим тропы, Т* тоже приехал в Сызрань и просидел на аэродроме целый день, ожидая попутного вертолета. К нам он прибыл уже в сумерках, когда длинный июльский день клонился к вечеру, стаи вертолетов слетались с учебных площадок на точку, а личный состав, не снимая летно-технического обмундирования, торопился на дачные участки - поливать помидоры.
Т* долго блуждал по гарнизону в поисках казармы студентов и, наконец, наткнулся на дежурного по полку, который и послал за мной посыльного.
Итак, он сидел в ротной канцелярии как школьник, аккуратно сложив руки с короткими, розовыми пальчиками, и безмятежно улыбался. А мне хотелось его удавить.
- Надо на аэродром сходить, - взял быка за рога Т*.
- Так вы же только оттуда! - не отступил я.
- А я там чемодан оставил, - атаковал Т*.
- Ну так сейчас дневального пошлем! Где оставили-то? - ушел в глухую защиту я.
- Да на КП полка.
- А где именно на КП?
- Не помню...
Господа, я убит...
Оказалось, что Т*, выбравшись из вертолета, не придумал ничего лучшего, как занести свои вещи на КП и оставить их у какого-то солдата. Солдат, привыкший к училищным полковникам-преподавателям, решил, что, наверное, так и задумано, поэтому после окончания полетов спокойно запер комнату и растворился в сумерках заволжских степей. Когда Т* вернулся на КП, его ждал небольшой сюрприз в виде ряда запертых дверей с однообразными надписями «Боевой пост N...». В каком именно БП Т* оставил свои вещи, он не знал, потому что тогда дверь была распахнута, а прикрыть ее и взглянуть на табличку Т*, ясное дело, не догадался.
Дежурный по КП, прапорщик, оторвавшись от растрепанного сборника кроссвордов, долго силился понять, чего от него хотят, о каком чемодане идет речь, и почему товарищ полковник не оставил этот чемодан у него, дежурного.
В конце концов, отчаявшись понять внутреннюю логику событий, дежурный сообщил, что ключей от БП у него все равно нет, и нужно ждать до завтра.
Мы вышли на улицу. Т* был безутешен. Казалось, он навсегда простился с последними на планете полотенцем, зубной щеткой и мылом.
В город нужно было возвращаться кружным путем, но мудрейший из мудрых решил упростить себе задачу, срезав изрядный угол по летному полю.
- Товарищ полковник, - крикнул я ему в спину, - надо в обход, стоянки уже под охраной! Но храбрейший из отважных, не оборачиваясь, только махнул рукой: - Да мы по краешку!
Во мне насмерть сцепились страх быть застреленным и желание осиротеть без любимого начальника, поэтому я потихоньку пошел за ним, готовый в любую минуту прыгнуть в кусты. Как и следовало ожидать, Т* немедленно вынесло на часового, который оказался его духовным братом. Злостно нарушая обязанности часового, он вступил с Т* в пререкания, а потом, когда рыбак нашел рыбака, закинув автомат на плечо, повел вдоль границы поста на какую-то заросшую тропу самоходчиков, которая, попетляв между ангарами, неожиданно вывела нас в город.
В гостинице нас уже ждали Вадик и Игорь.
В нашу контору нередко заносило офицеров самых причудливых специальностей. Были у нас военные переводчики, тыловики, артиллеристы, был даже капитан, бывший начальник клуба, прославивший свое имя тем, что на утреннем построении отловил и поставил в строй студентов солдата-сантехника, узбека, который на свое горе проходил мимо.
Вадик до нас служил то ли в диверсионном, то ли, наоборот, в противодиверсионном подразделении боевых пловцов, успел помотаться по горячим точкам, нажил старлеевские звездочки, коллекцию впечатляющих шрамов и заключение ВВК «Годен к нестроевой». Был он до невозможности крут, плавал стремительно и бесшумно, в самую июльскую жарищу ходил в рубашке с длинным рукавом и шитой фуражке с красным околышем, и на фоне затрапезной авиационной братии выглядел как холеный, блещущий лаком «Мерседес» на стоянке такси у Казанского вокзала.
Игорь, напротив, был нормальным авиационным инженером, которому судьба прямо перед командировкой нанесла бесчестный удар, наградив аллергией на спиртные напитки. Стоило ему выпить хотя бы стакан пива, как на коже мгновенно вспухали рубцы, как от удара хлыстом. Командировка, которую каждый уважающий себя преподаватель ждет весь учебный год, была совершенно испорчена.
Понятно, что вывод из строя проверяющего я поручил Вадику, на Игоря легла организация учебного процесса, а за собой я, как положено, оставил общее руководство.
Вадик и Игорь жили в одном номере, а я как начальник, один занимал двухместный номер, который мы попеременно использовали как распивочную и канцелярию.
Увидев накрытый стол, Т* испугался:
- А никто не узнает?
- Мы никому не скажем! - успокоил его я, и Вадик взялся за дело.
Через полчаса проверяющий был готов. Он плакал крупными, детскими слезами и заплетающимся языком умолял нас: «Ну, а т-теперь, еще раз! За нежность!»
Чтобы закрепить достигнутый эффект, Вадик извлек Т* из-за стола и, прихватив бутылку и стаканы, повел его играть в бильярд. Напротив нашего номера была бильярдная, где каждый вечер угрюмо стучали шарами сине-фиолетовые начвещ и начпрод, проигрывая друг другу рыбные консервы, бязь и ношеное летно-техническое обмундирование.
Я убрал со стола, принял доклад по отбою и стал ждать. Через час тело полковника Т* было внесено в номер и отгоризонтировано на свободной койке.
Внезапно тело открыло глаза, сфокусировало их на потолке и загробным голосом вопросило:
- Что это там?
- Где - там?!
- На потолке... - слабо махнуло рукой тело.
- А-а-а... комары.
- А почему? - не унимался проверяющий.
- Река рядом, вот и летят на свет,- пояснил я.
- А перебить?
- Всех не перебьешь, да и потолок высокий.
- Я тебя ща научу - ясным голосом сказал Т*.
Он схватил свою подушку за уши и внезапно, резким и сильным движением метнул в потолок. Раздался бесшумный взрыв, свет померк в облаках старой побелки, а когда воздух очистился, я увидел, что наше горе-злосчастье, перемазанное побелкой, сладко спит, обнимая оскверненную подушку.
Следующим утром Вадик пробежал свои обычные три километра, принял холодный душ и прибыл ко мне за указаниями на день, источая флюиды свежести, здоровья и служебного рвения. Флюиды служебного рвения у меня почему-то всегда ассоциировались с запахом крепкого одеколона.
Полковник Т* являл собой вопиющую картину утренних похмельных мук. Весь крупно пожеванный, с синеватой физиономией, он был похож на старые джинсы, которые достали из стиральной машины.
- Товарищ полковник, - начал я провоцировать, - в гарнизон пойдем или сначала пивка?
- Т* издал жалобный и неразборчивый стон, но Вадик все понял правильно.
Через четверть часа мы двигались в сторону ближайшей пивнушки, причем Т* смахивал на покойника, ожившего по воле черного мага.
Тепловатое пиво поверх «вчерашнего», подобно глубинной бомбе, мягко взорвалось в желудке несчастного, и он мягко осел на руки Вадика, не забыв, однако, предупредить, что жена велела привезти ему фрукты.
Остаток для ушел на поиски чемодана полковника Т*, приобретение билета на поезд со славным номером 666, а также закупку и упаковку в ящики фруктов, которым на долгом пути до Москвы еще предстояло превратиться в смердящий джем.
Вечером так и не очухавшийся Т* был загружен в поезд, а осенью, когда я вернулся из отпуска, Т* на кафедре уже не было - куда-то перевелся.

Прошло почти десять лет, я успел уйти из армии и занимался совершенно другими делами, как вдруг... у меня зазвонил телефон.
- Это полковник Т* говорит! Ты чем сейчас занят?
- А что? - осторожно спросил я, - я вообще-то давно на дембеле, а вы?
- Ну, совершенно верно! - раздался до боли знакомый голос, - я сейчас в одной коммерческой фирме зам директора по безопасности, давай ко мне работать!
- Спасибо за доверие, - ошеломленно пробормотал я и положил трубку.
Оценка: 1.8008 Историю рассказал(а) тов. Кадет Биглер : 20-02-2005 17:55:10
Обсудить (33)
, 26-02-2005 18:11:45, Бодик
2: Sasha Дата: 23-02-05 14:21 > to Bodik > 666 - код пер...
Версия для печати
Читать лучшие истории: по среднему баллу или под Красным знаменем.
Тоже есть что рассказать? Добавить свою историю
    1 2 3 4 5 6 7 8 9 10  
Архив выпусков
Предыдущий месяцНоябрь 2017 
ПН ВТ СР ЧТ ПТ СБ ВС
  12345
6789101112
13141516171819
20212223242526
27282930   
       
Предыдущий выпуск Текущий выпуск 

Категории:
Армия
Флот
Авиация
Учебка
Остальные
Военная мудрость
Вероятный противник
Свободная тема
Щит Родины
Дежурная часть
 
Реклама:
Спецназ.орг - сообщество ветеранов спецназа России!
Интернет-магазин детских товаров «Малипуся»




 
2002 - 2017 © Bigler.ru Перепечатка материалов в СМИ разрешена с ссылкой на источник. Разработка, поддержка VGroup.ru
Кадет Биглер: cadet@bigler.ru   Вебмастер: webmaster@bigler.ru   
Уникальное предложение Флорапласт садовые фигуры акции
компании по установке пластиковых окон