Caelum liberum
(подслушанная история)

В пивнушке с географически корректным названием «Outer Marker»* идет неторопливая пьянка. С стен на патронов заведения блестят фонарями кабин портреты в фас и в профиль известных самолетов. Баркип, при классической белой сорочке и жилетке, отпускает зелье с озабоченным видом оператора заправщика наземной службы, как бы намекая, что недурно было бы господам пилотам включить фактор предыдущей рюмки в расчет взлетного веса и центровки перед тем как заказывать следующую. Самое смешное, в светлое время суток он и на самом деле гоняет по летному полю грузовичок со сто-дабл-эл, наполняя баки и протирая ветровые стекла, выгодно совмещая в одном флаконе две, чем-то неуловимо похожие, «жидкостно-стеклянные» профессии. Ночная взлетка с ласковым шелестом турбин и огнями редкого в это время рейса, загдядывает в окно, разбавляя тематическим ароматом состояние усталого комфорта «сдавших день» профессионалов и остановившихся на «ночь в порту» любителей.

Авиация отличается от многих других сфер человеческих интересов завидным взаимопониманием, тем более, когда разговору не мешает режущая слух статика. В «Маркере» не надо повышать голос, чтобы быть услышаным, а попытка выглядеть лихо или звучать круто вызовет, как минимум, непонимание. Странно тихое заведение, одним словом.

За одним из столиков расслабляются четверо бывалых пилотяг и не менее бывалый по виду кот. Котяра торчит рыжей башкой из нейлоновой сумки и с невозмутимым видом отставного Деда Мороза следит за беседой. Хозяин хищника, назовем его Джэйк, смакует пенную шапку от Гинесса и, попыхивая трубкой, продолжает свой неспешный расказ.

... Года три тому, когда один остался, задумался. Супруга да кореша мои, кто по одному, кто пачками отошли в лучший мир. Старость и так не большая радость, а тут еще на похороны ходи. Задолбало. Такого наслушаешься, что в унитазе хочеться утопиться. Билли «Торпеду» вон, после приступа, парализовало. Обцепили его трубочками, проводками хуже Робокопа. Хрипел он старухе своей, что, не мучай, отключи от системы, ведьма злобная. А она ни в какую - куда я без тебя, да и грех это. Так он и протянул почти год на игле, детей счетами разорил. Позорище. Мог бы чем пошевелить, вены бы себе перегрыз челюстями вставными, я его, проходимца, хорошо знаю. Однозначно, думаю, мое время тоже подходит, лучше уж как надо, а не так как придеться.

Я это дело в деталях пропланировал, чтобы ни у кого и мысли не возникло, и чтобы страховка внукам на колледж досталась. Подновил чуток Пайпер, типа как на продажу, а он у меня младшего сына ровесник, 72 года выпуска, кто ж его купит? Бумагомуть всю, как надо, сделал. Десять лет ведь не летал, моя строгая лэди не разрешала, все боялась, что старый уже, в воздухе со мной что приключиться. Нашел фотку досвадебную ее, доложился, что, мать, ты как в воду глядела, прости, увидимся скоро. Сдул пыль с пилотской книжки. Облетался с Чаком, внука моего однокашник бывший, в инструкторах он. Сертификат по медицине док Кэйси выправил - куда б он делся, демократ отвязный, за ним должок был еще с детства. Полная готовность, одним словом. Сидел и дожидался своего дня «Д», а на пока со всеми расчитался, прибрался в доме, внуков повидал. В кино сходил впервые за полвека, комедия была. Половины не понял, а так вроде понравилось.

Фишка в том, что не хотел я в землю, как придурок, втыкаться. Мне штормовой фронт нужен был - зайду, думал, в элементы с полусухими баками, потеряюсь, а там все само получиться. Похороны без тела выйдут недорого и для бюро нулевая работа - пропал где-то над морем, как призрак с радаров сгинул. И тут, как-то под вечер, штормяга над заливом нарисовался, давно такого не было - на доплере сплошная красная угроза. Сигнал мой выдвигаться. Я Пайпер заправил, потом слил галлонов надцать на травку, взлетел и в закатную корону ушел с глаз долой. Развернулся только за карьером и на фронт попер в лобовую...

Вы небо перед фронтом океанским видели? Нет, ни шута вы не видели. Надо полным идиотом быть чтобы во фронт забраться, а вы на идиотов не похожи. Непуганное это небо, ненормально светлое и спокойное, Пайпер нежно, по-женски, за крылья держит. Старик аж как помолодел лет на двадцать. Мотор не балует, мурлычит, вся доска в ажуре. Летит, зла не ведая, и свободе радуется. Настоящая свобода она только в небе и бывает. Если нет стены прямо по курсу. Черной и сплошной. Сполохи в ней синие с желтым отливом, плотные, как огонь заградительный. Зона запретная. Чем ближе к ней подойдешь, тем сильнее о глупости своей пожалеешь. Но что мне глупость - нос свежекращенный в тучу засунул и получил в лобовик все девять ярдов на сто узлов.
Черно кругом и вода. Кидает и крутит. Контроль что по курсу, что по рысканью - бесполезняк. Где верх и низ - непонятно. Авиагоризонт, в натуре, погоду показывает. В таких переделках легкие самолеты не поют. Они сначала воют, потом эйрфрэйм хрустит и обшивка заклепками плеваться начинает. А потом наступает хана, потому что неизвестно откуда прыгает тебе на шею маленький рыжий гремлин, вцепляется всеми лапами, и орет, как большой. Вот этот, что в сумке сидит. Только тогда он с ладошку был. Кто-то, видать, сердобольный в кабину подбросил, топить не стал, пусть лучше корефан, типа, старику будет. Он по страху за сиденьем поначалу ховался, а тут не выдержал кошмара. В морду мне вцепился и орет «Мэйдэй»** матом. На «Мэйдэй» у меня рефлекс еще с войны остался, когда я на «Янки Стэйшн» с группой «Сэнди»*** летал. Спасать так спасать. Не важно кого.Уж не знаю как, но на крышу этого безобразия мы выбрались. Звезды вокруг, тихо. Красота, только болтает малость и зарева от молний внизу вместо терра фирма. Кис малость в себя пришел, на правом кресле окопался, трясется весь, как лист кленовый. А я, как спятил, с ним разговаривать начал. Оправдывался. Что когда-то давно получил крылышки пилотские, как заново родился, и что в небе свободно, как дома себя чуствовал. Свобода только в небе и бывает. Безграничность даже, а не свобода. Туда же умирать потянуло. А сейчас вроде как из-за тебя, гремлин, неправильно это. Сейчас выжить надо. Пока разглогольствовал - движок зачихал и притих. Бензин - нада. Кончился. Вспомнил я те двадцать галлонов на травке словами нехорошими, когда самолет мне лопасть вертикально показал, как некоторые средний палец показывают. Во флюгер я ее поставил и тут уж сам, впервые в жизни, за «Мэйдэй» заговорил. Радио мое, древнее, частоту даже не «уронило» и транспондер у людей умных на радаре засветился, хотя и на айдент давить пришлось постоянно. Посадили меня с планирования на Падре Айленд, на одном крыле и дюжине молитв. Диспетчер, что со мной разгроваривал, вспотел пока меня на полосу вывел. Почти разложились, с недолетом. Вот такие дела.

Сейчас как? Нормально. Летаю по маленьку. Книжку писать надумал. Как за штурвал сяду, память просыпается. Все дела былые, как вчера случились, перед глазами. А я их под запись. С такими-же бездельниками нашли Хэллкэт в неплохом состоянии, восстанавливаем. Книжку если напечатают - денюжка на оснастку для мастерской и ангара пойдет. Дорого все стало. Как кота зовут? Мэйдэй. Сам он так представился. Вы, пацаны, летайте, на всем что летает, пока можете. Летать, это не для всех, привилегия эта большая. А о старухе с косой и не думайте. Заберет когда надо ей будет. Если повезет, то транзитом, из самолета, прямиком в небо, к воротам. Так что летайте почаще.

---------------------------------------------------------
Большинство носителей пилотских билетов в Ю-Эс оф Эй - люди в возрасте за 60. Многие из них продолжают правдами и неправдами поднимать свои древние Сессны и Пайперы с забытых богом аэродромов, вдали от глаз инспекторов безпощадного FAA. Современные поколения предпочитают самореализовываться играя в X-Box или Playstation. Может так оно и луше.


Примечания:
*Outer Marker - приводной радиомаяк или ДПРМ, кому как больше нравиться
**Mayday - тоже, что и SOS
***Сэнди - звенья огневой поддержки флотских спасателей во Вьетнаме. А-1 Skyraider. (Это тот, который с пропеллером).

Очень трудно говорить о своих переживаниях другим людям. Еще труднее сказать об этом, удержавшись и от патетики и от пошлости. Честно. Еще труднее, когда ты говоришь об этом, и видишь или чувствуешь в собеседнике ехидство, желание посмеяться, откровенное грубость или хамство - во много раз труднее.

Но все же, если вдруг ты почувствуешь в собеседнике малую толику участия, сопереживания тебе, когда, кажется, он проживает с тобою все то, что вновь проживаешь ты - на душе становится теплее, и к сердцу собеседника протягивается ниточка духовного родства, которую не разорвать ни расстояниями, ни годами...
И ради этого стоит говорить.
Наверное, поэтому я и пытаюсь.

Гренландский антициклон, прорвавшийся далеко на юг запорошил южную Европу, слегка зацепил Крым, и, теряя накопленную влагу, укрыв редким в этих местах снегом Босфор, понесся дальше и дальше, срывая с верхушек поднятых им самим волн пену, неся ее водяной пылью по Эгейскому, все южнее и южнее, к берегам Египта.

Пароход не хотел идти. Хоть обычно путь домой казался более коротким, что там, всего-то «день простоять, да полночи продержаться», и вот уже на экран радара, сначала кусочком, а потом все больше и больше заполняя зеленоватую темноту, будет вползать вожделенный берег родного полуострова.
Только не в этот раз. Видимо, устают не только люди, но и железо; тяжелое корабельное железо с трудом продиралось сквозь порывы ветра, гулко входя в волну каждые несколько минут. Ветер и усталость техники задерживали возвращение, и ясно было, что к Городу они подойдут к вечеру.
Оперативный флота вызвал на связь, когда ощутимо темнело. Доброжелательно поинтересовался, все ли в порядке, нужны ли буксиры для швартовки, и лишь в конце спросил, почему так медленно шли.
Буксиры не нужны. Медленно - все время встречный ветер. Как погода.
На удивление, погода в базе была штилевая. В это не поверилось после недели непрерывных штормов от самой Сирии. Да-да, ветер 1-2 метра в секунду, море - штиль.
Странно.
Но когда пароход тяжело повернул на херсонесский створ, и вдруг удивленно качнувшись в последний раз, пошел в полной тишине по лишь слегка рябящейся воде, наступило наконец какое-то странное облегчение. Казалось, что вместе с чрезмерным напряжением машин, в последние четверо суток натужно боровшихся с ветром и в Эгейском, и на подходе к Дарданеллам, когда даже не удалось встать на якорь из-за ветра, и в Босфоре, и в Черном море - отпустившим вдруг, отпустила и напряженность последних суток.
Теперь все должно быть хорошо. Теперь все будет хорошо.
Надо подготовиться к приходу.
В каюте привычно побрился холодной водой. Новое лезвие. Как всегда, поцарапался. Теперь на вороте рубашки будут бурые пятна.
Это ничего. Все будет хорошо.
Сигнальный доложил об опознавании с Херсонесским маяком.
Посидеть спокойно в каюте. Покурить. Осталась швартовка. Механик божился, что машины не подведут.
Жена, конечно, не придет.
Она знает, что в день прихода не до нее.
Давно уже сказал, что день прихода и день ухода - не ее. Они - корабля и людей. Не ее и не мои.
Да и время - девятый час.
Если чьи-то жены на причале, наверное, сошли с ума от этой задержки...
Старпом с мостика - добро на вход. Пора.
На константиновском - зеленый-белый-зеленый - «заходи, брат, заходи». Захожу.
Пустая бухта в странной после шторма тишине, машины застопорены. По инерции вползти под «второй горбатый» - кран на причале.
Машины враздрай. Машины назад. Пошли. Стоп. Вперед самый малый.
До стенки 10.
Подан бросательный. Проводник. Основной. Машины стоп. Пришли.
Снег. Снежные сугробы по всей причальной стенке, с кое-где прочищенными тропками.... Оглушительная тишина, сменившая эхо команд и докладов с бака и юта.
Но всего на несколько секунд, потому что со стенки вдруг послышались женские и детские голоса.... Все-таки пришли, и все-таки дождались... Жены. Дети.
Голоса, подзабытые за семь с половиной месяцев, и звучавшие лишь в сознании, когда читаешь письмо...
Трап.
Два зам комбрига - строевой и политический. Встретить. Доложить.
Комбриг в море.
Построить экипаж.
Благодарят.
А-а-а -..как всегда. Пока вы там находились, мы, здесь.... Одно и то же в который уже раз.
Отпустить экипаж.
Офицеров собрать. Что им еще нужно??? Все хотят домой, к женам. Женщины и дети мерзнут на пирсе... Ладно. Офицеров - ко мне в каюту. Старпом, потихоньку, встречающих - на корабль. Пусть погреются.
Ну, долго они будут... задачи... воинская дисциплина... борьба с неуставными отношениями... ЛЮДИ ХОТЯТ ДОМОЙ!!! ОНИ НЕ ВИДЕЛИ СВОИХ СЕМЬ МЕСЯЦЕВ!!!
Дошло, вроде. Хоть и молчал.
Командиру завтра в восемь тридцать - доклад по итогам боевой. С корабля не сходить.
Не понял. Первый сход - всегда командира. Они что... Так точно.
Проводил.
Старпом, кто по кораблю сегодня? Тарасенко. Хорошо.
Ты график схода составил? Отлично. Во изменение. Всем добро на сход. На борту остаюсь я и дежурный по кораблю. Вопросы?
Нет, завтра по плану, как обычно.
....
Сошли. С шумом, смехом, со своими любимыми....
У них всех впереди ночь. У меня тоже.
И все же хорошо, что можно доверять своему экипажу. Не подведут. Сегодня - не подведут.
Поверка. Подъем завтра в семь... довольны... Отбой.
Дежурного. Игорь, проверь, чтоб все были в койках. Доложишь.
...
Все спят? У тебя кто по низам? Буди. Давай его сюда. Нормально все, выспится завтра.
Касым, я что тебя поднял.. я дежурного отправлю по делам в город. Справишься?... Ну, давай. С дозорным по переменке постоянно по кораблю ходить. И чтоб никаких ночных подвигов. Всем спать. Иди.
Игорь, быстро - форма одежды, вот тебе десятка, такси, - твою жену и мою жену - на корабль. За час справишься?
....как долго тянется этот час....
Как он тянется....
Рубка дежурного! Касым, подними котельного, пусть пароход протопит, да воду горячую в магистраль...Доложишь мне.
Здорово все-таки, что есть ванна... пошла горячая. Наберем побольше....
Как долго тянется...
Приехали.
Еще не зная, каким-то неизведанным чувством - приехали. Каблучки по линолеуму командирского коридора...
Встать. Открыть дверь.
Это ты....
И посмотреть в глаза... И
Секунду.
Игорь, в пять ноль ноль - проводишь.
Хорошо.
И снова - в глаза.
И неважно, что она говорит, это неважно.
Просто смотреть и смотреть на эту красивую и слегка чужую женщину, о которой думал все эти месяцы, чей запах вспоминал в ночном мучении..
А она пусть говорит.
Знаю, она потом будет обижаться «почему ты спрашиваешь, ведь я тебе рассказывала», но это потом.
Зачем объяснять сейчас, что в эти минуты нет смысла слов, есть только интонации, есть только узнавание, есть поиски чего-то незнакомого, что могло появиться за эти месяцы, и что пытаешься уловить, и не чувствуешь, и радуешься этому....
Шампанское. Напиток прощаний и встреч...
Да..
Еще по бокалу...
И снова вглядываясь, в движения, повороты головы, мягкие взмахи рук... Птица, моя большая птица, ты опять прилетела.. Так и хочется обнять, прижать к груди, просто чтобы чувствовать лихорадочные стуки сердца, видеть краешком глаза ресницы и ощущать легкое дыхание у плеча..
Согреть...
Тебе было холодно, птица?
Мы снова вместе, и я согрею....
Нам вместе тепло, да?
Третий час ночи.
У нас еще есть время...
И снова и снова слушать о том, как они были вдвоем с сыном эти месяцы, и снова и снова - уже воспринимая слова как слова и, вставляя иногда свои, слушать, слушать и слушать...
И прижимать к груди, с той необъяснимой нежностью, которую и самому понять кажется невозможно...
Как объяснить, как высказать то, что где-то в сердце копилось все это время, все эти дни...
Я здесь.
Мы вместе.
Мы все сможем.
Мы все сумеем.
Все будет хорошо.
Ты веришь?
Тоненько пропиликал будильник.
Половина пятого.
Надо собираться.
Начинается новый день.
И уже не повторится эта ночь, с ее волшебством, с ее сказкой.
Пора...
Стук в дверь. Пора.
До вечера.
Вечером придут друзья, и мы будем пить, есть, смеяться, говорить наперебой, и петь песни, и шутить.
Но
Когда мы будем встречаться взглядами, в них будет жить эта ночь....
До вечера.

Вспомним тех, для кого День Победы - это не государственный праздник с высокими гостями и разгоном облаков, парад, открытие памятников и флаги с воздушными шариками, а просто самый главный праздник в году, День Избавления. День, в который они смогли сказать - ДОШЛИ! ВСЕ! "С войной покончили мы счеты"! День, в который они вспоминали то, о чем остальные 364 дня в году вспоминать не любили - о войне, о глубочайшем насилии государства над личностью, о том, как они, 20-летние, должны были идти вперед, убивать и сами быть убитыми. Как мой дед прибыл с новым призывом-пополнением в 43 году на Ленинградский фронт и после первых же боев от 400 человек эшелона осталось 50, и о том, как они потом вызывались добровольцами в разведвзвод - там не водили в самоубийственные атаки, лучше кормили и давали выспаться между заданиями, даже если эти задания были такими, что за них получил "За Отвагу" и "Красное Знамя". Про то, как лежать на нейтральной полосе одному, раненым и оставленным своей группой, которой нельзя останавливаться, как выползать оттуда к своим. И вообще, как идти два года от Ленинграда до Кенигсберга. Или как второй дед, призванный в 40 году и попавший на фронт в августе 41, выходил с остатками своей разбитой авиачасти из окружения, опять летал стрелком-радистом, был ранен, списан на землю, но не из армии, дослужился до начальника дивизионной радиостанции где-то у Конева, и так шел со всеми остановками до конца, включая известный марш на Прагу. Но и тогда война его не отпустила, дослуживал до 47 года в Австрии и был комиссован домой умирать с язвой в последней стадии, развившейся от ранения, весом в 40 кг, прогнозом "еще полгода осталось и в землю" но всем врачам назло прожившим еще 35 лет. И то все это я узнал только из вторых рук, не непосредственно от дедов, не любили они оба все с войной связанное.

Недаром самые любимые, воистину ставшие народными песни из классического советского репертуара о войне именно о них - не победивших или гордящихся, шагающих на параде или поднимающих знамя, а о выдюживших. Вытерпевших. Вынесших. О цветущем мае и цене одной на всех победы. О наконец-то наступившем мире, о маме без сына, об окончившейся войне - и не важно, где и как, и что будет потом, а важно, что наконец можно вернуться домой, хоть и не всем. Даже если там, дома, еще десять лет кричать по ночам в кошмарах (как не любит вспоминать уже мама...), но главное, вырваться из этого всеобщего кошмара в реальности. И плевать на всех замов и завов, которые используют этот день как повод для обьединения вокруг великого вождя и самого верного учения победившего столь же самое верное, главное - перемогли.

КАК ПОЙМАТЬ ГРУЗИНА

Пока власть в полку не переменилась, у нас, ремонтников, привилегия имелась, никем дотоле неоспариваемая.
А именно, - могли мы в баню, почти свободно да каждый день, наведываться. Кротов, зампотех, он, конечно, гнида редкостная, но это его заслугой было. Ну и, конечно же, бывает, мораль начнёт перед строем зачитывать, и обязательно вставит:
-Я к ним со всей душой и ответственностью, баню им выбил, а они в бане жопы помоют и всему советскому народу, значит, хором показывают.

Потом пришёл к нам новый командир и почему-то привилегии наши прямо на корню и порезал. Хреновые времена настали. Пару месяцев мучались. Пока сами душевую не соорудили. Ну, а пока, мы инициативу перехватили и потихонечку, под сенью ночи, туда нелегально похаживали. Вот уж, Ъ, преступление, - лишний раз искупаться. Однако, нами занялись не на шутку и гоняли под угрозой нарядов вне очереди вплоть до гауптической вахты и последующего расстрела на месте с элементами каторжных работ в Заполярье. После отбоя стали баню запирать и вырубать горячую воду, для пущей надёжности.

Одно лицо грузинской национальности (более известное в кругу сотрудников как Гагарин) решило на новую власть прилепить первичный половой признак и явилось купаться, по старой памяти, привычным свободным графиком. Другое дело, - решил он купаться не в конце дня, а в полдень. Ну, типа, никому в голову не придёт среди дня искать маслопупов в купальне.

В предбаннике стояли там жестяные шкафы, без дверок, но с крючками - вешалками. Обычно, мы эти вешалки наравне с остальными крючками по назначению использовали. Одёжку вешали. А тут шкапчики отодвинуты, стенки свежайшей краской сверкают да ремонтом благоухают. В общем, господа, пошёл Гагарин, кран открыл, чтобы, значит, горячая вода по трубам пришла, пока он в предбаннике раздевается. Рассекателей там, конечно - же не было. Вода, как ей и полагается, прямо из трубы толстой струёй в пол бъёт. Шум, естественно. И, двое прохожих, из штаба полка, на сей шум пришли. Грузин их в окошко предбанника заприметил, оторопел ненадолго, а потом за шкапчик юркнул.

А гости зашли, видят, - ХБ висит, вода хлещет, а хозяина одежды, как такового, нету.
-Испарился? - предложил гипотезу первый штабной.
-Скорее утонул, - возразил второй штабной, выключил воду и сосредоточенно уставился в сливную дыру.

Пока, значит, совещание у штабных шло, Гагарин ни жив - ни мёртв за шкапчиком стоит, вдохнуть боится. Единственное что, он эту жестянку на себя чуток придвинул, чтобы, зазор сильно широким не казался. А в самом помещении научный диспут разгорается:
-Испарился, - кричит первый
-Утонул, - сопротивляется второй.

Ну, и так далее, по алгоритму. Испарился-Утонул-Испарился-Утонул-Испарился-Утонул-Испарился-У.....бежал!!!

Последнее слово они вдвоём произнесли. Потому что Гагарину слегка надоело там, за шкафами стоять да бояться. Он крадучись вышел, рогожку схватил и галопом выскочил наружу.

-Лять, - сказал один штабной (тот, который помудрее). - Фамилию надо было посмотреть.
-Точно, - поддакнул второй. Он, сучок, за шкафом стоял.

Голого бегущего грузина со следами свежей зелёной краски на задней спине, конечно же, успели увидеть пара-тройка человек. Потому, на разборе "происшествия" Гагарин особенно и не отбивался. Однако, перед отходом от начальника успел присечь на столе докладную от имени одного из штабных.

По словам источника, последние две строки гласили:
"На месте происшествия, на стене, за шкафами обнаружена поверхность непросохшей масляной краски с обильным количеством остатков волосяного покрова, что позволяет установить имя военнослужащего. Это - Георгий Хеладзе из ремроты (других грузинов среди личного состава у нас нет)".

В немецкой газете, название которой я не помню, тем более, что я немецкого никогда и не знал, к 23 февраля 1972 г. появилась статья 'Vitja konen alle', что переводится с языка вероятного противника как "Витя может все". В ней была большая фотография советского летчика с дымящейся "беломориной" в зубах и, судя по всему, забивающего козла в дежурном звене. Этим летчиком был широко известный в узких кругах профессионалов лучший командир звена, с которым я когда-либо встречался, капитан Виктор Петрович Рыженко (787 иап, Финов). В уже упомянутых мною кругах от командира дивизии до последнего техника его звали Петровичем. Сам Петрович называл себя "Пятнадцатилетним капитаном - по стажу пребывания в этом замечательном звании.
Достоинства Петровича перечислять было бы довольно долго и утомительно, и, вероятно, найдется кто-нибудь, кто скажет: я знал не менее достойных людей. Допускаю. Однако у Петровича было два недостатка, первый из которых - острый язык и некоторая несдержанность суждений помешали ему к 38 года достичь более высоких должностей. Второй его недостаток - курение всегда и всюду. Многие подозревали, что он покуривает даже в задней кабине "Тамары" - спарки МиГ-21у. Лично у меня никаких подозрений не было, поскольку я это знал точно - курит...
Пара историй про Петровича.
В полку событие, из Липецка приехал преподаватель, самый главный спец по аэродинамике, тот который придумал термин "выполаживание". Честно говоря, я уже не помню, что он означал. К доске вызван сталинский сокол Кирилыч. Ему 40 лет, выглядит на 70. Аэродинамики уже не знает, скорее всего, никогда не знал. Преподаватель-подполковник рисует профиль крыла и задает вопрос: "Покажите мне фокус!" На лице Кирилыча недоумение. Петрович разъясняет подполковнику: Мы, между прочим, пришли сюда учиться, а не фокусы показывать.

Полковое партийное собрание. Петрович на последнем ряду, мы, его звено, слева на месте.
Петрович курит в кулак и внимательно слушает выступающего. В президиуме, как и положено, парторг, ведущий собрание, среди прочих - командир полка В.С. Буланкин.
На трибуне инженер полка по АО. Обращается к командиру: "Вот вы говорили, что если летчик плохо знает технику, от полетов его отстранять и принимать зачет со всей пролетарской ненавистью". Буланкин кивает, мол, да, так и есть, говорил. Инженер продолжает: "Тогда почему же отстраненный мною от полетов капитан Фокин уже неделю прячется от меня и зачета в дежурном звене?"
Петрович, выпустив вниз папиросный дым, приподнимается и помогает командиру с ответом: "А потому, Костя, что таких умных как ты до х#я, а дежурить некому!" Партсобрание ревет от восторга, Буланкин, вскочив орет: "Петрович, б#я, хотя бы здесь помолчи!"
А вы говорите, что гласность и плюрализм начались только в 85.