Bigler.Ru - Армейские истории, Армейских анекдотов и приколов нет
VGroup: создание, обслуживание, продвижение корпоративных сайтов
Rambler's Top100
 

Флот

Ветеран
Сказ о том, как я Чубайсу звонил......
В июне одна тысяча девятьсот девяносто седьмого года от Рождества Христова, почти через год после переизбрания Ельцина, жаркое солнце стремительным домкратом обрушивалось с небес и, разбиваясь вдребезги об улицы Балтийска и корабли с лопающейся краской, с шипением тонуло в Гданьском заливе. Зелень жухла и земля превращалась в пыль, носящийся повсюду и проникающий куда угодно. Шёл седьмой месяц жизни без каких-либо денежных выплат со стороны капиталистической России. Настроение было в таком глубоком минусе, что его синус давно пересёк определённую законами математики отрицательную единицу, устремившись в бесконечность. В это время, очевидно, в целях поддержания боевого духа и демонстрации собственной незаменимости, политработники, которые, как бы их не называли, всегда таковыми оставались, затеяли очередную борьбу с неуставными взаимоотношениями в армии и на флоте. В связи с этим везде были расклеены объявления с длинными и горбатыми номерами пресс-центра Министерства Обороны с предложением бесплатно, что было очень актуально, звонить по любому поводу, связанному с этим вопросом. Как обычно, расклеив бумажки, замполиты посчитали свою миссию выполненной и забыли о ней. А пожелтевшие бумажки продолжали висеть, храня в себе страшный «геморрой» всему Балтийскому Флоту.....
В один из таких душных дней, а точнее, в пятницу, после тринадцати часов, когда весь экипаж спал, в ожидании послеобеденного построения, дежурный по БПК «Адмирал Чабаненко» капитан-лейтенант Сотник, предварительно раздевшись до трусов, но, не снимая снаряжения с пистолетом и повязки, загорал, сидя в кресле на правом юте. Полуоткрытые глаза лениво смотрели в никуда. Через четыре часа была смена и «сход» до утра понедельника. На субботу у нас с командиром зенитно-ракетного дивизиона Генкой Бречка было запланировано рытьё дренажа какому-то ново-русскому жуку, поэтому немного подремать было не грех.
Взгляд упёрся в творение замполитов.
- Море, тащи телефон! - крикнул я рассыльному, сидящему в рубке дежурного.
На корабль со стенки было заведено два телефонных номера, командиру и старпому, запараллеленных с дежурным. Именно по этому телефону я и решил позвонить в Москву. Ответили на удивление быстро. Дежурному по пресс-центру капитану в течение нескольких минут рассказал всё, что я думаю о Министерстве Обороны, Военно-Морском флоте, жаре и отсутствии денег. А также, сделал несколько антропологических открытий, связанных с происхождением правительства и командования Вооружённых Сил. Как ни странно, меня спокойно выслушали, не вешая трубку. Наверное, заняться в арбатском военном округе было нечем. После чего капитан объяснил, что вопрос не по окладу и предложил коммутировать с Министерством Финансов.
- А чего, валяй, - ответил я.
Прошло несколько минут ожидания и приятный женский голосок, мгновенно вызвавший к жизни среди раскалённого воздуха образы героев Бунина, Мопассана и прошлогоднего «Плейбоя», отобранного накануне у матросов в посту «Дозор», произнёс:
- Приёмная министра финансов господина Чубайса.......
- Да ну, только и смог сказать я... Это, который рыжий?
- Ну рыжий, волосы такие, сам-то какой? - ворвался в сказку грубый мужской голос.
- Брюнет, наверное, а ты кто?
- Не ты, а Вы. Чубайс Анатолий Борисович, министр финансов Российской Федерации.
Не знаю, может быть, звёзды в этот день светили в мою сторону и во всех гороскопах выпал джокер с моей физиономией, но министр заинтересовался моим звонком. Я ему рассказал всё и про всех. Этот монолог невозможно передать, а тем более, изложить на бумаге. Сейчас, спустя много лет, понимаю, что во время великих чисток меня не стали бы даже расстреливать, а просто утопили бы у стенки семьдесят пятого причала. Но тогда всё прокатило. Чубайс выслушал меня, потом сказал:
- В понедельник деньги будут. Не знал, что вы, флотские, такие борзые. Запиши номер, звонок за счёт министерства. Не заплатят, звони, - и повесил трубку.
А я сидел и не понимал: то ли я звонил, то ли мне всё привиделось от дикой жары и постоянных раздумий, где взять денег... И только пожелтевший лист бумаги длинным горбатым номером ехидно скалился в мою сторону...
На следующий день, в субботу, отработав почти целый день, мы с Генкой балдели, попивая пиво в открытой кафешке около дома, благо были соседями. Всё тело ныло и замирало от счастья, представляя завтрашний выходной.....
Всю идиллию разрушила жена, увидевшая нас из окна и прибежавшая с сообщением, что меня срочно вызывают в штаб бригады. Это было благословенное, безмобильное время, и выловить человека было весьма проблематично.
- Пусть идут они в ж... Пусть сначала заплатят, мгновенно, - ответил я и продолжил пить пиво.
Дома меня встретил очередной звонок, дежурный предупредил, что комбриг с замполитом собираются ехать ко мне и ждут уазика. И, вообще, с обеда творится какой-то бардак и суета... Постоянно всплывает моя фамилия, обвешанная разннообразными «лестными» эпитетами, очевидно, характеризующими мою уникальность для Военно-Морского Флота, планеты Земля и Вселенной в целом. Дело начинало принимать нехороший оборот... Жена причитала и спрашивала, что я натворил в этот раз. Именно в этот момент я и вспомнил про телефонный звонок и всё выложил.
- Да ну? Ну всё, Сотник, тебя выгонят из армии и будешь ты всю жизнь ямы копать...
- За ямы хотя бы платят. Не реви. Надо.....нажраться!
- Это как?
- Как-как. Ротом. У меня всё равно выходной, что хочу, то и делаю.
Проникнувшись суровой необходимостью, жена пошла на кухню готовить закуску, я позвонил Бречке, и мы пошли в магазин......
Приехавший через час капитан I ранга Нистрян застал двух пьяных каплеев, плюнул и сказал, что завтра пришлёт за мной комендантский взвод...
Весь следующий день я скрывался уже от вызовов в штаб флота, ломая голову, чем умудрился я насолить Балтийскому Флоту и что же такое смог натворить Чубайс, чтобы заварилась такая каша... В голове прокручивались картинки с иллюстрациями дантевского ада, и увольнение из Вооружённых Сил казалось неизбежным. Слишком многим за семь лет своей, почти непорочной службы успел насолить и попортить крови. Наступала расплата...
Утром понедельника, заходя на территорию военно-морской базы мы подивились скоплению «Волг», расталкивающих нас своими сигналами и едущими к крайним причалам.
- За тобой, Андрюха. Вот ты и дорумынился, нафига звонил. Нужны мы этому Чубайсу....
- Да, Гендос, как-то так... А что я ещё мог сказать?
К кораблю уже пришлось пробиваться сквозь частокол капдва и капразов. Все чего-то ждали. Со своей гадливой улыбкой, в стороне от всех стоял командир Балтийской военно-морской базы вице-адмирал Татаринов и, не теряя времени, кого-то отчитывал. На меня показывали пальцами и шушукались. У трапа метался комбриг, постоянно вытирая пот, а солнце хохотало в белоснежном от жаркого марева небе и бросало вниз солнечные удары. Я шёл к своей Голгофе, размышляя, сколько «голов» смогу унести с собой, когда меня начнут «убивать»......
Как раз в момент моих философских размышлений, когда Нистрян, размахивая руками, бросился ко мне, а Татаринов попытался испепелить взглядом, сзади завизжали тормоза и, обдав меня горячим смрадом, застыл новенький «Опель Фронтера», очень крутой и дорогой по тем временам джип. Из автомобиля медленно вылез типичный бандит середины девяностых, с которыми мне довелось пообщаться. На мощной «бычьей» шее была намотана золотая цепь, способная сдержать среднего волкодава. Из расстегнутой, чуть ли не до пупа, рубахи вылезала густая поросль, а на пальце левой руки сверкнула «гайка», больше похожая на кастет. Правда, тело было упаковано в пагоны генерал майора и представляло из себя начальника финансового управления флота, генерал-майора Леонова.
- Что, сынок, плохо без денег? - тяжёлая волосатая лапа чуть не вдавила меня в асфальт, а в глазах читалось такое, что великие инквизиторы прошлого обмочились бы от страха и трусливо жались бы по углам. Примерно то же самое начал ощущать и я, особенно, когда уши стали воспринимать бессвязные и торопливые вопли комбрига...
Спас меня командир... Выйдя к трапу, он крикнул мне: «Румын, быстро переодеваться, через десять минут построение». А когда я взлетел по трапу, слегка подтолкнул, словно ободряя. Корабль ждал Командующего Флотом, адмирала Егорова... Надевая форму, думал, в каком виде меня начнут изничтожать и, вообще, стоит ли идти, может просто забить на всё, не зря же такую свору нагнали. Сейчас и судовой комитет припомнят.......
Построенным на вертолётке офицерам Командующий рассказывал о том, как тяжело страна переживает наследие коммунистического режима и что трудно всем. Хорошо, что есть смелые офицеры, которые не боятся «прорываться» со своими проблемами на самый верх, хотя так делать не нужно, да и нельзя. Поэтому, на первый раз будем считать, что это были (тут он замялся) непонимание и молодость. «А для экипажа у меня радостная весть. Командование ВМФ, учитывая, что экипаж уже четыре года находится в отрыве от постоянного места базирования, города Североморска, и ваш корабль единственный новостроящийся в России, приняло решение выплатить вам денежное содержание с декабря прошлого года по текущее время. Даже в такое трудное время страна заботится о своих героях...»
Стоя в строю, я просто обалдевал. Смертную казнь отменили, и рыдающий царь привёл мне в жёны собственную дочь.......
- Сука ты везучая, румын, - толкнул меня локтем стоящий рядом Хайдуков.
- А вы иждивенцы, сидите на моей шее, - только и успел сказать я...
Не успев зайти в шестьдесят девятый тамбур, услышали по корабельной трансляции: «Офицерскому составу корабля получать денежное довольствие в кают-компании, мичманам - в кают-компании мичманов.
- Ну и дела, за это надо выпить, - только и сказал мой сосед по каюте, штурман Андрюха Иванцов.
- Ага, и ставите вы...
- А то!
В кают-компанию я пришёл со спортивной сумкой, именуемой в те далёкие годы «мечта оккупанта». Как-то так получилось, что никто не подходил к финансисту, все ждали меня. И я пошёл первым... Обалдевший финик стал накладывать в сумку пачки денег, а Нистрян подскочил и начал орать, что я опозорил весь офицерский корпус и с рук мне это не сойдёт. Но утренние страхи уже улетучились, достав из кармана первую попавшуюся бумажку, я помахал ею перед собой и сказал:
- Это телефон Анатолия Борисовича Чубайса. Деньги у меня есть, сейчас пойду и позвоню. Расскажу, как меня за правду гнобят. Вас куда начнут вызывать? В Главкомат или сразу в Министерство Обороны?
- Ненавижу, - смог прошептать комбриг и бросился из кают-компании. А деньги всё сыпались и сыпались в сумку, доказывая своим присутствием, что дважды два иногда равно пяти...
Экипаж проставился, тогда над нами здорово отыгрались, но что делать, сами виноваты. А с тех пор никто и никогда не видел никаких бумажек с длинными кривыми номерами.........
Оценка: 1.8421 Историю рассказал(а) тов. Сотник Андрей : 27-05-2012 23:12:28
Обсудить (26)
19-06-2013 23:40:19, Кадет Биглер
Завершил свой жизненный путь, как сказано в некрологе, о...
Версия для печати

Армия


Лет через пятнадцать после возвращения из Афганистана, бесконечных поисков работы и построения «карьеры» школьного учителя, я наконец-то вырвался отдохнуть на черноморском побережье. Разместившись на частной квартире, за которую бодрая бабулька содрала с меня приличную сумму, я пошёл, побежал на пляж, к морю. Много ли мне, бывшему солдату, нужно? Бросил на песок большое пляжное покрывало, стащил с себя шорты и майку, и, оставшись в одних плавках, блаженно растянулся на пестрой ткани. Летняя жара томила, располагала к безудержной лени. В широком круге играли в пляжный волейбол загорелые парни и девушки. Неподалеку два пожилых приятеля абсолютно презирая тридцатиградусную жару, пили водку и трогательно ухаживали друг за другом, подсовывая один другому то кусочек огурчика, то разломленный пополам чебурек. Оглушительно пищали, удирая от нападающей морской волны, дети. Грузин, дочерна выжаренный солнцем, моложавый, с лысиной во всю макушку и носом, напоминающим банан, пытался заигрывать с белокожей блондинкой, видимо первый день как приехавшей с «северов», а она сама не определилась ещё, грузин интересует её как кавалер или просто смешит.
Мне же лень что-либо делать. Пить не хочу, есть не хочу. Читать невозможно, - слишком яркий свет сливает буквы на странице. Разговаривать-общаться ни с кем не хочется. Очень жарко. Вот муравьишка забрался на мою руку, суетливо дополз до локтя, перелез на живот, защекотал лапками кожу, соскользнул, упал на песок и опять упорно полез по кисти. Я стряхнул его обратно в песок, прижал пальцем. Муравей завяз в крупных песчинках, замер.
Черноморский ветерок. Песок слегка бьет крупинками по телу. Сплошное удовольствие. Как можно сравнивать эти два песка — крупный, курортный, морской и афганский, сыплющий мелкой, словно мука, пылью?
И этот муравей, и бьющие по телу песчаные крупинки...
* * *
Я лежу в пыли, вжимаюсь в неё, стараюсь занять как можно меньше места в мире, втиснуться в небольшую выемку, продавленную моим телом. В меня, в наш взвод стреляют. Плотно очень, грамотно ведут огонь. Не дают встать. Уголком глаза вижу большого жука скарабея. Вспомнил и его название, и легенду, связанную с ним и великим полководцем далёкого прошлого. Вот ведь, не стал древний завоеватель пересекать путь жуку, и мне не хочется. А что, если все же раздавить его? Я - Человек, а он - жук. Тогда можно будет пересечь волшебную черту, отделяющую меня, нас всех, от победы или смерти? Но не стал я давить жука. Вдруг подумалось, а что если какая-то высшая сила, Бог, также наблюдает за мной - букашкой в этой пустынной местности. Ну, что ему стоит, взять и прихлопнуть меня, как я собирался сделать это с жуком? Не тронул я жука, пожалел...
Может быть, поэтому и меня пожалели там, наверху? Выскочил тогда наш взвод весь целёхонький из переделки, без царапины. Выручили «вертушки», ударившие по душманам. Бог весть... Бог есть... Да и вообще... Пора окунуться...
Разомлев от морской неги, я встал, потянулся, разгоняя кровь и разминая мышцы, и чуть не рухнул обратно на песок от громкого голоса, прозвучавшего совсем рядом.
Голоса из далекого прошлого, который мы, молодые солдаты, ненавидели и обожали. Голоса, который заставлял нас делать все: мести плац, чистить картофель, бежать марш-бросок, подтягиваться на перекладине, стрелять по мишеням и по врагу, отжиматься и приседать до полного изнеможения. Голоса, поднимавшего нас в атаку, провожавшего в госпиталь и встречавшего по возвращении в полк, в роту, во взвод.
Голос, который при прощании с дембелями уверял, что все теперь у нас в жизни получится. Так вот, этот самый Голос, приказал:
- Пловец! Упал! Отжался!
Пловец! Так меня называли там, в Афганистане, потому, что до армии успел заработать звание кандидата в мастера спорта по плаванию.
Услышав команду, мое тело, отбросив годы «гражданки», готово было послушно упасть на пляжный песок, пружиня руками о земную твердь, поднимая и опуская погрузневшее тело. Мозг забыто привычно начал отсчет:
- И раз.., и два... - заглушая мысль, а сколько ж нужно раз, и какого, собственно...
На счет: и иииииии пять... - Афган ушел, уступив место сознанию, что я давно уже не солдат, что прошлого не вернуть, и что голос, бросивший было мое тело на песок, принадлежит одному единственному человеку на свете... Оглядываюсь по сторонам... Вот он!
- Кулааааааааааааааак... Николааааич, - ору на весь пляж и кидаюсь к коренастому человеку с широко раскинутыми для объятий руками, ухмыляющемуся в свои знаменитые усы подковой.
Наш командир, капитан Кулаков! Как он узнал меня? Столько лет прошло, и из молодого, худющего солдата я давно превратился в крупного мужчину, подрастерявшего волосы на голове и нажившего немалые килограммы лишнего веса. Ухмыляется ничуть не изменившийся за эти годы Кулаков, мол, остался я тем же командиром отделения, разве самую малость повзрослел.
Да. Капитан Кулаков. Даже сегодня, после доброго десятка лет с момента этой нашей встречи, после почти тридцати лет, прошедших со дня знакомства с этим офицером, с поры, как простились с командиром у борта самолета, улетающего из Кандагара в Ташкент, я помню его.
Господи, как же мы ненавидели Кулакова в первые месяцы службы! Тогда ещё, в Союзе, он был старшим лейтенантом, командиром нашего взвода. Бесконечные марш-броски по танкодрому под городом Черняховском, что в Калининградской области. Сбитые колени и ладони, вечно грязные брюки и шинели, растянутые мышцы ног и вывихнутые суставы. Попробуйте побегать по земляным комьям, вывороченным траками танков, попытайтесь форсировать хоть и небурную, но своенравную осенью реку Анграпу. Первые подобные кроссы с полной выкладкой изматывали нас, новобранцев, до полного истощения морального и физического. Мы были твердо уверены: еще один такой забег, и мы - трупы! Однако дни шли за днями, марш-бросок за марш-броском, с каждым разом увеличивался километраж и появлялись новые вводные.
Нам казалось, что старлея совершенно ничего не интересовало, кроме желания поиздеваться, измочалить нас. Мы думали, что он хотел растерзать не только обмундирование, но и наши души и тела. Что? Лужа на пути? Упали. Занять оборону. Окапываемся. Что? Грунт каменистый? Окопы полного профиля! Что? Река без переправы? Ищем брод.
И так изо дня в день. Форма на утро должна быть идеально чистой: выстиранной и поглаженной, подворотничок обязан слепить белизной глаза командира так же, как и белозубая улыбка довольного жизнью солдата.
Потом были стрельбы из автомата, карабина, пулемета, метание гранат, рукопашный бой. Все это перемежалось привычными, ставшими необходимыми для организма марш-бросками. Утренняя физзарядка не могла уже удовлетворить наши тела физическими нагрузками. Ну что это, в самом деле - двадцать-тридцать минут приседаний, отжиманий и размахивания руками-ногами! Кулаков вместе с нами прыгал «зайчиком» метров по тридцать кряду, не снимая снаряжения, уходил перекатами от условной стрельбы противника, а мы повторяли и повторяли за ним, прочно вбивая в мышцы и голову полученные знания.
Везде он был с нами. На марш-бросках то вел колонну, то подгонял отстающих, и вновь оказывался впереди. Всегда и всюду показывал, что надо делать, а что - нельзя ни в коем случае.
Уже там, «за речкой», Кулаков добился, чтобы «самоделкины» из рембата сварганили из подручного сырья тренажеры для накачки мышц ног. В малейшее свободное время мы занимались на них. Ведь горы не дают поблажек. В горах нужно быть сильным, иначе...
Летом нас прочно прижали на подходе к кишлаку, который зачем-то был остро необходим советскому народу и командованию ограниченного контингента советских войск в Афганистане. А раз есть приказ, вынь да положи приказанное. Вот оно, на ладони селеньице, а попробуй, возьми! Да и пулеметом оттуда, из-за дувала, лупят убедительно. Нет ничего у нас крупнокалиберного, чтобы раздолбать эту преграду, достать пулеметчика. Заткнуть его можно только гранатой. Метров восемьдесят всего, а не зашвырнешь туда граненое тело снаряда. Но и лежать под солнцем за камушками неприятно, тем более что пули противника жужжат по-осиному совсем рядышком. Аааааа... была не была, бросок вперед, еще один, другой... Сзади, в спину, крик командира:
- Перекатами, перекатами давай...
Какими уж там перекатами. Все, что знал, забыл. Страх гонит, подталкивает в спину, норовит под колени ударить, уронить в пыль. Пули до странности беззвучно всплескивают в пыли. Стена дувала. Мельчайшие трещины, блеск соломенных вкраплений и мелких камешков в глинобитной преграде. Граната летит. Упасть, вжаться в основание глинобитного забора и ждать взрыва.
И вместо благодарности - подзатыльник по каске крепкой ладонью, мол, неумеха!
Госпиталь. Яркая, режущая глаз белизна палаты. У кровати на табурете сидит Кулак, Николаич, как мы стали называть его после полугода службы здесь, в Афганистане, иногда переходя на «ты», но без панибратства и с глубоким уважением. Уже тогда мы его любили за справедливость, за настойчивость, за все, что он смог нам дать в Союзе и давал на войне. Он смущенно сует под подушку кулек с кишмишем и пару пачек трофейного «Кэмэла»:
- Поправляйся, Серёга, мы тебя ждем!
Потом было прощание в «Ариане», кандагарском аэропорту. Странно стиснутое комком горло, щиплющие соленой влагой глаза, радостно ухающее сердце: «Домой, домой!» и жгущий вопрос:
- Николаич, зачем все это было?
В ответ небольшая растерянность, мелькнувшая в глазах командира, хлопок ладонью по плечу:
- Давай. Пошел. Домой, сержант!
Все это в доли секунды осветило, напомнило сознание, пока я летел в раскрытые объятия капитана на черноморском пляже.
Посидели, поговорили, выпили, как водится, вспомнили былое, вот и прощаться пора. А вопрос тот, многолетней давности, так и висит между нами, как будто и не было прошедших лет. Кулаков посмотрел на меня и сказал:
- Я не знаю, Серега, зачем это было. Знаю одно - мы сделали все, что от нас требовалось! - Легко, по-молодому, он поднялся из-за столика в кафе. Мы вышли под вечереющее алое небо.
Попрощались, обнялись, и я, вдруг опомнившись, крикнул в удаляющуюся спину:
- Спасибо, товарищ капитан!
Он молча кивнул в ответ.
Оценка: 1.8194 Историю рассказал(а) тов. kont : 03-05-2012 11:24:51
Обсудить (124)
, 21-06-2012 00:29:41, Гость 30-22
Лишенец Grasshoper...
Версия для печати

Щит Родины

А мы в них даже и не стреляли, почти.

Август. Амур. Начало краснорыбьего хода. Отдельные экземпляры кеты уже начинают прорываться вверх по реке, чтоб отметать икру. Жара. Но на реке хорошо. Только мошка да комары заедают у берега. Пограничная застава оберегает реку. Граница по фарватеру. Но китайцам это как по джонке веслом - бесполезно. Хорошо если веслом, а то ж с моторами узкоглазые лезут. Вот вчера, например.
- Я Река-1- Берегу. За островом скопление «рисов» за фарватером, - «рис» это китаёза, - снимают сети, поставленные ночью в нашей воде. Иду на выдавливание, - нельзя по ним стрелять, по козлам этим узкоглазым. Низзя и кирдык. В инструкции по охране госграницы так и написано: «...запрещается применять оружие по нарушителям государственной границы, зашедшим на территорию Советского Союза с хозяйственно-бытовыми целями и пересёкшими государственную границу СССР. Как то: сбор грибов, ягод, выпас животных, рыбная ловля, охота, сбор и рубка дров...» - вот.
- Я Берег,- отзывается застава, - оружие не применять, выталкивайте их, парни, - легко сказать, попробуй сделай.
Возникает у экипажа обычной южанки, состоящей из четырёх вооруженных пограничников, резонный вопрос: « Млять! Как пресечь нарушение рубежей нашей Родины кучей китаёзов и выдворить их в Китай, не применяя оружие?» - притом, что рисоглазые знают, что стрелять нельзя. Их - двадцать лодок, и на берегу в готовности ещё столько же, а у нас одна южанка и полные мозги бесполезной и бессильной злости.
Так вот, наши умные руководители применяют термин - выдавливание. Это значит, что при всей нашей мощи и силе, например, на море, американский фрегат таранится малым пограничным кораблём своим форштевнем и, при этом вскользь, сметает с палубы пиндоса всё, что у него там понастроено. От радиолокационных и других антенн до артиллерийских и ракетных установок. Только после этого янки тоже жаждут крови ПСКР и, пока бомбомёт не развернётся в сторону свежевыкрашенного борта, и пока артустановка не опустит сдвоенные стволы, уперев их в надстройку корабля вероятного противника, и пока над морем не покажутся вертолёты с подвеской, и пока не вжикнут над палубами наглых нарушителей наши истребители с заполненной по не хочу боевой составляющей, будут амеры нас провоцировать. Будут идти своим курсом в наши воды. Будут не обращать внимания и игнорировать присутствие корабля развивающегося, по их критериям, государства.

На Черном море оно полегче, да. Там береговая зона обороны. Аэродромы. ВМБ. И то приходится ломать надстройку абрикосовому хаму собственным навалом при максимальных оборотах винтов.
А у нас тут тайга, млин. И из-за двадцати «джонок» с японенскими движками и нескольких сетей сюда «Мурена» не примчится с морскими десантниками на борту. И выкручивайтесь, господа советские пограничники, сами. Потому как по всему руслу одно и то же творится. И отбиваются как могут от этой напасти на реке наши начальники застав.
А оно как-то не очень приятно, когда по телефону или по высокой стойке или в шифрограмме тебе пояснит.
- Ты что, капитан, меня не понял? - рычит комендант участка, с которого снимает стружку начальник отряда.
- Разрешите хотя бы в воздух стрельнуть? - чуть не рыдает НЗ.
- Я те, плять, стрельну! Выдавливай!
- Чем их выдавливать? Тащ майор? Их вон - двадцать с ямахами! А у меня три лодки и мотор, который «Вихрь» - на ладан.
- Руками выталкивай! Бортами дави, веслами нажимай! Но чтоб, ятить-колотить, ни одного нарушителя в зоне ответственности за фарватером! Завтра замкомандующего летит с проверкой вдоль границы. Чтоб порядок был! И меня ни ипёт как! Но без оружия.
- Тащ майор! Какими бортами? Их - двадцать бортов! Я пока одного выталкиваю - оставшихся девятнадцать с лодок сеть снимают! Мои погранцы их вёслами толкают, а они нас вёслами к заставе прут с трёх лодок и ржут в упор, хоть из РПГ по ним сади!
- Я те дам, РПГ. Партбилет на стол положишь! Никакой стрельбы в воздух, а тем более, на поражение из боевого оружия! И всему личному составу под роспись довести! Кто ослушается - трибунал за нарушение инструкции по охране госграницы! Десять лет строгача! Ты всё понял, капитан? Или тебе звёздочки на погонах жмут? - начальника комендатуры можно понять, его начальник отряда в дугу гнёт. А того округ любит так, что хоть в ОЗК на ковёр приезжай и по телефону с оперативным ответственным беседуй. А у меня тут высокие материи не проходят.
- Товарищ капитан, разрешите доложить? - наряд стоит на мостках мокрый, злой и побитый. На руках синяки, царапины. Схлестнулись-таки с китаёзами вёслами. Да куда там, их десять, а моих четверо. Вытолкали молодых пацанов чуть не к самой заставе, что на берегу. Насмеялись. И пригрозили ещё. Слёзы от бессилия на глазах сержанта - старшего наряда. Позор джунглям. И я как мудак должен им повторять о запрещении.
- Тащ капитан? Они нас матом по-русски посылают, а мы смотрим? Они нас вёслами на собственной территории за фарватер выжали, а нам и сделать-то ничего невозможно, почему? Лодку едва не перевернули совсем. А там сами знаете течение такое, что не каждый спортсмен выплывет. Уж лучше вообще не охранять, чем так позориться, - вывод сержанта не окрыляет, а бесит. А что сделать, это же не суша.

Вон, соседи, в КСАПО понаделали групп повышенной боевой готовности. Собрали туда самбистов, дзюдоистов, боксёров и каратистов со всего округа и в прикаспий выпускают с нунчаками, палками, дубинками, когда белая рыба с чёрной икрой на нерест идёт. Эта банда так выдавливает иранцев на свою территорию, что местные дантисты с сопредельной стороны скоро героями Ирана станут. Так там суша. А у нас вода. Тубийоку в прыжке не пробьёшь сразу по всем, кто на лодках сети ставит, на удушающий приём не взять на воде толком, хуком не дотянешься к соседней лодке, если перед тобой весло выставлено. Одного, может, и кинешь через себя, а остальные как?
- Завтра сам пойду, - сказал капитан. Лучше б не ходил.
- Слишь капитана! Ехай назада! На берега! Не мешай риба ловить! Да! -
- Софсем уходи! А то утоненишь! Вода холодний! - ржали ирисы, толкая лодку и брызгая вёслами по воде. Страшен в гневе советский офицер, если он мокрый, униженный и обвешан родными матюками от зелёной фуражки, залитой водой, до самых кончиков хромачей, что теперь сушить надо. И жуть от капитана подчинённые чують смертную. Потому, как молчит начальник. Не орёт, не упрекает, не ищет недостатков, а тихо и яростно идёт в канцелярию пограничной заставы.
- Старшину ко мне! - коротко бросает он дежурному вместе с брызгами и каплями воды, что разлетаются по линолеуму пола взлётки при каждом шаге.

- Пиндец китайцам, щас патроны раздаст, - пытается предугадать связист события на боевом расчёте.

- Петрович тащи-ка мне из склада АТВ боеприпасы в оружейку, - неожиданно спокойным тоном говорит старшине замоченный в Амуре офицер.
- Василий Тимофеевич, я это щас принесу, только скажи, что задумал? Списанными боеприпасами по рисам стрелять? - истёртые боеприпасы в оружейке меняют каждые три месяца. Сменённые патроны, как правило, расстреливают на стрельбище, ныкают по заначкам и делают сувениры на дембель.
- Не, Петрович. Будем приказ командования исполнять. Зачистим фарватер на участке заставы от хозбытовых узкоголовых, - начальник заставы переодевался «на ходу» разговора в подменное полевое обмундирование. В ХБ он стал больше похож на того русского солдата из Великой Отечественной войны, которого прижали к Москве. И сзади заградотряд. В голове приказ номер 227 «Про ни шагу назад!» А в душе обида за состояние дел в Отчизне и желание, если не отомстить, то дать понять наглым китаёзам, что чревато, блин, недооценивать врага, как говаривал их Конфуций. Забыли, суки, кого китайские императоры себе в личные телохранители набирали и почему. Славян набирали, большущие деньжищи платили по те временам и дорожили ими как своей репутацией. Напомнить пора, у кого тут высшее образование на реке есть, а у кого его полное отсутствие присутствия.
- А патроны? - не верит старый прапорщик капитану.
- Заменить согласно плану, - рубит с металлом в голосе начальник заставы.
- Есть заменить, - и старшина уходит.

За дверью канцелярии кипит повседневная жизнь. Надо расчёт сил и средств на следующие сутки составить. И начальник заставы ставит себя в пограничный наряд по обеспечению проверки государственной границы СССР, проходящей по фарватеру реки Амур с семи утра до одинадцати - старшим. С групповым оружием - с пулемётом. Одевает свои рабочие солдатские сапоги, чистит до блеска и в таком виде выходит на боевой расчёт. Пограничный народ на боевом тревожно безмолвствует.
Растёт напряжение на заставе. Ясно всем, задумал что-то начальник заставы. Не зря же он в песочек переоделся. Он в нём только занятия по рукопашке проводит, на стрельбище ходит, да на комплексной полосе пограничника показуху делает.
- Вопросы есть? - заканчивает боевой расчёт начальник заставы. Вопрос есть. Он огромен и интригует всех. Но задать его никто не решается. - Напоминаю, что с девяти до четырнадцати над территорией будет пролетать вертолёт командующего для проверки состояния дел на участке нашей ответственности. И, старшина, чтоб никакая зараза в трусах по дорожкам не ходила. Часовой чтоб стоял аки влитой на вышке и немедленно докладывал об изменениях. Каптёр и дежурный после боевого расчёта в канцелярию. А сейчас - командирам отделений провести дополнительный боевой расчёт, распределить обязанности, доложить старшине и на ужин.

- Товарищ капитан, разрешите войти? - кивок, - Тащщ капитан, дежурный по заставе ефрейтор Дёмин по вашему приказанию прибыл.
- Дёмин, СПШ в кобуре принеси и запиши на меня в книге выдачи оружия, - дежурному некогда удивляться, ему наряд на службу готовить надо. Он быстро уходит. Каптёр провожает ефрейтора поднятыми бровями. Задача каптёру ещё более любопытна.
- Лисичкин, у нас картошка ещё осталась на овощном складе? - вопрос прост, но к чему клонит шеф, непонятно.
- Так точно, до завоза хватит, - всё-таки неуверенно отвечает каптёр.
- Тогда принеси мне штук десять клубней покрупнее. Даже тащи двадцать, только помой хорошенько прежде. Понял? - челюсть отвисает у каптёра, но он быстро соображает, что, наверное, домой хочет лично начальник заставы жене принести несколько килограммов отборной крупной картошечки. Видно, соскучился по хмырю жареной с лучком на сале картохи начальник и его родные. Так это запросто и со всей душой. Каптёр улетает за картошкой, а на стол начальнику заставы ложится коричневая кирзовая кобура СПШ с патронами в мягких петлях патронташа под клапаном, принесённая дежурным.
- Де тут у тебя расписаться? Ага, - начальник чиркает шариковой ручкой в журнале выдачи и приёма оружия, - всё, свободен. Ночью старшина ответственный, все приказы через него, - напоминает на всякий случай дежурному НЗ.
- Есть, - дверь за дежурным закрывается. Больше никто не может помешать капитану творить своё дело на благо защиты рубежей нашей Родины. В двенадцать ночи довольный капитан с ремешком кобуры СПШ через плечо выходит из канцелярии. Дежурный провожает до крыльца и передаёт начальника под бдительное око часового.
- Так, дежурный, я там у коровника выстрелю пару раз из СПШ, так чтоб без лишнего паникёрства, ясно? И часового со связистом предупреди, понял?
- Есть, тащщ капитан.
Старшина смотрит удаляющемуся в сторону коровника командиру с интересом.
Через некоторое время за чёрной громадой хозбытовых построек пару раз негромко хлопает СПШ. В отличие от обычного выстрела ракета в небо не летит.

На следующий день утро встречает заставу летним холодком, обильной росой и дополнительными телефонными нервотрепками, напоминаниями и угрозами.
- Приказываю выступить на охрану границы Союза Советских Социалистических Республик..., - слышится из комнаты приказа.
- Вопросов нет, приказ ясен. Есть выступить на охрану границы СССР с задачей: «Не допустить безнаказанного нарушения государственной границы союза...»,- ну как обычно. С шефом оно как-то надежнее идти против кучи китаёз посредине бурной речки. И пулемёт - он одним своим видом успокаивает.

Навстречу южанке за фарватером на нашей стороне выстраивается целая банда из пятнадцати лодок с рисами, выбирающими из сети ночной улов. Шесть лодок собираются в стаю и хотят блокировать пограничников, пока их сотоварищи выбирают богатую добычу из мокрых ячеек.
- Сто насальника, не просох после вчера, исё хоцеся? - хохот рыбаков и их рожи никак не действуют на капитана. Лодки сходятся.
- Вы находитесь на территории СССР, требую немедленно покинуть наши воды и переплыть на свою часть реки! В случае сопротивления или невыполнения буду вынужден принять все меры к выдворению вас с нашей территории, - в ответ злобные лица.
- Капитана, плыви отсюда, пока цел, стрелять вам запрещено, а у меня рыбаки так и хотят вас искупать в Амуре-реке, - намекает прыщавый заводила на то, что перевернуть лодку китайцам ничего не стоит. Численный перевес почти впятеро и по людям и по лодкам.
- В случае сопротивления буду вынужден применить оружие, - невозмутимым тоном продолжает НЗ.
Китайцы угрожающе приближаются, в руках у них не только вёсла, но и багры со стальными крючьями на конце. Зацепят, качнут один раз лодку, полетят погранцы на один борт, добавят пару дырок в дюралевую обшивку и, если не перевернёмся, то воду будем до самой заставы черпать, а не нарушителей выдавливать. Вот и первый багор дотянулся до лодки. Солдаты пытаются отбиться вёслами, но китайцы на первой лодке приближаются быстро, и пока двое отбиваются от весел, третий цепляю дюраль багром.
- Тащ капитан, разрешите в воздух? - пулемётчик хватается за свою машинку на дне лодки.
- Отставить,- в руке у начальника появляется давешнее СПШ и нацеливается прямо в лоб самому ближнему китаёзе между наглых и узких глазок.
- Не бойся, - кричит самый главный, успокаивая, - он стрелять не будет, бей его багром по пистолету, они ничего потом не докажут, - науськивает из-за спин самый основной нападающий. СПШ деловито вспыхивает и грохочет коротким всплеском выстрела. Из двадцатишестимиллиметрового ствола вырывается сноп пламени и ракетная составляющая сигнальной ракеты. Десять метров, шесть метров, восемь метров для СПШ не дистанция.
«Пинздейц, - убил шеф рисоглазового, нас спас, а сам подставился»,- подумал пулемётчик, - "Ну, птля, щаа я вас размажу за начальника!"
Рулевой пограничник дернулся от выстрела, но против течения держал лодку ровно: «Молодец, шеф! Что ж теперь будет?»
Третий погранец потянулся за автоматом, предупреждая китаёзов движением, что если сунутся, то стрелять и он умеет, а шефа сбросить в воду не даст: «Отольются вам, падлы, наши мокрые портянки. Зато лезть не будете»
Четвёртый пограничник заворожено наблюдал последствия выстрела. Выпущенная почти в упор картофельная пуля в виде двадцатишестимиллиметрового цилиндра, сшибла китаёзу с ног, влупив строго между глаз. От удара браконьер и нарушитель моментально потерял сознание и рухнул как подкошенный ударом громадной кувалды. Этим дело не завершилось. Картоха отрекошетила от крепкого лба и пышно разлетелась в стороны, имитируя разброс мозгов из головы поверженного. Шеф спокойно разломил сигнальный пистолет пополам. Выкинул использованную гильзу. Вытащил из кобуры новый, сунул в ствол, соединил половинки пистолета и спокойно бабахнул в голову следующего нарушителя с багром. Эффект был ошеломляющим.
- Убили! - завопили на лодке, подвергшейся картофельной зачистке. С остальных плавсредств наблюдали зловещую со стороны картину. Офицер поднял огромный пистолет, выстрелил в голову собрата-рыбака-браконьера в упор, голова разлетелась на мелкие мозговые куски, и части ума плюхнулись в мутную амурскую воду. Затем русский пограничник перезарядил пистолет, и второй китаец свалился без головы внутрь лодки и почил там в бозе невидимый и неподвижный за непроницаемым бортом браконьерской посудины. Крик поднялся невозможный.
В ответ на вопли шеф приказал:
- Лодку на буксир, этих всех повязать, и поехали к следующей, - взятые на абордаж китайцы не посмели даже сопротивляться, как это было ранее. Агрессивный манёвр южанки и два выстрела из СПШ добавили в караван начальника заставы ещё одну лодку и пять нарушителей. Следующий рывок южанки не оставил равнодушными всех китайцев на нашей территории. Иностранные рыболовные суда рванулись в разные стороны от сумасшедшего офицера и его безбашенного оружия.
- Рулевой, давай к заставе.
- Берег, я Река-один! Приготовиться к приёму нарушителей пограничного режима. Ещё три раза съездил начальник заставы на фарватер. К одиннадцати часам дня на самом рыболовном месте Амура была тишь, благодать, и полный порядок.
- Ты как это умудрился сделать, капитан? - пытал своего подчинённого начальник комендатуры.
- Как приказывали, - зловредно отвечал наш шеф коменданту.
- Вот как надо охранять рубежи нашей Родины, - показал вниз на девственную чистоту вод Амура замкомандующего. - Узнать, чей участок, и представить к награждению и внеочередному званию на подведении итогов, - коротко скомандовал он, не глядя. Порученец умудрялся услышать и записывать распоряжения в болтанке и грохоте летящего над рекой вертолёта.

А сетку мы на следующий день сами начали проверять. В наряде-то всегда СПШ есть у одного из пограничников. А поди разбери, что там в стволе? Картошка или настоящий боевой осветительный заряд. А коменданту пришлось рыбки из китайской сетки отвалить, да и с соседями опытом поделиться хотелось, но начальник запретил. Как в воду глядел. Пришлось в следующем году новый способ придумать, как хозбытовиков «выдавливать», а то эти китайцы совсем обнаглели.
Мы ж у них рис не сеем в поднебесной для себя.
Оценка: 1.7826 Историю рассказал(а) тов. Hornet : 05-05-2012 01:42:02
Обсудить (65)
18-07-2013 20:33:29, третий
http://gunm.ru/news/desantnyj_kater_na_vozdushnoj_podushke_1...
Версия для печати

Армия

Ветеран
ШНУРОК
В принципе, лейтенант Мухин оказался неплохим мужиком. Очень быстро с него слетела этакая спесь новоиспечённого офицера, два месяца назад окончившего военное училище и сразу же попавшего в Афганистан. Ладно, обо всём по порядку.
Девять солдат под командованием старшего сержанта Борисыча уже второй месяц парились на точке, задыхаясь в полубетонном пекле блока, ожидая ночной прохлады. С этого блока контролировалась дорога, впитывающая в себя тайные и явные тропы, где-то далеко стекающие со скалистых седловин Гиндукуша. По этим тропам спускались небольшие караваны из Пакистана и сворачивали обходным путём мимо, поскольку только совсем глупый и ленивый не знал или игнорировал присутствие в этом месте заставы шурави. Недалёкий кишлачок не был таким уж узловым селеньицем, где могло разместиться хотя бы с десяток прибывших караванщиков или, тьфу-тьфу, душманов. Чего там, полтора десятка глинобитных домишек-конур, объединённых невысоким каменным дувалом. С блока хорошо просматривался весь кишлачок, со средневековым, жалким бытом горстки, богом забытых, людей. Так что странствующий люд и в лучшие-то времена не смог бы получить здесь достаточное количество продуктов, обновить свой износившийся гардероб, отдохнуть, наконец, в прохладе. Растительность скудная, с чахлыми кривыми деревцами, правда, по правую руку от кишлака бурлила сумасшедшим потоком узкая речушка. Вот рядышком с ней, когда-то, была настоящая «зелёнка»: осока и камыш густой стеной росли вдоль берега, давая местным жителям и материал для стройки, и сочный корм малочисленной живности. Теперь «зелёнки» не стало. Полтора года назад на блок-пост напали отчаянные люди из банды Хасмет-бая, пытаясь прорваться на дорогу и уйти дальше, соединившись где-то под Кандагаром с Хаджи Латифом. Пройти им не удалось, огнём из ДШК, автоматов и выстрелами из подствольников шурави сбросили горстку духов в реку, а потом сожгли к чёртовой матери всю «зелёнку». Полыхнуло, рассказывали, будь здоров! Дело шло к зиме, тростник уже высох достаточно, чтобы его можно было резать для утепления кровли или стенок загонов для животных. Так что зима выдалась очень тяжёлой для местного населения, да и для шурави тоже - ведь какой-никакой, а всё же жар в печурках-очагах камыш поддерживал, с дровами-то - напряжёнка, да ещё какая! Соревнуясь с местными, солдаты вылавливали в реке и собирали по её берегам плавник, который хоть и горел не хотя, но тепла давал неизмеримо больше, чем камыш.
Весной селяне взмолились, не выжигайте, мол, растения, не дайте сгинуть! В то время на блоке командовал капитан Кулаков, прилетевший на недельку вместе со сменой солдат. Решение было найдено к удовольствию обоих сторон. Кулаков дал добро на рост «зелёнки», но... если тростник не вырежут после того, как он достигнет одного метра, растительность постигнет та же участь! Шурави больше не будут охотиться за камышом, поскольку пост будут снабжать топливом меняющиеся смены. Старейшина Салим, от радости, чуть ли не руки целовал капитану.
Теперь каждое утро солдаты наблюдали, как люди шли к реке, срезали тростник и камыш, волокли вязанки домой и приступали к работе. Кто мелко рубил сочные стволики тростника, засыпая в кормушки для пары овец полученный корм. Кто аккуратно раскладывал вдоль дувала камышины для просушки, имея в виду ремонтно-восстановительные работы. Кто сплетал подобие корзин, а кто умудрялся даже небольшой плетень сгондобить. Этим плетнём делали загородки, где содержали малочисленных кур.
Наблюдать за кишлачной жизнью было тягостно и скучно, так же, впрочем, как и за дорогой, которая, казалось, быстро и даже весело скатывалась с гор. Тут, на небольшом равнинном плато, дорога скисала и тянулась бесконечно, серея выжженной пылью, равнодушно вздымающейся и так же нехотя опускающейся на место, после того, как по ней кто-то проходил.
Борисыч остался за командира, поскольку прибывший на место несения службы старший лейтенант Борисов улетел тем же «бортом» МИ-8, на котором прилетела смена. Ещё в полёте старлей понял, что у него - гепатит, глянув в зеркальце, оценил желтизну белков и языка, доложил в полк по рации и получил приказ возвращаться, временно назначив командиром старшего сержанта Борисыча.
Как и всё в жизни, ничего не бывает более постоянного, чем временное, вот и скоро как полтора месяца прошло после смены, а начальствия нового всё нет. К слову сказать, Борисыч совершенно не тяготился новыми обязанностями, возложенными на него. На этом блоке уже дважды приходилось бывать, так что - местность знакомая, народа нового в кишлаке не наблюдалось, с продуктами - порядок, личный состав блокпоста занят. Чтобы избежать пофигизма при исполнении боевой задачи, с первого же дня Борисыч поставил задачу укрепить кое-где обвалившиеся стены и обложить те места, где наружу выглядывал бетон, камнем. В итоге все бойцы были заняты. Двое постоянно вели наблюдение за вверенным участком, двое отдыхали после смены: сначала уходили внутрь помещения, пытаясь уснуть, но, промучившись в духоте, выползали на свет божий и принимались помогать строителям. Сначала народ повозмущался распоряжениями Борисыча, но служба есть служба и под руководством Федюни стали собирать в округе камни, подыскивая наиболее плоские или же близкие по конфигурации к кубу, чтобы хоть не обтёсывать при подгонке. Потом разохотились, стали таскать все подряд, сбивали лишнее и прилаживали к вновь возводимой стене, скрепляя их между собой либо глиной, которой на реке было с избытком, либо, в узловых местах, цементом из оставшихся когда-то давным-давно, ещё при постройке блока, двух пятидесятикилограммовых мешков. Цемент в мешках по углам подмок, да так, что образовалась корка. Приходилось сначала разбивать, как орех, цементную скорлупу, высыпать из неё сухой порошок, а потом долбить, крошить и измельчать до первозданного состояния монолитные куски.
Теперь уже Борисычу приходилось отгонять заступавших в караул бойцов от созидательного труда. Солдаты, нехотя, оставляли зодчество, обмывались тёплой водой, брали вёдра, шли на реку и, возвратившись назад, заступали на пост: один у ДШК, вмурованного в гребень стены поста, другой - на противоположенной стороне, скучал с РПК.
Как только закончили строительство, Борисыч вызвал на пост старейшину Салима. Посредством переводчика, туркмена Дурдыева, долго договаривался со стариком о том, что изрядный кусок «зелёнки» шурави нарежут для своих нужд, поскольку требовалось сменить навесы над блоком, где была тень. Старый навес пришёл в негодность, с него постоянно сыпалась труха за шиворот и в котелки с пищей, а солнце лезло сквозь огромные дыры, превращая отдых в мучение. Ну, в самом деле, не лезть же в помещение, где духота, кажется, не исчезнет и с наступлением зимы. Салим кочевряжился, пытаясь с наивной хитростью выжать из ситуации как можно больше пользы для себя. В такие минуты каждый, облачённый хоть какой-то властью, забывает, что за его спиной есть люди, на благо которых, собственно говоря, его и облекли той самой властью. Борисыч прекрасно понимал детские уловки старейшины. За разрешение на получение камыша, старику выдали две банки тушёнки, банку сгущёнки и два килограмма муки. Однако, это не всё. Каждый из жителей кишлака, кто принесёт две большие вязанки камыша, получит по килограмму перловой крупы, коей скопилось за несколько месяцев на блоке в большом количестве. Редко, кто из солдат, при наличии других круп, захотел бы отведать «дробь шестнадцать». Салим же, попытался и тут схитрить, пообещав, что сам принесёт необходимое количество камыша. Но Борисыч был неумолим, сказал, мол, если до захода солнца Салим принесёт столько, сколько удовлетворит потребность шурави, вопросов нет, получит все двадцать килограмм крупы. Сколько это будет, Салим не понимал, пока Федюня не приволок полмешка перловки и не показал ему. При этом Борисыч выложил под ногами сорок камешков, означающих количество вязанок, которые обменяются на крупу. Старейшина поцокал языком и ушёл в кишлак.
Очень скоро к блок-посту потянулся народ. Федюня с Дурдыевым вышли их встречать из укрепления. Каждую вязанку Федюня оценивал сам. Если афганец хитрил, приносил недостаточную, Дурдыев медленным, тягучим языком объяснял претензии Федюни, и селянин неохотно кивнув, забирал тощую связку и убегал к реке.
Таким образом, был решён вопрос с затенением на территории поста. Утром, по приказу Борисычу, дневальным приходилось делать по три рейса к реке. Первые четыре ведра шли на кухню для готовки и мытья посуды, вторые - для личной гигиены каждого бойца, а остальные... А вот остальной водой обливался камышовый навес, и теперь под ним было так уютно и прохладно, что и уходить не хотелось никуда: здесь и обедали, и оружие чистили, и курили, и спали, и... в общем, вся жизнь сосредоточилась здесь.
Местные жители крайне редко появлялись у поста шурави, зная, что вокруг блока есть минное поле. Где и как установлены мины, не знал никто, включая и вновь прибывающие смены, поскольку карта была давным-давно утрачена, сгинула в штабных джунглях, а проверять на себе никто не торопился. Достаточно было того, что подходы с двух сторон были и прикрывались на ночь минами-сигналками.
Постоянным гостем был только щенок. Непутёвый кобелёк приходил с разных сторон, ни разу не нарвавшись на мину. Борисыч даже забеспокоился, а есть ли тут мины вообще? Его сомнения развеял взрыв, когда одна из местных собак, запуганная, с вечно прижатым к брюху хвостом, голодная, неизвестно, чем и как питающаяся и что делающая в кишлаке, ринулась к блок-посту, привлечённая запахом солдатской кухни. Сначала, по старой солдатской традиции щенку присвоили кличку Дембель, но, решив, что у аборигенов дембеля не может быть по определению, переименовали Шариком. Федюня посмеялся и сказал, что щенок на шарик никак не похож, уж больно худ, посему кличка Шнурок ему больше подойдёт. Так и закрепилось имечко.
Шнурку от роду было месяца полтора. Невнятной масти, какой-то рябой, с пятнами серого, чёрного, белого цвета, щенок обладал жизнерадостным характером, не обижался за случайно отдавленные лапы и хвост, весело бросался в возню с солдатами, поскуливал просительно, когда шурави трапезничали, и благодарно тявкал, получив желаемое. Потом исчезал до следующего утра.
Так вот... Лейтенант Мухин оказался неплохим мужиком. «Вертушка» прилетела ближе к вечеру, когда ярость солнца поуменьшилась. Из тучи пыли, поднятой винтами, словно бог-громовержец выскочил офицер и направился к блоку. Навстречу ему помчался Федюня, дабы указать безопасный путь, миновать минное поле. Солдат приблизился, удивлённо скользнул взглядом на погоны офицера, мазнул взглядом по гладко выбритому, не обожжённому горным солнцем лицу и прокричал, перекрывая свист лопастей:
- Товарищ лейтенант, я вас проведу на пост.
Лейтенант недовольно скривился и пошёл за солдатом, сторонясь бегущих к МИ-8 бойцов. Пока солдаты перетаскивали на блок продукты, табачное довольствие, почту, Борисыч докладывал о состоянии дел новому командиру, не понимая, чем недоволен лейтенант.
«Вертушка» поднялась в воздух, надсадно тарахтя двигателями, и умчалась в посвежевшее небо, унося солдатские письма.
- Сержант, почему солдаты не приветствуют офицера так, как положено по уставу? - хмурясь, склочным голосом поинтересовался Мухин, закуривая цивильную родопину.
- Дык, это... - лихорадочно соображал Борисыч, понимая, что лейтёха из молодых, необстрелянных, необмятых войной, в новенькой песчанке, с недавно ещё совершенно белой полоской подворотничка. - Товарищ лейтенант, не принято здесь честь отдавать! - И заторопился, предотвращая взрыв офицерского негодования. - Вам что, не говорили, что духи в первую очередь охотятся за офицерами?
Лейтенант всхлипнул затяжкой, поёжился, совсем по-детски округлив глаза:
- Как охотятся?!
- Да просто. Сейчас кто-то из местных шепнёт кое-кому, что, мол, так и так, на блоке появился офицер. Очень скоро об этом будут знать в горах. Снайпера у них отличные. Выберут мишень живо. Вот и... Вы бы и звёздочки сняли с погон, товарищ лейтенант, - кивнул на плечи офицера Борисыч, - наши-то знают Ваше звание, а тем, - махнул рукой в сторону кишлака, - Знать это совсем не обязательно.
Мухин растерянно докурил сигарету, решительно снял куртку и снял лейтенантские звёздочки с погон, сунул их во внутренний карман, натянул куртку на себя, сел на ящик от гранат, протянул пачку «Родопи» сержанту и приготовился слушать дальше. Теперь Борисыч неторопливо рассказал о житье-бытье поста, представил каждого солдата, поведал о сосуществовании с кишлачком.
Лейтенат ничего не стал менять в распорядке поста, только распорядился, чтобы водоносов сопровождал один свободный боец с автоматом наготове, прикрывающий во время забора воды остальных. Вызвано это было тем, что по некоторым данным, косвенным и принесённым разведкой, весьма и весьма возможна активизация духов именно на этом направлении. Впрочем, и Борисыч, и Федюня, и другие солдаты об этом догадывались сами. Ни для кого не секрет, что ближе к зиме духи стремятся спуститься с гор, неуютных и ледяных, чтобы отогреться, отъестся и подлечиться в долинных кишлаках, или попытаться пробиться для соединения с крупным формированием того же Хаджи Латифа. А весной опять уйти в горы, предав высокие идеи борьбы за ислам, нападать на слабые караваны, уводить из слабо защищённых кишлачков женщин и овец, да и вообще, наживаться так, как заблагорассудиться, вступая в стычки не только с шурави, но и с соплеменниками из таких же мелких банд.
В целях маскировки Мухин решил присутствовать при встрече с Салимом, никак не выказывая того, что он - офицер. Дело чуть было не испортил Дурдыев, сказав при переводе, что «командор» требует в срочном порядке убрать остатки камыша с берега реки. Дурдыев хотел даже ткнуть пальцем в Мухина, но Борисыч, исправляя положение, слегка ткнул, незаметно для старейшины, толмача в спину, и Дурдыев перенёс поднятую руку, указывая на Борисыча через плечо.
Салим, как всегда, начал ныть, показывая руками, какие короткие ещё камышины, пытаясь выжать из ситуации максимум пользы для себя, нет-нет, но, не забывая зыркать в сторону нового лица, ранее ни разу им, Салимом, не видимого. Борисыч отметал все доводы старика и давал два дня на удаление камыша, потом указал на лейтенанта:
- Вот, видишь, у нас новый солдат? Он привёз с собой на шайтан арбе, - намекая на недавний прилёт вертолёта, - большой огонь. Огнемёт называется. Если завтра до вечера камыш не успеете убрать, всё сожжём!
Салим похлюпал носом, выклянчил-таки пачку «Памира» и ушёл, что-то недовольно бормоча.
Лейтенант остался доволен результатами переговоров. Приказал усилить караул. Теперь даже днём на постах дежурили по двое. Ночью Мухин и Борисыч по очереди проверяли караулы.
Каждое утро Шнурок появлялся на блоке, завтракал с солдатами, дремал в тенёчке, возился с отдыхающими, очень быстро подружился с лейтенантом и всякий раз пытался быть рядом с ним, хоть прикоснуться, если уж не потереться о ногу Мухина.
В указанный срок местные убрали камыш, теперь ничто не мешало осматривать противоположный берег. На следующий день Салим пришёл к посту.
Борисыч с Дурдыевым слушали старейшину, Мухин спрятался от глаз афганца, ушёл к пулемёту, чтобы не привлекать к себе внимание старика.
Салим опять завёл свою волынку, что зима скоро, камыш не вырос как надо, всё плохо, еды мало, дров нет. В общем, он пришёл предложить обмен. Готовые плетёные камышовые циновки они хотят обменять на керосин или продукты. В принципе, циновки не помешают, рассудил Борисыч. Действительно, зимой можно и стены блока утеплить, и подстелить под себя.
- Ладно, несите, - разрешил Борисыч. - Дам канистру керосина и мешок муки!
Салим быстро собрался и ушёл, сказав, что сейчас и начнут обмен. Что-то тревожило Борисыча, кололо иголкой, будоражило.
Мухин одобрил решение сержанта, надо укреплять дружеские отношения с местным населением. Почти в сумерках появились афганцы, каждый волок по две связки циновок. Борисыч рассматривал их в бинокль, наливаясь отчётливым чувством беспокойства. Сунул бинокль Федюне:
- Ну-ка, посмотри. Что не так?
Федюня старательно всматривался в чумазые чалмастые рожи, знобко впитывая в себя тревогу друга:
- Не пойму, Борисыч. Но что-то не так! Зови-ка лейтенанта!
Мухин тоже долго разглядывал приближающиеся фигуры, пытаясь понять, где, в чём скрыта опасность. Затем скомандовал, чтобы Федюня, Дурдыев и ещё двое бойцов пошли встречать меняльщиков.
Как только вышли солдаты из блок-поста, двинулись на встречу афганцев, Борисыч заорал:
- Назад! Назад, мля!
Тут же приблизившиеся духи сбросили с плеч циновки, обнажая автоматы, и ударили по шурави. Федюня с Дурдыевым успели заскочить внутрь поста, повезло. Двое других бойцов рухнули замертво в пыль. Наряд у ДШК тоже был срезан. В полный рост стояли, отличная мишень для автоматчиков на фоне восходящей за спинами луны. Одновременно с нападавшими из кишлака с другой стороны блока снайпер аккуратно, выстрелом в переносицу, убрал бойца с РПК, вторым выстрелом ранив напарника пулемётчика. Тот крутнулся на месте и упал, ударился головой о каменистый пол блока, выгнулся всем телом, ковырнул каблуками ботинок тонкий слой пыли и затих, заливая вокруг себя чёрной кровью, страшной заблестевшей широко разливающимся потоком в свете огромной луны, поднявшейся над изломанными контурами гор.
Духи смело мчались к желанной цели. Вот он - блок-пост! Вот они - продукты и боеприпасы!
Мухин кинулся к ДШК и, почти не целясь, резанул очередью по душманам. Борисыч уже стягивал со стены уцелевший РПК, спешил к лейтенанту. Дурдыев плюхнулся возле амбразуры, передёргивая лишний раз затвором, только патрончик неиспользованный, обиженно скакнул в сторону, повёл стволом автомата, выискивая в разом наступившей темноте, залёгших духов. Федюня под прикрытием пулемётного огня дважды выползал с блока, затаскивал трупы убитых солдат, и ещё раз вернулся за автоматом, соскользнувшим с плеча.
Лейтенант чутко прислушивался к происходящему за стенами поста. Вначале духи били из автоматов, на что Мухин моментально реагировал короткими грохочущими очередями крупнокалиберного пулемёта. Потом стихло. Душманы стали отползать назад, к кишлаку, но лейтенант стрелял на любой звук, очевидно нанося урон противнику. В конце концов, духи собрались с силами, просто вскочили и понеслись прочь.
В тишине все собрались внизу. Борисыч доложил командиру, что в живых остались только четверо. Мухин распорядился занять круговую оборону и связаться с полком. Федюня кинулся к рации, перекрывая треск эфира, сообщил о бое. Помощь обещали не ранее утра, поскольку в темноте не только «вертушке» затруднительно искать место для посадки, да и беспомощную мишень легче всего сбить, но и на броне по ночной горной дороге проблематично добраться до блокпоста.
Убитых солдат стащили ближе к стене и прикрыли упавшим камышовым навесом. Не успели вернуться к своим местам, как из кишлака раздались миномётные выстрелы.
- Мляаааааааа... - заорал Борисыч, - всем вниз!
Духи били прицельно. Да и то сказать, времени досконально изучить блок-пост было предостаточно, хоть у того же Салима. Первым же выстрелом покалечило ДШК, грозу всей округи, тяжёлое оружие, при стрельбе пугающее даже своим яростным рычанием, не говоря о гибельной силище пуль, вылетающих из хищного раструба. Мощный и тяжёлый пулемёт накренился одноногим пиратом на покалеченной треноге, пополз вниз, со скрежетом цепляясь изуродованным дулом за стену блокпоста, и мёртво упал в пыль, звякнув оторванной крышкой затвора. Всё! Дальнобойного оружия нет. Борисыч огрызнулся длинной очередью РПК. Мухин толкнул его в бок кулаком:
- Прекратить! Экономь патроны. Ни хрена ты им не сделаешь сейчас. Если в атаку пойдут, тогда - да...
Но духи не торопились переходить к активным действиям. Куда торопиться? Понимали, гады, что поддержки шурави ждать неоткуда. Вся ночь впереди. Поэтому методично стреляли из миномёта, обрушивая стены блокпоста внутрь, загоняя защитников крепости внутрь помещения.
От досады Федюня и Борисыч, стискивали зубы, пригибаясь от каждого выстрела. Дурдыев стоял на коленях, отмахивая поклоны и шепча что-то неслышное в разрывах мин. Лейтенант бездумно смотрел на рацию, думая, сообщать или нет, что дело - табак! Потом передумал, решив, что всяко успеет сообщить кто-то из оставшихся в живых, как тут обстоят дела.
Как только миномётный обстрел затих, Борисыч сунулся к выходу из помещения, глянул на развалины стен, выматерился и юркнул обратно.
- Хана, товарищ лейтенант, только тут можно обороняться! - и тоскливо осмотрел глухие стены убежища с одним единственным проёмом двери.
Федюня зло схватил РПК, выскочил наружу и залёг за россыпью камней, бывших совсем недавно стеной блокпоста. От кишлака слышался автоматный стрёкот. Духи попытались атаковать, но опять отошли, спугнутые пулемётной стрельбой.
Так было всю ночь. Сначала артобстрел из миномёта. Затем передышка и атака. Короткая стрельба из пулемёта. Духи откатываются назад и вновь артобстрел. Знали, ой, хорошо знали духи, что соваться с тыла или с флангов занятие бесперспективное и опасное, как не прикидывай. Вот и стремились заполучить возможность ворваться на блокпост сквозь узкую дорожку, совсем недавно обезвреженную от мин защитниками укрепления. Недаром всё же Салим столько раз ходил туда обратно, разведчик хренов!
Из РПК стреляли по очереди. Когда Мухин готовился к броску внутрь помещения, неподалёку от него упала мина, щедро осыпав лейтенанта осколками. Благо, он был в бронежилете и каске, да и осколки вначале впились в остатки стен и кучи камней, но всё же нашпиговали ноги офицера, вырвали клоками мясо, кое-где обнажив тело до кости. Мухин вполз в комнатку и потерял сознание. Борисыч с Федюней вкололи лейтенанту шприц-тюбик промедола и перевязали бинтами ноги прямо поверху брюк.
Теперь духи решили не брать приступом пост, просто нанести ему как можно больше урона и тогда завладеть блоком. Мины падали одна за другой, теперь уже падая на крышу укрепления, обрушивая потолок и стены. Наконец, крыша рухнула вниз, прикрыв собой в дальнем от входа углу всех четырёх шурави. Наступила полная тишина.
Лейтенант стонал, не приходя в себя. Федюня и Борисыч пытались выбраться из крысиной норы, в которую превратился блок-пост, торопились, срывали ногти и кожу с рук, пытались прокопать сквозь камни выход и занять оборону. Дурдыев молчал. Борисыч окликнул его:
- Толмач, ты живой?
Дурдыев слабо прошептал, что жив и опять замолчал, просто прислонился к стене спиной и тупо смотрел перед собой.
Попытки Федюни и Борисыча освободиться из плена ни к чему не привели, слишком толстый слой осыпавшихся стен придавил крышу, к счастью не упавшую плашмя внутрь комнаты, а рухнувшей наискосок, образовавшую щель между собой и стеной.
По победным крикам из кишлака, Борисыч понял, что это - конец. Полный и бесповоротный трандец. Но всё же, надежда брезжила - скоро утро. Надо продержаться как-то, пока не подойдёт помощь. Шикнул на всех, приказал вести себя тихо. Ни звука чтобы не было! Всё равно, отбиться не смогут, так хоть так, может, продержатся.
Духи были уже близко. Сначала слышался общий гул голосов, потом, вместе со скрипом придавленных подошвами камней стали проявляться отдельные голоса. А потом...потом застонал лейтенант. В тиши щели его голос, казалось, проткнул барабанные перепонки солдат. Дурдыев ужом скользнул к Мухину. Федюня углядел в проникшем сквозь беспорядочную груду камней лучике света метнувшееся к лейтенанту тело переводчика и перехватил руку туркмена с длинным тонким кинжалом, направленным на горло офицера.
- Он нас всех сдаст, - шипел, плюя слюной, Дурдыев, - надо его кончить. Кто узнает? - бесновался, придавленный Федюней, насмерть испуганный солдат.
Федюня вывернул кинжал из ослабевшей кисти, сдавил горло Дурдыева пальцами левой руки, прижался губами к его уху:
- Заткнись, падаль! Я тебя самого сейчас кончу! Молчи...
Борисыч вытянул из аптечки ещё один шприц с промедолом, вколол лейтенанту, зажав его рот ладонью. Лейтенант слабо откинулся головой на колено Борисыча и затих.
Духи ходили по бывшему блок-посту, ковырялись в развалинах, стаскивали обувь и одежду с трупов, стреляли в кучи камней, разочарованно галдя, понимая, что поживиться особо нечем.
Федюня замер, прильнув лицом к щели. Прямо перед глазами увидел носки сапог духа. Потом перед ним появились колени, а следом в щель между камнями протиснулся ствол автомата. Федюня еле успел отпрянуть назад, бесшумно повалиться на пол, как пули со страшным грохотом зажужжали, застучали по стене. Благо, щель не дала возможности поводить стволом в разные стороны, посему все уцелели. Отойдя немного от страха, Федюня прислушался:
- Борисыч, а ведь нам - крышка!
- Чего это? - прошептал Борисыч, удерживая весом своего тела всё ещё обомлевшего Дурдыева.
- Слышишь? Кто-то сквозь камни продирается, - так же тихо шептал Федюня.
Дурдыев испуганно всхрапнул.
Действительно, с другого конца завала слышалась возня и шум отбрасываемых камней. Замерли, почти не дыша. Вскоре Федюня облегчённо выдохнул:
- Шнурок, мля...
Точно. Из образовавшегося отверстия выскочил щенок, победно встряхивая ушастой башкой, отряхиваясь от пыли, кинулся к Мухину, потёрся о ботинки лейтенанта, подскочил и лизнул его в нос.
- Тихо. Тихо! - забормотал Борисыч, вытаскивая из кармана сухарь, сунул щенку.
Тот благодарно засопел, принялся грызть угощение.
Федюня вновь прильнул к щели, из которой их недавно обстреляли. Явственно слышался голос Салима, грустный, разочарованный.
- Вот, сука старая, - ярился Федюня, - нажиться захотел, урод!
Духи покрутились ещё немного по развалинам, захватили с собой оружие и всё, что представляло хоть малейшую ценность, и отправились вон, понимая, что вот-вот нагрянут шурави.
Лейтенант в обморочном сне дёрнул ногой, придавив Шнурка, тот взвизгнул, собираясь затявкать обиженно, но Федюня, опережая щенячий протест, навалился на него, сжал челюсти Шнурка ладонью и чиркнул глубоким порезом лезвием кинжала по горлу собаки. Шнурок крупно дрогнул всем телом, засучил лапками и затих, мягко втягивая бока.
Через полтора часа на кишлак обрушился огонь спарки вертолётов. По уходящей в горы цепочке духов ударили авиационные пушки, сбрасывая недавних победителей с тропы, ломая и коверкая их тела. Кто знает, может быть, и удалось кому-то из них уйти. Во взметнувшейся ввысь пыли трудно было разобрать что-либо. Через час от подножия гор подскочила броня. Полвзвода высадились у развалин блокпоста, остальные ринулись на зачистку кишлака.
Освобождённые из завала сидели у стены. Мухин лежал головой на коленях Борисыча, пытаясь понять, что произошло, сквозь туман боли и уколов. Борисыч же, раненый срикошетившей пулей сквозь щель завала, морщась, потирал задетое плечо, уже в бинтах, промокших кровью. Дурдыев сидел в стороне на коленях и тихонечко подвывал. А Федюня всё гладил и гладил ладонью в запёкшейся крови тело худого щенка, и редкие слёзы пролагали тонкие чистые полоски на его замурзанных щеках.
Оценка: 1.7764 Историю рассказал(а) тов. kont : 25-05-2012 16:32:19
Обсудить (6)
28-05-2012 15:01:42, lancer
... Я когда читал всё время в башке сидело занозой... Вот эт...
Версия для печати

Армия

Ветеран
Малыш и Карлсон
Жуткая задница накрыла всех в конце девяностых. Правительство подгадало и с размером, и необъятной глубиной. Началась канитель с работой, деньгами. Чтобы хоть как-то перебиваться, пришлось встать на учет в центре занятости.
Летом 1999 года я стоял в очереди к инспектору. А центры занятости в то время были кошмарными. Обшарпанные помещения со столами, за которыми сидят исполкомовского вида тетки, совмещающие прием граждан с частыми перекурами и чаем с булочками. Столы завалены бумажками и хлебными крошками. Маленькое помещение насквозь пропитано людским распаренным мясом и приправлено конгломератом пота с духами "Москва" и дешевого дезодоранта.
Вот я и стоял второй час в такой очереди, истекающий потом, без надежды на работу или хотя бы быть принятым сегодня инспектором. Стоял внутри кокона, с витающими над столами мухами и равнодушием. От всего этого ушел в себя, отрешился от окружения и не сразу заметил, как народ сосредоточился взглядами на одном из столиков, где тетка статей Фрекен Бок распекала молчаливо сидящего ссутулившегося парня.
Почему внимание обратил? Наверное, оттого, что такие взгляды кидают только на инвалидов и изуродованных людей. Когда чувствуют, что смотреть неприлично, но не смотреть по природе человеческой невозможно. Уродство и инвалидность привлекают внимание обывателя. Смотрят, хотя и делают вид, что заняты своими делами, однако, бросают взгляд исподлобья, быстро ощупывают любопытками колючими и отводят глаза.
Посмотреть было на что: лица у парня не было вообще - синевато-красный кусок, бесформенный, в белых трещинах шрамов. Пустая глазница, криво сросшаяся и шрамы. Шрамы на месте уха, из под кепки - бейсболки спускающиеся по шее вниз, под воротник старенькой, но отутюженной и аккуратно зашитой рубашки.
Тетка нависала над парнем грудью. Тыкала толстыми сосисочными пальцами в какие-то бумаги и, гневно раззявя пещеру большого, влажного красногубого рта, орала. Впрочем, делала она это так искусно, что не было слышно, о чем речь. Только вот эта стать ее гвардейская, раздражённые кисти с золотыми перстнями и краснота по всей распаренной морде выдавали, что она на что-то гневалась.
Сценка была еще та. Покалеченный парень, казалось, виновато втянул голову в плечи под тяжестью этой невыносимой исполкомовской мощи.
И тут я как прозрел. Это был Денис, Дэн, из того - прошлого.
Таким же жарким днем зажали духи колонну крепко и быстренько решили перемолотить её. Да хрен им во всю глотку! Ребята из роты, что колонну сопровождали, оказались зубастыми. На просто так не повелись и врезали в ответ не слабо. А потом и мы вывалились из двух ущелий, обойдя душар сверху и с флангов. Честно говоря, и душки попались упорные. Короче, мало нам всем не показалось. Но все же мы пробились. Правда, от колонны мало что осталось.
А Дэна я тогда знал. Их ППД (*пункт постоянной дислокации) у нас же и был. Запомнил я его, потому что земляки мы, из одного города. А еще запомнил его позу и повадки характерные. Он часто сидел в ожидании выхода на РД, ссутулившись, засунув большие как лопаты ладони меж колен, неподвижно сидел, размышлял о чем-то своем, полностью отрешившись от окружающего мира, до тех пор, пока не звучала команда:
- По машинам!
Это был точно он, все такой же поджарый, ссутуленный на проваленном, казенном стуле, в своей любимой позе, засунув лопаты-ладони между крепко сжатых колен. Тетку он не слушал. Он умел отвернуться от мира и реальности и долгое время не воспринимать его, вслушиваясь в положение скрытой тугой пружины внутри себя.
В таких людях, как Ден, всегда что-то привлекает. Внешнее спокойствие и внутренняя сила, сидящая сжатой пружиной и стальным стержнем вместо позвоночника.
Он мог всю ночь молча просидеть около палатки в расположении и, выходя по нужде, ты натыкался в темноте на него, сидящего в излюбленной ссутуленной позе, зажавшего руки коленями и уставившегося глазищами во вселенную.
Однако мы никогда не были дружны. Так, привет - привет.
В тот августовский день на фоне горящего и плавящегося мира я видел его два раза. В первый, когда увидел у распахнутого люка сгоревшей БМП обугленную долговязую фигуру, а во второй, когда наш фельдшер - коновал учуял в обгорелом, изуродованном теле зацепившуюся за что-то ниточку жизни и, обколов обеспамятевшее тело промедолом, мы потащили его на брезенте к вертолету.
- Не выживет, - сказал коновал, прикуривая у бойца в своей окровавленной горсти папиросный столбик.
Мы положили на палатку останки - обугленный остов стальной пружины и такой же потускневший от огня стальной стержень позвоночника.
Проводив вертушку и уходя вниз, я вскоре забыл про него.
Сейчас же, вспомнив темную фигуру у ног Вселенной, я понял - это он, живой.
Ден все так же, не слушая тетку, встал и побрел к выходу, проталкиваясь сквозь отворачивающих от него лица людей. Я послал в душе к чёрту этот центр вместе с очередью и рванул за ним. Зачем, даже не знаю. Чувство вины?
Догнал его на улице, схватил за руку, почувствовав под тонкой рубашкой жгуты стянутой ожогом кожи, и выдохнул:
- Здоров, Ден!
Он повернулся ко мне, и я отшатнулся... Был вынужден, не мог не отшатнуться. Лицо Дениса напоминало театральную маску, ту, где одна половина плачет, а другая - смеется.
Так же было и с его лицом. Половина, перерезанная страшными шрамами, со спекшимися губами и заросшей пустой глазницей, другая - с абсолютно нормальной кожей, носом, ртом, живым глазом и бровью. Правая сторона - безжизненная, нечеловеческая. Левая - живое человеческое лицо, с карим глазом, уставилась на меня.
Он меня тоже вспомнил. Я машинально протянул правую руку:
- Привет, Ден!
Он так же машинально подал правую руку. Я посмотрел на нее. На страшно обожжённой кисти не было двух пальцев, мизинца и безымянного. Ден перехватил мой взгляд, секунду подумал и протянул левую ладонь.
Я предложил посидеть в рюмочной рядом, загаженной, кишмя кишевшей "элементом" и "гегемоном", но носящей гордое английское название "Бристоль".
В рюмочной на остатки денег купил паленой "Столичной". Сидели за обшарпанным, нечистым пластиковым столом и молчали. Разговор не клеился.
Мы не были однополчанами, мы не были сослуживцами, нас роднило место тогдашнего пребывания на войне. Я ничего не знал о нём ни до, ни после боя. Впрочем, "после" нашло отпечаток на его лице, и вопросов, и подтверждений тоже не требовало. Так мы и сидели. Вливали молча мерзкую тёплую водку и глазели сквозь замызганное стекло кафешки на людской водоворот.
Видно, что-то было в нас такое, что в переполненном кафе никто не посмел беспокоить.
Наконец, уже в сумерках, Ден встал.
- Ладно, пойду я, спасибо! - и протянул левую ладонь.
Я крепко ее пожал:
- Ден, дай телефон на всякий случай?
- Зачем? - спросил он. - Жалеть будешь?
- Да нет, я же тоже там из-за работы стоял. Но у меня иногда бывает временный приработок. Глядишь, место двоим найдется...
Ден сел обратно. Уставился в меня мертвым и живым отверстиями пустых глаз.
- Зачем тебе это?! - отчеканил он. - Жалость? Помочь хочешь или чувство вины испытываешь? Так меня не надо жалеть, помогать и испытывать чувство вины! Вы все, испытывая чувство вины, берете на работу, а потом моя рожа вам в укор...
- Ден, послушай!
- Слушай ты меня сюда! - не двигая мертвой половинкой рта, продолжил он. - Я ни в чем не нуждаюсь. Вы мне не нужны. Никто.
Стальная пружина привычно подбросила его со стула. Резко повернувшись, он размашисто зашагал к выходу.
Найти его было нетрудно. Через два дня я, разворошив местный госпиталь, знал его адрес, еще через день - выловил на загаженной лестнице девятиэтажки его мать тетю Любу, слушал ее по- матерински страшный рассказ о Деновой жизни:
- Дадут работу - счастье. Уйдет молча, я ему постираю, поглажу. Вечером придет - ничего не говорит, а утром стану его поднимать - он мне: "Никуда не пойду, мать!" И лежит на застеленной кровати, в потолок смотрит. Потом снова соберется и идет работу искать. Вот так и живем, я старею, у него ни девушки, ни работы...
Я брел домой по вечерним улицам, попадая в световые пятна фонарей и темноту между ними. Ден не шел из головы.
Вечером, с неохотой ковыряя в тарелке поставленного передо мной супа, я все думал о нем.
Неожиданно зазвонил телефон. Жена сняла трубку:
- Это тебя, милый.
Звонил Кот.
Вернее, звали его не так. Звали его звучно - Василий Николаевич. С началом перестройки, будучи главным инженером небольшого заводика, умудрился прибрать к рукам территорию с цехами и заводоуправлением и стал перебиваться с хлебушка на икорку, временами черную, временами красную, в зависимости от удачи и запивая горькую жизнь коньячком
По мере жизни в перестроечной стране, набрался кроме денег, еще немного блатного, "братковского", сленга, ездил на "Чероки" с парой амбалов, и вел жизнь, как емко определил один из наших бардов (* Тимур Шаов):
- Вот сосед прикинулся банкиром,
Пьет "Клико", к валютным ездит дамам,
Правда, Сартра путает с сортиром,
А Ван Гога путает с Ван Даммом.
Но, имея в руках большую территорию, с достаточно высокими зданиями, с подачи моего друга периодически подкидывал высотную работу. То трубу на котельной покрасить, то крышу в цеху починить, то рамы-стекла в том же цехе заменить.
Вот и сейчас раздался гундосый голосок с ростовской блатцой:
- Привет, брателла! Слышь, я тут своей лярве, типа, прикупил хату в пригороде, ну, чиста ремонт ей замандячил и окошки ей поменял. Мудачье окна поставило, а отливы на окнах и чисто пену убрать ссуться - квартирка на тринадцатом этаже четырнадцатиэтажки. Я, брателла, тебя вспомнил, слышь, без понтов я к тебе - не обижу. Уважь, а?
С деньгами у меня тогда было совсем швах. А при хорошей работе можно в ту пору снять с него прилично, на месяц хватило бы.
Из дальнейшего разговора я выяснил, что, вообще-то, он прикупил своей любовнице, по совместительству главной бухгалтерше не квартирку, а целый этаж. Поэтому работы будет много. И денег тоже.
Повеселев, я сразу вспомнил о Дене. В принципе, работа не сложная, парень бывший ВДВшник, почему бы не взять в партнеры?
На следующий день, получив щедрый аванс, съездил в магазинчик, торгующий всяким альпинистским барахлишком и прикупил пару веревок, страховочные системы, каски, десяток карабинов и пару жумаров (спусковых устройств с зажимами для фиксации и подъема вверх по веревке). Свалив все это в джип Кота, оставил доставку снаряги на совести котовых амбалов, сам поехал уговаривать Дэна.
Открыв на звонок дверь, тетя Люба обрадовалась. Доверительно прошептала:
- Дома. Лежит, - показала на дверь комнаты Дэна.
Дэн валялся на аккуратно, по-армейски застеленной кровати. Даже уголки на одеяле отбиты, отметил я. Он, упершись взглядом в потолок, даже не повернул головы, когда я подвинул стул и сел рядом.
Мы помолчали.
Наконец, я решился:
- Дэн, есть работа.
Он ничего не ответил.
- Нужно заштукатурить откосы на новых окнах и установить водоотливы. Работа высотная, платят хорошо, этаж - двенадцатый. Мне нужен партнер, потому что окон много. Что скажешь?
Он повернул ко мне живую половину лица. Было страшно видеть, как он цедит подвижной половинкой рта:
- Слышишь? Я тебе говорил, что ни в ком не нуждаюсь. Я тебе это говорил?
- Ден, - попробовал я говорить спокойно, с интересом видя разворачивающуюся в человеке стальную пружину, выпрямляющую его позвоночник, - всем нам нужна работа, чтобы жить.
Пружина развернулась, и я полетел в пропасть, поблескивая ореолом звездочек в контуженой голове. Очнулся среди развалин старенького телевизора и телевизионной тумбочки.
В запертую дверь колотила испуганная тетя Люба:
- Дениска! Сынок! Открой, что ты делаешь?
Денис от двери, заметив мои попытки встать, кошачьим движением пошел на встречу.
Мне стало страшно от этой мертво-живой маски, от этих неторопливых, но плавных движений.
Второй удар я почти не пропустил, дернув скулой, принял его вскользь, и отправил ответ снизу справа в живую часть его лица.
Его единственный глаз утратил состояние пустоты, в нем появилось удивление, второй мой удар пересек дыхание, а удар коленом в лицо опрокинул его на затрещавшую кровать.
Он лежал на кровати, выделяясь своим лицом на белизне подушки, которую я ему подсунул под голову. Лицо утратило свои черты. Мертвая сторона так и осталась маской, но уже не страшной, напоминавшей неаккуратно сделанную игрушку, живая часть, утратив жестокость, приобрела детские черты.
Из целой ноздри, через щеку протянулась тонкая струйка крови. Ручеек стекал на шею и образовывал темно-красное пятно на белизне старенькой наволочки.
Я достал платок и начал аккуратно вытирать кровь. Он зашевелился, простонал, оттолкнул мою руку и, забрав платок, стал вытирать кровь сам. Потом поднял голову. В глазу не было пустоты. Было удивление и обида.
Я пресек тишину:
- Ден, ты будешь работать?
Он приоткрыл рот и пальцами покачал шатающиеся зубы:
- Я тебя не ...
- Послушай, Ден, - я по возможности пытался говорить спокойно, - у тебя есть мать. Ты думаешь, ей легко? Или ты думаешь, что ты на этом шарике один такой несчастный?
Он внимательно вгляделся мне в лицо:
- Чего ты хочешь?
- Я хочу, чтобы ты помог мне с работой. Будут деньги. Чего в этом плохого?
- Я не хочу, чтобы меня жалели!
- Кто тебя будет жалеть? - мне стало не хватать терпения. - У тебя будет двенадцать часов в сутки, висения в системе, на высоте тридцать метров рядом со мной. Твоя рожа меня не интересует, меня интересуют две вещи: деньги после долгого безденежья, не подвести своего давнего заказчика. Выполним работу, я отдам тебе твои деньги, и вали на все четыре стороны.
Денис встал, подошел к двери и открыл замок.
Тетя Люба вихрем влетела в комнату и всплеснула руками, глядя на разрушения:
Денис! Ну, зачем, зачем!!!
Потом увидела его разбитое лицо и посмотрела на меня.
Я под ее взглядом стал в смущении массировать здоровенную шишку на голове.
- Вот, смотри, наставлял я Дена на крыше. Вот тут, через карабин, мы вешаем веревку. Одну! Страховочной не будет, здесь я цепляю тебя на жумар, а остальное ты знаешь.
- Простой планки спусковой найти не мог, - пробурчал Ден.
- Какая планка! Тебе висеть надо и перемещаться по веревке. Руки должны быть свободны. Вот тут я тебе повесил инструмент и гермопасту. Вот тут нож, вот тут кулек, для сбора срезанной монтажной пены.
А мочиться куда? - пошутил он.
- А в карман, Ден. Ветровка у тебя непромокаемая, пойдет как по водостоку.
- Ну, ладно, ладно, - забурчал он, перелезая через парапет, - я пошел.
- Давай! Я - следом.
Ден сильно оттолкнулся от стены ногами и полетел, шурша спусковым по веревке вниз.
Я наклонился к лежащей у ног снаряге.
- Мама! - из-за парапета раздался громкий мальчишеский крик, - Карлсон прилетел!
Я перегнулся через ограждение.
Под балконной крышей торчал светлый стриженный мальчишеский затылок, напротив, на веревке висел Дэн.
Я вздохнул, перелез через козырёк и полетел вниз.
- Дядя Карлсон, а где твой Малыш? - услышал я подлетая.
- Здесь, здесь ваш Малыш! - сказал я, фиксируя спусковое на веревке и устраиваясь рядом с Деном.
С балкона на нас смотрела пара искрящихся голубых глаз.
- Дядя! - улыбаясь от ушей до ушей, сказал мальчишка, - ты слишком большой для Малыша.
Я улыбнулся в ответ:
- Просто я вырос, парень! - и посмотрел на Дэна.
И не смог поверить своим глазам, Дэн улыбался.
- Дядя Карлсон, а почему у тебя тут так все поранено? Наверное, ты не смог достать варенья и упал?
- Так все и было, малыш! - улыбаясь, Дэн вытащил из кармана красное яблоко и протянул его мальчику.
Мальчишка вонзил белые острые зубы в мякоть. Жуя, вполне по-взрослому он рассудил:
- Дядя Карлсон, ты будь осторожнее! Мама говорит, что сейчас нет денег на варенье, и, наверное, поэтому, ты теперь летаешь на веревке?
Ден поворошил ежик волос, рассмеялся:
- Именно так!
- Мама! Мааама, - закричал мальчик в проем балконной двери, - ко мне Малыш с Карлсоном прилетели.
В этот момент я заметил, что мальчишка сидел в инвалидной коляске.
Денис помрачнел.
Мы с ним переглянулись, в этот момент на балкон вышла небольшого роста, милая женщина.
- Ты чего, Никита, раскричался? Карлсон бывает только в сказках, - и осеклась, увидев нас.
- Здравствуйте! - Хором поздоровались мы.
- Вот, мама! - мальчишка ликовал. - Вот, видишь, а ты говоришь - в сказках! Вот Карлсон и Малыш! Только Карлсон упал, потому что не смог найти варенья, и теперь летает на веревках. А Малыш - вырос!
У женщины весело вспыхнули глаза:
- Да, Никита, действительно, Карлсон, действительно, Малыш!
Мы смущенно оглядели свои одинаковые синие комбинезоны.
- Мама, у нас есть варенье? Давай, отдадим его дяде Карлсону? - мальчик умоляюще сложил руки и задрал глаза на мать.
- Давай лучше пригласим их к себе пообедать, - все еще смеясь, предложила женщина?
- Дядя Карлсон, вы прилетите к нам на обед?! - с глаз и лица мальчика не сходило умоляющее выражение.
Ден протянул искалеченную трехпалую руку и погладил мальчишку по голове:
- Конечно, придем, Малыш! А сейчас мы поработаем?
Мы разошлись маятником в разные стороны.
Денис срезал ножом потеки монтажной пены в межоконных пространствах и быстро герметизировал щели, не забывая иногда, отрываясь от работы, махать в ответ светлоголовому мальчишке, чья улыбающаяся рожица с забавными оттопыренными ушами торчала над балконом.
Через три часа мы спустились на землю.
Дрожащими руками Ден выщелкнул жумар из веревки и подлетел ко мне.
- А ну, сволочь, деньги давай быстро! - пробурчал он беззлобно.
Я улыбнулся:
- Ден, нафига тебе деньги? Еще неделю назад я уговаривал тебя...
- Сейчас получишь в торец, - пригрозил он, - давай мне деньги, не с пустыми руками ж идти?
- А! Ты на обед собрался? - я уже улыбался так, что лицу было больно.
- Чего ты, урод, скалишься? - прошипел он, вырывая сложенные валиком купюры у меня из рук.
- Эй, Ден, без экстремизма там, в магазине, нам еще месяц на эти деньги жить! - прокричал я вслед бегом удаляющейся нескладной фигуре.
- Сам знаю, не маленький! - крикнул он в ответ, не оборачиваясь.
Через час мы сидели в скромной однокомнатной квартире за старым столом и смотрели на перемазанного апельсинами и шоколадом Никиту.
Его мама сидела напротив нас, неторопливо хлебавших суп из старого фарфора глубоких тарелок.
- Мальчики, вам еще положить? - глубоким грудным голосом спросила она.
Мы замотали головами:
- Нет, спасибо, не надо!
Она вздохнула. Никита поднял на нее глаза:
- Мы давно так вкусно не ели, правда, мама?
Мать снова вздохнула.
Я встал и потянул Дена за рукав:
- Пойдем, нам работать надо.
Вечером Ден стал смущенно топтаться около сложенного снаряжения:
- Слушай, Татарин, ты это...
- Не тупой, - сдерживая улыбку, сказал я, - поеду домой один.
Ехал в электричке совсем уже ночью. Хотелось спать и одновременно смотреть на убегающую тёмную степь. В вагонном стекле стояло лицо Дена, не мертвое, не разделенное на две части, которые были до и после, слышался в ушах голос мальчика. А потом я заснул.
Работу мы сделали. Кот дал пачку денег, которую я тут же разделил пополам и сунул в руку Дэну.
- Все, Дэн, спасибо! - пожал я искалеченную кисть. - Ну, бывай, - и, забросив, за спину рюкзак, пошел по направлению к вокзалу.
Через год Кот позвонил снова. Раздобревший и отчего-то утративший часть блатного лексикона, он снова предложил работу, которую я, набрав команду, выполнили быстро и в срок.
В ту пору Кот уже окончательно перебрался к любовнице - бухгалтеру, и за деньгами мне пришлось ехать к нему.
Поднявшись на лифте на знакомый тринадцатый этаж, я вспомнил о Карлсоне и Малыше. В груди стало отчего-то горячо и грустно.
Кот отсчитал мне деньги и, выйдя из его квартиры, я столкнулся нос к носу на лестничной площадке, с поднимающимся по лестнице Деном. От неожиданности мы оба остолбенели.
Ден все был такой же. Поджарая фигура с скрытой внутри сталью. Только клок волос на необгоревшей части головы стал совсем седым. От удивления он чуть не уронил кулек с продуктами. Потом расцвел улыбкой, растягивая живую половину рта.
- Ты? Ты? - спросили мы синхронно и рассмеялись.
- Ну, как? - поинтересовался я.
- Нормально! - ответил он.
- Ну, давай, Ден! - я пожал трехпалую ладонь.
Он улыбнулся и пошел наверх.
Я смотрел ему в след. Было отчего-то снова тепло и грустно.
- Ден! - окликнул я его.
- Чего? - он остановился и посмотрел на меня через плечо.
Я нащупал в кармане несколько бумажек, вытащил и сунул ему в руку.
- Ты что? - нахмурил он уцелевшую бровь
- Это не тебе, скотина! - усмехнулся я. - Это - Малышу!
И, повернувшись через плечо, не став вызывать лифт, горохом посыпался вниз.
На седьмом этаже меня остановил крик:
- Татарин!
Я остановился и задрал голову в щель лестничных пролетов:
- Чего?
- Спасибо! - загудело в бочке многоэтажки.
Я промолчал. На тринадцатом этаже щелкнула дверь и знакомый, мальчишеский голосок звонко и с восторгом закричал:
- Мама! Папка с работы пришел!


Огромное спасибо за дружескую правку и редактирование Сереже Скрипалю и Анне.К.
Оценка: 1.7341 Историю рассказал(а) тов. Игорь Негорюй : 16-05-2012 10:20:47
Обсудить (26)
19-05-2012 21:57:10, Санёк73
КЗ...
Версия для печати
Читать лучшие истории: по среднему баллу или под Красным знаменем.
Тоже есть что рассказать? Добавить свою историю
    1 2 3 4 5 6 7 8  
Архив выпусков
Предыдущий месяцСентябрь 2017 
ПН ВТ СР ЧТ ПТ СБ ВС
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
252627282930 
       
Предыдущий выпуск Текущий выпуск 

Категории:
Армия
Флот
Авиация
Учебка
Остальные
Военная мудрость
Вероятный противник
Свободная тема
Щит Родины
Дежурная часть
 
Реклама:
Спецназ.орг - сообщество ветеранов спецназа России!
Интернет-магазин детских товаров «Малипуся»




 
2002 - 2017 © Bigler.ru Перепечатка материалов в СМИ разрешена с ссылкой на источник. Разработка, поддержка VGroup.ru
Кадет Биглер: cadet@bigler.ru   Вебмастер: webmaster@bigler.ru   
рольставни от компании производителя для офисов.
пластиковые окна недорого