Иван-дурак

«Всем тем, кто прошел стадию «молодого офицера»


Посмотришь на него, и жутко делается.
Детина ростом 195.
Длинные, жидковатые волосы уложены «а-ля фюрер». Злобные и пронизывающие глаза неопределенного, серовато-желтого цвета, посаженные очень близко к носу. А нос...
Гоголь плакал...
Он плакал бы, не будучи в состоянии описать этот хрящеватый, тонкий, как лезвие бритвы, скосоебленный на правую сторону (удар боксерской перчаткой) дыхательный аппарат, хищно ощупывающий перед собой пространство...

***

Отряд стоит в ожидании.
У нас сегодня знаменательный день.
Сегодня нам представляют нового командира. Полторы тысячи рыл напряженно смотрят на трибуну, на которой стоит заместитель начальника округа и этот...

- А-а-а-тряд! Под знамя!... Смирно!

Старый команч сегодня тоже волнуется. Он отдал нам 20 лет своей службы. С лейтенанта до полковника. И дрожит его голос. Он уходит ... И передает нас вот этому монстру...
Военный оркестр мерзко взвизгивает первой и второй трубой, ухает туба. И баритон с альтами, и прочей секундной херней на подпевках, старательно пытаются попасть в такт боя большого барабана...
Встречный марш...
А полторы тысячи рыл, сознательно и законно, нарушая приказ «смирно», ведут свои глаза и подбородки за куском красного шелка на древке... Древко несет молоденький старший лейтенант, его сопровождают два здоровенных сержанта с головами имбецилов (бля, не знаю как писать это слово -имбецил, имбецилл, или имбицил... :-) ) с шашками наголо...
На красном шелке золотым шитьем - «За нашу, Советскую Родину !»

Старшина военного оркестра вздымает руку вверх и резко опускает ее, сжимая кулак когда знаменная группа равняется с трибуной и останавливается, повернувшись к отряду лицом...
Оркестр глохнет...

А потом, как и везде...
Коленопреклонно целует знамя старый команч...
Целует его новый...
И командует нами теперь он... Новый...

- Офицеры пять шагов вперед, прапорщики четыре, сержанты три...шага-а-м...Марш!

- Начальник строевого отделения, майор, такой-то, жалоб и заявлений не имею...
- Начальник такой-то учебной заставы, капитан, такой-то, жалоб и заявлений не имею...
- Инструктор одинадцатой учебной заставы, старший сержант, такой-то, жалоб и заявлений не имею...

...Мы никогда не имеем жалоб. И заявлений мы тоже не имеем...

- Товарищи курсанты, сержанты, прапорщики и офицеры!...
(ого...что-то новенькое...по восходящей подполковник пошел...)
- ...я назначен командиром в ВАШ отряд. Если у вас есть вопросы ко мне, задавайте сразу, через 10 минут вопросы приниматься не будут...
(да кто тебе будет их задавать, засранец ты этакий...)
- Значит нет вопросов... Принимаю командование НАШИМ N-ским учебным пограничным отрядом!
- Первая, вторая, третья шеренги - кру-...Гом!... На свои места... шагом - ...Марш!

Опали напряженные погоны.
Со звездами.
Со звездочками.
С любовно пришмаленными утюгом и клеем ПВА металлизированными галунами...

***

Ах...Иван...Иван...

Мы определяем человека по его внешнему виду.
Определяем по выражению морды.
Мы начитались теорий Ламброзо и применяем эти теории к каждому человеку, у которого мало-мальски зверское выражение...

***

В этот же день читка приказов. Пятница.
Мы сидим и ждем его.
Ровно в 16.00:
- Товарищи офицеры!
- Товарищи офицеры...
- Товарищи офицеры! - НШ облегченно кидает нам разрешение сесть
Грохот стульев и мы садимся.
- Эй, ты, прапор, - тычок чудовищной длинны пальцем, - Встать! Фамилия? Должность?
- Начальник поста СПС прапорщик (такой-то)!...
- Виды пограничных нарядов?
- Мммм...
- Ясно. Товарищи офицеры и прапорщики, еще раз увижу демаскирующие носки гражданско-светло-серого цвета буду сношать. Присаживайтесь.
- Есть...

***

Он никогда не говорил «садитесь», «сесть»...

***
- Начальник штаба, я сегодня видел, как за мной по плацу вышагивала ворона. Что за херня? Почему ворона смеет вышагивать при «встречном марше» за командиром? Еще раз увижу, посажу на гауптвахту. Ворону, а не вас. Вы меня поняли?
- Так точно товарищ полковник...*
- Присаживайтесь.
- Есть!
( Хех... И Машке досталось...Правда хуй знает, может она и не Машка, может она мужик, уж очень любит строевые занятия и разводы...Может она мужска полу... Вороненка со сломанным крылом еще восемь лет назад нашли курсанты первой заставы и пригрели у себя. Машкой обозвали...Как старались отучить ее от строевых занятий - нифига не получается...Старый команч привык. А этот...Гляди ж ты... Строевик хренов... Ну не умеет ходить кремлевским шагом ворона...Не умеет! От того и шаг у нее такой...прыгающий...А крыло левое не может заводить назад до упора, потому как сломано оно у нее...Что ж ее, на губу за это?)

***
Что-то на удивление быстро читка приказов прошла... Господин подполковник явно не любит разглагольствовать, и читать кажется не любит... Ну и чудно...На какого хрена нам чтецы-ораторы...

***

Понедельник.
Общегарнизонный развод.
- По местам занятий! По подразделениям! Офицеры управления прямо, остальные напра -фффу! Дистанция десять метров! Равнение... На! -... право! Шагом!..Марш!
Вроде пронесло...
Из алюминево-разверзнутого хайла громкоговорителя:
- Офицеры и прапорщики по прохождении трибуны на месте!

Тьфу, бля... Сглазил...

***

- Начальник штаба!
- Я!
- Олег Васильевич, дорогой, ты когда был в подразделениях в последний раз?
- Э..Мммм...Согласно приказа по службе войск бываю один раз в месяц...
- Блядь!!! Какой раз в месяц??? Ты... ты сволочь, каждый день на всех тринадцати заставах должен побывать!!! Я, блядь, не погнушался в пятницу, в первый же день, сходить по подразделениям! Когда вы домой ушли товарищ подполковник!
Ты знаешь, что у тебя на каждой заставе у сержантов в тумбочках бабы??? Нет, бля? И так хорошо они там пристроились, что я ни одну из этих блядей не смог отодрать!... Да... Зато у меня сержанты поебались на славу! А вы, Олег Васильевич в это время дома чай пили!
НШ припадочно затряс головой и истерически взвизгнул:
- Товарищ полковник! Не смейте орать и оскорблять меня в присутствии подчиненных! Это уставом запрещено!!!
Крысиный, скособоченный и перебито-нервный нос с таким турбинным свистом начал втягивать воздух, что показалось, что начинающая опадать с дубов листва, завихряясь, устремится в него...
- Так... Ясно...Начальник тыла!
- Я!...
- Товарищ майор! Почему у вас сало?!
Отпотевающая от приморско-знойного, сентябрьского утра стодвадцатикилограммовая туша начальника тыла (кличка «Смалец»), мгновенно покрылась крупными каплями пота.
Когда-то я удивлялся этому банально-книжному выражению - «покрылся холодным потом». НТ действительно покрылся, ибо от него пошел пар.
- Не, бля! Я не понял, майор, я спрашиваю: почему у вас сало постоянно? Почему у вас мяса нет?!! Епть, я захожу в солдатскую столовую утром. На столах каша ячневая, а в поносно-коричневом жировом растворе сало кусищами! Я захожу в столовую в обед - в гороховом супе сало, тоже кусищами!!! Вечером, в пюре - САЛО!!! Да, бля, КАКИМИ кусищами??? Почему, я вас спрашиваю, товарищ майор??? Почему на полу сало? Почему я три раза чуть не ебнулся на вашем сале товарищ майор? Почему в моечном цеху не работает посудомоечная машина, и все ванны в вашем сале???
...Казалось, что начальника тыла сейчас хватит апоплексический удар - туша побагровела и начала медленно (но уверенно-синюшно) бледнеть...

- Правильно товарищ командир, правильно, я уже сколько раз говорил им, и начальнику штаба, и начальнику тыла о недостатках в работе!...

- Не понял... А вы почему не в строю, товарищ подполковник? Вы знаете, что строй святое место? Вы знаете, что вне строя и тем более в строю разговаривать строжайше запрещено? Почему нарушаете устав товарищ подполковник? Я у вас спрашиваю начальник политотдела?!!

( Гы-гы-гы.... Ну писец...)

- Эй ты, прапор, тебе весело очень?
- Никак нет, товарищ полковник...
- Есть...

Командир, оглядев напряженно-застывший двушереножный строй, слащаво продолжил:
- И так... Николай Петрович, теперь, когда вы встали в строй, я вправе спросить у вас, у моего заместителя, где знамя?
- ???
- Начальник политического отдела?? Я у вас спрашиваю, спрашиваю нормальным, русским языком, где знамя? Отвечайте мне, что ожидает подразделение, утратившее свое знамя? Вы в курсе товарищ подполковник, что это подразделение ожидает расформирование?
- Дык, тащ полковник на месте знамя...и часовой стоит...
- Я не про это знамя, - Иван остекленело, - Я про то, сраное, знамя, переходящее, которое вы, Николай Петрович, получили год назад, за успехи в политической подготовке! Про боевую я уже не говорю, ибо сегодня ночью, я, зайдя в клуб, обнаружил сладко спящим на бильярде старшего сержанта, который отрекомендовался мне инструктором по комсомольской работе, и который как Понтий Пилат был обвит плащом с красным подбоем, то бишь, вашим переходящим знаменем. Вероятно, замерз инструктор, - Иван неожиданно проявил знание запрещенной литературы .
- А вот скажите мне, милейший Николай Петрович, а давно были вы на гауптической вахте?
- Э-э-э, товарищ полковник, я не понимаю вас, я вообще там не был... Никогда не был...
- Ну, вот теперь и познакомитесь... Шагом марш на гауптвахту!
- Не имеете права... Я...офицер...Подполковник я... Даже домашним арестом...не положено...
- А я вас и не сажу товарищ подполковник. Шагом марш проводить политико-воспитательную работу с инструктором по комсомольской работе, которого я сегодня поса...э-э-э, задержал в пять часов утра до разбирательства!
Саркастическая и сатирически-платоническая морда Ивана излучала предел благожелательности.

НачПО явно-облегченно вздохнул, но стараясь не потерять лицо перед зеленоголовой оравой, которую он в течении стольких лет изматывал ПВР, тихонько, но достаточно четко проблеял:
- Я этого так не оставлю Иван Антонович...
- Это ваше право, только сначала выполните приказание, а потом можете писать рапорт по команде. Шагом марш. Начальник штаба и начальник тыла, назначить ответственных лиц за приведение в порядок уставного порядка в подразделениях и тылового обеспечения... Группы возглавите самолично. Начальник тыла, запомните солдат должен жрать мясо, а не сало!
- Есть!
- Есть!

Ну дела... Это какой-то военный нонсенс...
Даже по команде «разойдись» мы еще секунды три остолбенело стояли на своих местах и изумленно глядели на отходящую литую глыбу состоящую на сорок процентов из устава, на сорок процентов из непоколебимого командирского апломба, и двадцати процентов ядреного армейского мата...

***
А по плацу гулял сентябрь 1991 года и мы еще не все опомнились от августа...Кто-то сказал, что этот Гаргантюа, любящий мясо, долго не продержится, кто-то вступился за него, кто-то промолчал...

***

Ох как закрутил Иван...
Ох как закрутил...

Первым делом он добился перевода НШ, медлительного и мягкотелого подполковника.
На замену ему прислали пришедшего из Афгана подполковника Колесникова.
Ух, как они сработались... Это была воистину пара - Команч и НШ!
Во-вторых, он заставил на 30 килограмм похудеть Смальца.
Посредством укрепления подхоза курсанты стали лопать не сало, а нормальное мясо, даже диетическую курятину и утятину. Не постоянно конечно, но достаточно часто. Иван за бесценок купил в каком-то увядающем колхозе сичкарню (это фиговина такая: туда сено бросаешь, а оттуда выползает оно уже перемолотым). Не знаю почему, но, короче, эту сечку скотина легче усваивает и тучнеет быстрее.
Не знаю, какими способами, но ему удавалось выбивать в округе блочную китайскую говядину и австралийскую кенгурятину. И это в то время, когда вся страна сидела на крупе...
Слишком жирная новозеландская свинина, полученная на поставки, перерабатывалась на добротное, бочкового посола, соленое сало, приготовленное по рецепту самого Ивана-хохла. Уж он-то в этом деле знал толк. И теперь это сало с удовольствием лопали курсанты, прапора и офицеры на усилениях границы или учебных операциях, находясь вдали от отряда...

***

Иван никогда не жалел имитации и теперь, на «Поле чудес», так у нас называли тактическое поле, курсанты с сержантами бегали если и не с песнями, то появился интерес какой-то к войне.

На показных занятиях стреляло все, что только могло стрелять, взрывалось то, что могло взрываться, причем хорошо поставленное действо повергало в восторг не только сопливых курсантов, но и юных пионеров проходящих «службу» в нашем военно-спортивном лагере «Хасанец», многочисленные делегации и, даже народных артистов (в то время прибывающим на гастроли столичным гастролерам было в охотку съездить и показать парочку-другую спектаклей советским пограничникам )...
Особой популярностью пользовалось мероприятие под названием «гражданским - военную жизнь», когда курсантов на курсе молодого бойца неожиданно поднимали по тревоге ранним утром, когда еще только еле-еле «горел восток зарею новой» и бегом гнали на ПУЦ.
Далеко-далеко, через залив, призывно мерцал желтыми, ночными, огоньками светофоров Владивосток. Город уже начинал просыпаться, и над ярко освещенными улицами один за другим освещались дома и отражались слабым мерцанием в Амурском заливе...
И вдруг, в полумгле, высота «238», в простокурсантском обиходе называемая Олимпом, озарялась вспышками рвущихся ШИРАСов, огоньками стреляющих, наступающих групп пехоты, ракетами из СПШ, гнусным воем СХТ и скрежетом (по заржавленным рельсам) двух макетов танков...

Первыми рявкали два РПГ-7.
От их одновременного мыканья приседали в испуге нервные салабоны... Два ПКСа и «Утес» истерически бились в конвульсиях, выблевывая в Олимп трассеры и БЗТ, кроша в щепки мишени и с противным визгом разбивая стенки сложенные из булыжника...
«Пум-пум-пум»... «Пум-пум-пум»... «Пум-пум-пум»... АГС бил обстоятельно и вроде совершенно безобидно, но красноватые, с разлетающимися искрами разрывы на мишенном поле о безобидности уже не говорили... И все это перемежает лай АК-74 и РПК магазины которых, вопреки пограничному правилу забиты под самую завязку (а не на пять патронов меньше) трассирующими...
И уходят трассы...
Ах...Как их хорошо видно в этой рассветной полумгле, и становится действительно страшно, когда она видна...эта маленькая пулька... Ой какая маленькая...

Сноп искр и белых брызг.
Это кто-то из «шайтан-трубачей» попал в старенький списанный БТР, который командир выторговал у красноармейцев за тонну угля и который приказал установить метров за 400 от огневого рубежа.
А ну? Кто из вас будущих сержантов сумеет попасть на таком расстоянии в этот неподвижный бэтр?... Сразу же на него переключаются ПК, «Утес» и все стрелковое. Уходящие в небо оранжевыми ракетами, рикошетирующие трассеры, уже только безобидно-красиво разбрызгиваются от брони...

«Бой» длится всего минуты две.
Оба расчета РПГ задирают трубы в небо. Уши рвет нестерпимый вой и... Через несколько секунд высоко, в фиолетовой синеве, вспыхивают два бутона сработавших на самоликвидаторах выстрелов ПГ-7В...

Шоу конечно... Но это шоу не на экранах телевизоров. Это шоу своими глазами. Под это шоу не суйся...

***
Ивана шпыняли и ругали за перерасход боеприпасов, но он не обращал внимания и гундел, что мы тут-де не в бирюльки играем, а воевать учимся...

***
Черт его знает, что он был за человек.

На вид зверюга, да и поступки иногда не слишком ординарные.
Были у него и недоброжелатели и завистники, но в целом его уважали и, в какой-то степени, любили.

Плели про него, что после училища он, будучи начальником заставы, чуть ли не в одиночку задержал где-то в Армении трех турок, которые за каким-то хреном перлись через нашу систему и, будто бы ему за это был дан орден «Красной звезды», но потом представление отозвали, а он обиделся и набил морду начальнику штаба.
Говорили, что он был курсовым офицером в училище имени Моссовета, но повздорил с начальством и был сослан на Кушку.
Говорили, что в академии, по пьянке, поспорил с каким-то кубинцем-полковником, что на руках поборет его левой.... Кубинец был левшой и здоровеньким мужиком, а Иван хоть и здоровенький, но был правшой, на что дурак-кубинец и повелся. Иван умудрился сломать ему запястье и своей слабой левой, за что его чуть не выкинули из академии, мотивируя тем, что он нарушает принципы международной дружбы. Хорошо хоть полковник-кубинец (он был достойным мужиком) вступился за майора и сказал, что все было по правилам...
Мололи про какие-то дрязги с первой женой, но, судя по всему, первая его жена сукой была хорошей, ибо со своей второй женой, Мариной, он жил душа в душу...

Да блин... Про кого не мелют?

***

Эх... А сколько было заебов у Ивана?
А много было заебов!
Ну не может военный человек без заебов.
Ну не может и все тут!

***
Поднять отряд по тревоге? Это очень легко!
Достаточно для этого приехать из отпуска и обнаружить своего пса, оставленного на учебной заставе для кормежки, в виде ребристого велосипеда .
Бракованного пса Иван еще щенком взял из «сучей школы» (школы собаководов). Криволапый и слабый «брак» неожиданно сформировался в мощного кобеля-переростка, доброго и безобидного, ибо его никогда не обучали командам «фас» и «вперед»...
Перед отъездом в отпуск Иван самолично привез на 1-ю учебную (она находилась в двух километрах от отряда) залежи круп и консервов, полученных на паек и которые он, конечно же, не жрал. Ни он, ни жена с дочкой.
За полтора месяца Иванова отпуска личный состав сержантов первой учебной заставы добросовестно слопал всю тушенку и рыбные банки, накопленные Иваном в течении года...
Приехав за любимым чадом, Иван обнаружил в вольере похудевшую и облезлую овчарку, которая, грустно посмотрев на хозяина, вздохнула и, положив морду на лапы, закрыла тоскливые глаза...
Запоздало сработали пары выпитого в аэропорту пива (Иван был большим почитателем этого народного напитка) и коньяка принятого из семисотграммовой, плоской, штатовского производства, со срамно распустившей ноги кудрявой красавицей, фляжки, которую Ивану подарил на День Рождения начальник штаба, вывезший ее из Демократической Республики Афганистан...

Сирена завыла дурным, пронизывающим голосом, и мы, мужики и бабы побежали на плац, судорожно прижимая к своим грудям тревожные чемоданы в которых, конечно же, не было суточного рациона, который мы сожрали уже давно, под бутылку водки, и поганых приборов под названием «курвиметр»...
А пьяненький и взъерошенный Иван полчаса долдонил нам, что каждый боец на границе должен быть накормлен и напоен, и спать уложен, а ежели он не накормлен, то нахуй нам такой боец, и нахуй нам такие командиры обжирающие личный состав...

Или вот еще заеб.

В 1946 году плененные сыны богини Аматэрасу добросовестно строили дома и казармы для вновь создающегося воинского подразделения.
Очень добросовестно строили.
Дома и казармы стоят и поныне, а вот многие сыны священной земли Ниппон нашли свое последнее прибежище в ржавой земле, недалеко от ласкового прибоя залива Петра Великого Японского моря... Аккурат за автопарком...
Японцы не ставят на могилах крестов.
Достаточно маленького камешка. С одним, единственным, иероглифом...
И все будут знать, что здесь последнее прибежище человека, душа которого смотрит с небес на этот маленький камешек и маленьких людишек переживших его...

---

Сквозь камни прорастаешь ты,
травинкой легкой...
Я не приду к тебе, любимый...
Осень далеко...

---

На японское кладбище за 50 лет навалили несметное множество покрышек, ржаво-пружинно-выперших сидений, а сверху завалили оранжевым железом из автомобильных рам, сгнивших кузовов и кабин...

Смалец был вдругорядь оттрахан за осквернение кладбища, ибо Ивану в один прекрасный момент вздумалось поднять документы по аренде земельного участка...

***
Легенькие и сухенькие женщины с причудливыми, обтыканными деревянными спицами прическами, и туго перетянутые широченными, красными и черными шелковыми поясами на своих серебристо-платиновых кимоно кланяются нам... Мужики что-то шепчут, прикрыв глаза, и тоже кланяются...
Нет никаких оркестров.
Спасибо аната за неумело подправленные известью иероглифы на этих камешках извлеченных из-под железа... Да и ведь не все они и найдены, камешки эти...

А по бухте гулял злобный октябрьский ветер 1996 года... И ежились мы....

***
Иногда на читке приказов Иван вставал и загробным голосом возвещал:
- Товарищи офицеры... Сегодня на подсобном хозяйстве неожиданно и в героических муках скончалась свинья...
Далее приказным тоном:
- Приказываю вам и членам ваших семей прибыть завтра, в субботу на берег бухты. При себе иметь все, что положено для шашлыка. Форма одежды - любая.
Вытянувшиеся морды заступающих в наряд и ответственными офицеров и прапоров и расплывшаяся, довольно, Иванова рожа...
Иван сам и организовывал коллективные пьянки и сам же их и возглавлял.
Песни пел, причем совершенно немузыкально, но любил он попеть...
Поплясать любил...
Короче возглавлял пьянку самолично, будучи не в состоянии ее предотвратить.

***
В 97 году из-за ЧП в отряде его перевели на клерковскую должность в округ (обосрались три курсанта). Поносом (в простонародье старой и доброй дизентерией) у нас не должны страдать военнослужащие.
Как Вы понимаете, Ивана просто при удобном случае выкинули из командиров, как не способного обеспечить здоровье вверенного ему личного состава, уж больно он был пиздлявым и неудобным для генералов...
Следующие командиры имели трупы и ничего...служили...

А Иван, за 6 лет своего командования построил дом.
Он изнасиловал всех генералов - начальников тыла (их сменилось за это время человек пять). Он изнасиловал командующего округом, как Вы догадываетесь тоже генерала, только не майора, а целого полковника.
Он назло всем построил дом. С горячей водой, сортирами, и лоджиями...
Надо мной сейчас будут смеяться, наверное - подумаешь, дом построил... Но в то время, когда Ельцин разваливал страну и армию и нам не платили по нескольку месяцев денежное содержание, когда все рушилось, он строил дом...
И в засранном, Богом забытом учебном пограничном отряде никто не смеялся.
И сейчас не смеются над старым и добрым полковником со скосоебленным и тонким, как лезвие ножа носом, нервно вбирающим в себя «тяготы военнослужащих» и не только оных...

***

Мне довелось еще три года послужить с ним.

Он клерковал замом начальника по подготовке войск, а я неожиданно стал мамлеем и вкусил все прелести офицерской жизни...
Наши жены жили в отряде, а мы с Иваном, за 150 километров от них, бомжевали по кабинетам. И частенько мы напивались с ним из заветной афганской фляжки, на которой кудрявая красавица похабно разбрасала ноги...
Иван, со смешком, мне:
- Эй, ты, прапор... Ты помнишь?

Я помню Антоныч...
Я все помню...

P.S. А Машку, ворону, Иван все-таки посадил на губу. Они настолько сдружились, что Машка не только ходила за Иваном при «встречном», но он еще и пригрел ее у себя в кабинете, чем Машка и воспользовалась.
Скиздила у Ивана обручальное кольцо, которое он за каким-то хреном снял с пальца. Убежать далеко не успела. Была поймана и с позором отправлена на трое суток под арест...Дабы служба медом не казалась...

* Полковник - подполковник.
Любого начальника подполковника, тем более уважительно, подчиненные в армии зовут «полковником».
Подчеркивая неуважение, или сугубо официально могут назвать конечно и «подполковником».
У моряков еще проще. Они и сами про себя говорят: третьего ранга такой-то, первого ранга такой-то, абсолютно, при этом, не делая упор на капитана.

© A.B. Ostrognikoff (Colonell) 2004 stgs@rol.ru

Игорь Горбачевский,
Игорь Негорюй (http://www.proza.ru:8004/author.html?negorui)

Посвящение всем, кто дошел.
Памяти тех, кто не вернулся.

Как-то тебя пригласят в очередной раз в школу, где ты учился 10 лет. Рассказать подрастающему поколению о войне, о долге, о мужестве.
И ты, нацепив на цивильный пиджак военные награды, будешь рассказывать им о Афгане, о горах, о гибели разведгруппы «Ущелье-3»...
И встанет парнишка, и звонким голоском скажет тебе: «Мы так завидуем Вам! Вы совершили подвиг и мы тоже мечтаем о нем!».
И ты будешь сидеть, с замерзшей улыбкой обводя лица этих пацанов и девчонок, глядящих на тебя с восхищением в глазах; а мысли твои будут метаться, ища слова о том, что это неправильно: погибать и убивать, что в 19 лет хладнокровно жать на спусковой курок - это зло, но большее зло - не жать на него, иначе убьют и тебя и тех, кто тебе доверяет.
Ты ищешь слова. Но единственное слово, которое горит в твоем мозгу: С Т Р А Х.

Страх за свою жизнь - ведь она единственная и неповторимая. Вот автоматная очередь проходит в сантиметре от тебя, и ты знаешь - следующая очередь твоя. И душа сжимается в комок, и хочется спрятаться и скрыться, вжаться серым тельцем в камни, прижать ушки к спинке, переждать - ведь наши обязательно победят, погонят врага - и я смогу выбраться из норки, расправить гордо ушки: вот какие мы сильные!
Но и этот Страх может быть подавлен другим Страхом.
Когда нет уже жизни там где лежишь ты, не чувствуя ног, в воронке на краю дороги, а рядом - твой друг с дыркой в животе, а вокруг тебя только враги... И ты знаешь, что если ты останешься жить, то тебя будут убивать медленно, перебивая ноги и руки тупой мотыгой. Удар - и кровь в пыль, сворачиваясь калачиком. А после - страшная боль в паху и животе, песок сыплющийся в рану... Ужасная боль.
Чтобы не было этого, молясь, достаешь ребристое тело гранаты и ты фактически уже труп. Здесь на земле только вспышка, вспышка сознания. Как при покадровой съемке видишь: пригибаясь к тебе бегут они, а ты ждешь, вжавшись грудью в ребристое тело гранаты; уже чуть пошевелишься и вспышка, боль рвет тебе грудь. Страх, нет - ужас такой и пот не ручьями, а реками. Сердце в горле стучит, хрипишь, готов перевернуться. Глаза ужасом плещутся. Все это видишь уже со стороны, как будто ты - это не ты, а кто-то рядом. Душа уже не в теле. Видишь, как корчишься от боли и страха, а они бегут с перекошенными ненавистью бородатыми лицами. Нет, ЖИЗНИ уже нет: все ушло и кончилось, остался только ужас, выворачивающий тело наизнанку. И вот они уже подбегают к тебе, и ты в последний момент уже на грани этой не-жизни...
Они падают вокруг тебя, падают мертвыми. Твои друзья, успев, дарят тебе жизнь. Душа возвращается назад. Медленно, по капельке вливается обратно в избитое тело. Пересохшая глотка не может даже хрипеть. Горло и язык от резкого обезвоживания распухли - и слова не продавить. А ты все еще видишь его - единственный лик смерти. Ребристый лик проклятой гранаты, воткнувшейся в грудь. Начинает стучать в висках мысль, что сейчас поднимут и...
А уже потом ты начинаешь чувствовать, как жизнь проходит через тебя мощной, могучей волной. Если во время боя все было черно-белое, кроме корней у земляных разрывов, то теперь ты замечаешь зеленую горную долину, тепло солнечных лучей, вкус воды из арыка. ЭТО ЧУВСТВО ЖИЗНИ.

А есть - еще один Страх. Страх перед собственной трусостью: что если спрячешь тело в камнях, не убитый тобою дух убьет твоего друга, доверившего тебе защищать свою спину, спасшего тебя тогда, у дороги, когда распрощался ты с жизнью...
И эти два страха - за свою жизнь и за его - борются в тебе, твой мозг не выдерживает борьбы и у тебя «сносит тормоза» - ты бежишь навстречу дымным очередям, крутишься среди пуль и смертей.
Вот дух выпускает очередь в упор, прямо в тебя, но его страх перед тобой сильней - и он резко дергает спусковой курок на себя, и ствол уводит вправо, и ты чувствуешь горячий воздух пуль, прошедших мимо. Ты видишь, как удивленно-испуганно распахиваются его глаза - ты шайтан! Ты неуязвим для его пуль! И, смеясь, выпускаешь очередь прямо в его лицо.
Ты крутишься на камнях, неуязвимый для их очередей, расстреливая врага в упор, когда начинают рваться мины - кто-то решил, что отнять твою жизнь - важней, чем сохранить жизни своих. Ты крутишься и стреляешь, и смеешься, и все осколки и пули летят мимо тебя.
- Ссссссссссуууууууууу-ууууу-к-ииииииии!!!!!!!
Ты крутишься и стреляешь, стреляешь и крутишься, пока кто-то не нацеливает залп всех минометов только на тебя. А ты перещелкиваешь новый рожок, нажимаешь на спуск...

...И пьяный киномеханик, спутав и перекрутив, обрывает пленку твоей жизни...
...Яркая вспышка - и тишина...

Полгода лучшие реставраторы будут склеивать эту пленку по кускам, пытаясь как-то запустить сюжет...
И через полгода снова запустится пленка, и пойдет кусками кино, но будет оно немым и тёмным - тяжелейшая контузия выбьет возможность слышать, видеть и говорить. Все попытки сказать хоть слово будут заканчиваться одинаково - напряженные голосовые связки будут душить тебя, мешая вздохнуть, и ты мучительно можешь произнести только: «Ыыыы.... Ыыыыыыыыы!»
Как-то брат выведет тебя летом на травку, и ты будешь сидеть, подставляя слепое лицо солнечным лучам, радуясь траве под изломанным телом, солнечному теплу.
А ночью на тебя навалится совсем другой СТРАХ.

Страх, что навсегда твоя жизнь превратилась в жизнь растения. Ты дождешься, пока все уснут - ты уже умеешь чувствовать когда все спят; выйдешь в ванную - тебе не нужен свет! И, наощупь, вытащишь лезвие для безопасной бритвы.
СТРАХ. Страх остаться живым растением, обременяющим своим бесполезным существованием близких тебе людей.
И ты кромсаешь свою руку в желании располосовать вены, и не чувствуешь боли, а только ненависть - ненависть к себе. Ломается лезвие, и вдруг чьи-то руки хватают тебя сзади - это братишка, напрягая все силы, держит твое вырывающее тело и кричит, кричит, пока не выбегают разбуженные родители...
Уезжает «Скорая», остановившая кровь и перевязавшая руку. Вколовшая тебе, как истеричной дамочке, укол успокоительного. Мать держит тебя за руку, и ее горячие слезы - кап-кап-кап, прожигают твою кожу. И ты, корчась, пытаешься что-то сказать, а голосовые связки душат все сильней; но ты, задыхаясь, все же проталкиваешь:
- Ы-ы-ы-ы-ы-ы....ы-ы-ы-ы-ы-ы...ммммммыыыыыы...Мыыыыыыыыыааааа-ммммааааааа!!!!!!!!
И вкладываешь в это все - и свою боль, и просьбу о прощении, и любовь....

...Ты сидишь, недоуменно глядя в испуганно-ошалевшие глаза детей. Ты не замечаешь, как по твоему лицу катится пот вперемешку со слезами.
Больше тебя никогда не приглашали в школу.

«Скорая» не приехала. С того конца провода посоветовали вызвать милицию, дескать, они должны написать какую-то бумажку. Старик набрал названный номер, сообщил свои имя и адрес, сел и стал ждать. Старенькие часы в простеньком деревянном корпусе тихо тикали - и это был единственный звук в комнате; выцветший циферблат, светящиеся цифры - когда-то очень давно он привез этот трофей с ТОЙ войны, лично вывинтив его из подбитого немецкого танка, и сам изготовил деревянный корпус. Старик застыл сидя на стуле, облокотясь рукой на стол и уставившись невидящим взглядом в точку на стене. Иногда его выводили из этого состояния свет фар и шум машины за окном, но машины проезжали по узкой улочке, не останавливаясь перед старым домом.
Майор милиции с крупным одутловатым лицом пришел только в половине одиннадцатого. Он задержался не надолго, просмотрел документы, сделал пару записей в блокноте и написал несколько строк на листочке со штампом. Уходя, он сказал старику, что с утра вызовет участкового врача и та напишет заключение.
Хлопнула дверь и старик снова остался один на один со старухой. С шумом подтащив стул к диванчику он тяжело сел и, откинув простыню, долго смотрел на ее лицо. Видел ли он за пожелтевшей кожей и сеткой морщин лицо той юной девушки, какой была она тридцать с лишним лет тому назад? Или он видел лицо их сына, который унаследовал черты матери? Над диваном висели старые фотографии: вот он сам в довоенной еще гимнастерке, вот он уже с погонами и двумя нашивками за ранения, вот она, молодая, улыбающаяся, держит маленького сына, а вот их сын после выпуска из училища - те же погоны, что у отца, та же улыбка, что у матери. Поздний брак, единственный ребенок.
Старик снова вздохнул, с трудом поднялся и пошел на кухню. Там он наполнил водой таз, взял мыло и ножом разрезал надвое чистое полотенце. Снял рубаху и аккуратно повесил на стул. Клеенку со стола бросил на пол у диванчика, сам сел рядом и начал отстегивать протез. Истертые пряжки и ремни сегодня почему-то долго не поддавались. К горлу подступила горечь, на глазах выступили слезы, но старик не заплакал. Он не плакал, когда ему отрезали раздробленную ногу. Он не плакал, когда после госпиталя начинал привыкать ходить на деревянном протезе. Он не плакал даже от чувства бессилия, когда раз за разом в очередном кабинете получал отказ - а сколько их было, тех отказов! И даже когда два офицера с черными повязками на рукавах привезли из Богом забытого Герата цинковый ящик с телом единственного сына, он все равно не плакал. Мать - да, она выла в голос и просила открыть ей тот ящик, чтобы последний раз взглянуть на сыночка.
- Ну почему, - кричала она, обнимая гроб, - нет в нем хоть окошечка, хоть щелочки, чтобы я могла посмотреть на свою кровиночку!
Старик знал, почему сына привезли в закрытом гробу. Он сам, гвардии майор танковых войск в отставке, трижды горел в танке - дважды на ТОЙ войне и один раз после, там же, где гусеницы горящей же самоходки проехали ему по ноге, когда он вывалился из люка своей машины на дымящийся и плавящийся асфальт. Его сын тоже стал танкистом. Его танк сгорел полностью, а вместе с ним и все фотографии сына, которые он так и не успел отослать домой. Единственная фотография сына в форме осталась та, что висит над диваном, снятая в день выпуска.
С большим трудом старик сумел спустить тело жены с дивана на расстеленную клеенку. С еще большим трудом ему удалось снять с нее кофту и старенькое ситцевое платье. За окном начало светать, когда старик начал обмывать тело покойницы, окуная свернутое полотенце в мыльную воду и переползая по полу. От головы к ногам, мягким махровым полотенцем. Он вымыл ей голову и даже попытался уложить длинные и мягкие волосы - она всегда гордилась своей косой, моя милая - в привычную прическу. С нижней полки шкафа достал ее «смертное» белье. Да, не чаяла она пережить своего мужа, ее сорочка лежала под пакетом с его вещами и, доставая ее, он достал и этот пакет. Бездумно развернул. Кальсоны, майка, носки, рубашка, костюм висит на плечиках. Коробка с наградами: три ордена Славы, Красная Звезда, два Отечественной войны, за оборону Москвы, за Днепр, за Будапешт (во второй раз таких уже не давали,- подумал он), за взятие Вены, юбилейные. В уставших, испещренных шрамами от ожогов руках тяжелая коробка задрожала.
Молодая участковая пришла к старику около девяти утра. Маршрут для нее был хорошо известен, в последний год она приходила к его жене почти регулярно - у старой женщины было больное сердце. Эти старики ей всегда нравились, и, наверное, это было взаимно, поскольку ей ни разу не удалось уйти без того, чтобы ее не напоили чаем с вареньем. Врач поднялась по скрипучим ступенькам на второй этаж, рука непроизвольно дернулась к кнопке звонка. В последний момент она передумала и тихонько постучала в дверь. Было тихо, только из-за соседской двери слышались звуки радио. Дверь оказалась открыта. В единственной комнатке на расстеленной по полу клеенке лежали рядом два тела. Косой солнечный луч освещал комнату и в этом свете серебром светились волосы старой женщины и золотом блестели награды ее мужа, для которых едва хватало места на груди.
Они так и легли рядом с сыном в могилу на краю старого Арского кладбища Казани. Совсем недавно я был там, но могил не нашел. Там теперь строят новую дорогу и мост, а на месте могил - только ржавая арматура и следы тракторных гусениц, которые так похожи на танковые.

В дверь деликатно постучали.
-Да, - недовольно ответил начмед, отложив цветастый журнальчик и спустив ноги со стола.
-Тащ майор, - можно вас? У нас неувязочка там с партизанами. С переподготовщиками то есть.
-Что за неувязочка, лейтенант? Чего неспокоен?
-Э-э-э, они колоться отказываются... Ну, не хотят прививки делать, - спешно поправился молоденький лейтенант медслужбы.

Опытный военный врач с грустью глянул на осиротевший кроссворд и ворча направился на подмогу молодёжи.
На первом этаже санчасти в углу коридора, сверкая гражданскими брюшками и веселя персонал элегантными пёстрыми семейными трусами, сидело несколько переподготовщиков.

-Ну что вы, ё-моё, как детский сад, чесслово. Здоровые мужики, а уколов боитесь!??, - возмутился начмед.
-Дык, товарищ доктор, эскулапы ваши колоть как следует не умеют. Иголки гнут об нас. Мы что, манекены что ли, или трупы какие, чтоб тренироваться?!
-Так, что, мне самому вас колоть?! Не пожалеете? Я давно не практиковался. Детский сад, ползунковая группа, ясли, ё-моё, - ворчал доктор, непроизвольно поднимая в памяти случаи из практики.
- Ну случилось один раз, так что теперь?
-Уж лучше, товарищ доктор, заболеть лихорадкой вашей бубонной, чем уколы такие, - оглянув страдальцев, заявил за всех самый представительный из них.
Его товарищи забузели, выражая коллективный "одобрямс".

Майор Чуприн прошёл долгий трудный путь военврача. Куда только не закидывала его судьба. Что только не приходилось делать, в какие только ситуации не попадал. Роды принимал в кузове шишиги, резал гнойный аппендицит на борту вертолёта, делал искусственное дыхание нажравшемуся партийному вожаку изо рта в рот, но вот такого организованного бунта пациентов он на своей практике не помнил.

-Хотя..., - подумал он..... Ну, конечно!.... Однажды, в богом забытом гарнизоне нужно было прививать группу детсада. Малыши плакали, кричали, вырывались из рук, заводя друг друга стадным страхом. Молодой тогда врач среагировал моментально. Пакет "Гусиных лапок" в течение получаса опустел, зато довольные малыши, получив сладости, были привиты и отправлены спать для успокоения переживаний.

- Технический перерыв, - объявил начмед и, развивая полезную идею, направился в свой кабинет. Через пару минут вернулся с портфелем в руке. Отправил погулять фельдшера, и начал приём.
Первый клиент настороженно заглянул в процедурную.
- Иди сюда, воин, - поманил пальцем майор.
- Только если вы, как он, ... лучше пойду я, - начал было партизан с порога, не решаясь войти.
- Десерт будет, - сказал майор.
- А?
- Обезболивающее.
- Да ну, начальник. Шо я, маленький?
- Иди, пока добрый.
Партизан получил прививку и с довольной рожей вышел в коридор. Потом была небольшая заминка, впечатления сошли в народ и процесс пошёл без задержек и осечек. Двери открывались, закрывались, партизанщина прививалась, а молодые лейтёхи зауважали начмеда ещё больше. Минут через полчаса майор затосковал по кроссворду, позвал кого-то из лейтенантов, поделился передовым опытом и вернулся в кабинет. Прошёл час. Начмед, решая кроссворд, успел вздремнуть в кресле. Разбудил стук. Один из лейтёх.

- Ну?
- Тащ майор, неувязочка вышла.
- Опять неувязочка?
- Так вы понимаете, вы как ушли, они, черти, по второму кругу прививаться пошли. Через окно в коридор залезали с улицы и шли на процедуру. В общем, мы их пока вычислили, человек пятнадцать двойные дозы получили. Может, сделать чё надо?
- Ничего им, лейтенант, не станется. Портфель только верни!

Лейтенатик молча повиновался и вышел.
Майор открыл портфель, вынул опустевшую бутыль из-под спирта, посмотрел на свет, поболтал капли на дне и тяжело вздохнул.
-Век живи, век учись! Разбавить надо было...
В памяти всплыли довольные мордахи малышей из далёкого гарнизона.

THE CLOWN IS DEAD

У меня двое замечательных детей
От очень разных женщин
Но при чем здесь брак?

Лемми Килмистер, The Motorhead


- Ну и что? Не хочу я ничего знать. Сама виновата. Давай, подавай. Уже? Когда? Ах, так... Ну тебе, как всегда, виднее. А? Я сам по себе тебе не нужен? А интересно, с какого времени? Да? Ну, извини. Я, кажется, знаю, что тебе нужно вместо меня - бабло. Бля, ты извини, конечно, никогда не думал, что все будет так мерзко. Где-то я тебя недотрахал, наверно, но ты ж хрен признаешься. Признаешься? Волк тряпошный? Да? Тебе тоже кое в чем признаться? А то так и помрешь дурой фригидной... так, все. Пожалей стекла - у тебя теперь почти нет средств, если только на панель не пойдешь. Хотя куда тебе, с твоими-то навыками, на панель? Ладно, всё. Денег нет. Адрес в/ч ты знаешь, подавай иск на алименты. На хер. Не хочу. Да сама ты... Ладно. Бывай. Об одном предупреждаю: если Сашку начнешь против меня настраивать, головы тебе не сносить. А я не угрожаю. Я просто предупреждаю. Ага, попробуй, спрячь, давай. На цепь посади, стер... Хм.
Хлопнула дверь.
Эмоции все еще шарашили в белый свет, как в копеечку, и спускаясь по лестнице, он сильно и злобно пнул соседского кота, отлетевшего в батареям. Стало стыдно. Запал ссоры потихоньку замыкался на себя, возвращался в, казалось, до предела распухшую голову, и приносил вместе с собой какую-то мерзкую тревогу: то ли так переживалось осознание топотни по руинам семьи, то ли это уже текущая житейская шаткость властно и полноправно сверлила давешнюю бытовую устроенность, которая, теперь уже ясно, просвистев над головой, разбилась в труху там, позади, за спиной.
Он обернулся и посмотрел назад, как будто хотел увидеть там эти руины. Руин, конечно, не было, были окна обычной двушки на третьем этаже, и все там было по-старому, если не учитывать всяких мелочей - ну, например исчезновения бритвенного станка из ванной и шинели из шкафа.
К стыду добавилась щемящая грусть, выдавившая крошечную слезу. Жизнь становилась никчемной, в голове звучали только осуждающие голоса - обрывки всяких возмущенных монологов из прошлого. Никогда не уходите из семьи зимой - вся эта душевная бодяга консервируется, замораживается до весеннего ветра... Странно - почти нет снега. Просто холодно. Холодно и неуютно в этой шинели, как в давно нетопленной и неприбранной квартире. Ох-ох...
Прямо так вот, во всем военном и с чемоданом в руке, он и зарулил в ресторан. Напьюсь, думал он, и тогда, может, сердечко тайм-аут получит.
В принципе, было жалко брак - все-таки десять лет... было очень, до сведения скул, жалко сына - Саша в семейных скандалах терялся, но интуитивно принимал сторону матери, понимал, что отец не сможет дать ему любовь и заботу за двоих, и дело не в службе... а в том, что он так и не смог отнестись к сыну, собственному сыну, серьезно, оставаясь для него в лучшем случае переростком-старшеклассником. Но это, признав, можно было как-то пережить. Более же всего было жать себя. Да-да, себя. Жаль своего времени, своих надежд, своих сил, наконец. И пока эта жалость выворачивала душу, водка действительно не брала верх - отпускала вместе со слезой. И только подняв голову, чтобы посмотреть на нечто аляповато-щебечущее рядом и попытавшись оценить ситуацию, он почувствовал, как захмелел. Ну да, конечно. Капитан-лейтенант в белой рубашке (кремовые грязные все) и тужурке (старая синяя куртка п/ш сносилась до дыр). Тьфу. Его просто снимали. Пусть, подумалось тогда. Ну и пусть. Почти месть - подленькая и гадкая. Опъянение подвисло в каком-то тумане, неторопливыми завесами, из которых выплывали гардероб, такси, три фонаря вдоль спящей улицы, крохотная прихожая, раскладываемый старый диван. Кто-то ходил за дверью.
- Эт... кто там у тебя?
- Да неважно... так, домашние. Не обращай внимания...
Ну и ладно. Тяжелый сон - какой-то мальчишка, незнакомый совершенно, открывает дверь в комнатушку, по которой разбросано нижнее белье и элементы формы одежды. Открывает, смотрит и тихонько тянет: "мама, мама..." А рядом - Ирка... какая-то слишком толстая... она, не глядя в лицо, теребит плечо:
- Вставай, тебе пора валить... Ну, вставай же...
Туман рассеивается, вместе с ним сон, мальчишка и Иркин образ на чужом осунувшемся лице в обрамлении спутанных волос. Нет уж, надо смотреть в это лицо. Это теперь такая у меня жизнь - вот это и есть ее отражение. Жизнь почти разведенного офицера на службе... непонятно кому. Но действительно, надо ехать.
- Может, зайду...
Тишина. Воскресенье. Сквозь них - мерзкие привкусы похмелюги, какого-то парфюма, несвежего постельного белья. Шершавая на ощупь щека. В окне автобуса, как в аквариуме, плавают снежинки - как, в сущность, мало нужно человеку, чтобы научиться обращать внимание на падающую снежинку?
Сидя в теплом салоне, он подумал, что вот теперь и служба тоже почти лишена смысла. Собственно, со смыслом здесь всегда было негусто, но вот теперь его нет вообще. Сейчас я приду на корабль, лягу на койку в каюте и буду лежать. Встану, посмотрю телевизор в кают-компании, поболтаю с мехом. Покурю. Схожу... куда бы сходить? Наверно, в кабак. Иди в баню. Надо что-то думать насчет завтрашнего визита флагманов. А потом будет граница, много работы, и я забудусь на время...
Вахтенный у трапа, химик, что-то такое содержал во взгляде, в четкости своего козыряния....это отметилось мимоходом. А в кают-компании сидели зам и абсолютно неожиданный здесь мент - и по тому, как они прервали разговор и уставились на него, подумалось, что, наверное, мои матройзеры опять почистили ночью ларьки...
- Ляксеич, ты вот тока не обижайся, но вот присядь, разговор есть.
- Кто?
- Ты.
- В смысле?
- Ну, ты теперь проблема, ты сам. Твоя жена...
- ???
- Ну я не знаю, что у вас там, но она заяву в милицию накатала, что ты выкрал общего с ней ребенка и где-то прячешь.
- Мол, ребенок сегодня дома не ночевал - после вашего ухода играл во дворе, а потом исчез, - казенно проговорил опер.
Защипало горло, противно ослабли коленки.
- Так. Что сделано?
- В смысле?
- Искать, бля, надо. Я не знаю, где он и что с ним. Вы что-то узнали уже?
- Да хули тут узнавать? Заявился твой малец сегодня в полночь - ехал, говорит, в товарном вагоне
- Да ему семь лет всего!
- Не знаю. Простыл он немного. Сейчас спит в мичманке правого борта, оттуда выгнали всех... Не ходи пока, не буди.... вот кофейку наебни... бренди плеснуть?
- Не надо, спасибо.
- Знаете, ребята, вот из такой херни работа и состоит в основном - вместо того, чтобы жуликов ловить - высказался мент, - Хорошо хоть не регистрировали эту заяву, жены-то вашей...
- Зарегистрируйте лучше. Потом дерьма не оберетесь. И напишите в протоколах все, как было и как есть. Это не сор из избы, это просто правда, - перед глазами плыли разноцветные круги, - Я схожу гляну, как он там. Михалыч, а как в Лиепае кто-то из штабных, я слышал, один двух девок растил?
- А так... соседка у него хорошая была. И потом, это штаб. Я тут начмеда вызвал рассыльным, должен подойти скоро. Ну, еще раз извините, - зам повернулся к милиционеру, - уж сами решайте, чего и как. Ребенок здесь, как говорится, по собственной воле.
Ночью... сам добрался... , - шумело в голове, - ехал черт знает на чем по такому холоду, пока я там...
Он тихонько затворил дверь каюты, сразу найдя взглядом койку с задернутыми шторами. Аккуратно отодвинул занавеску, положил руку на лоб спящему мальчику. Есть температура. Задернул занавеску, включил светильник над койкой напротив. Увидел на столе термометр. Потушил свет, опять протянул руку к занавеси...
- Папа, - донеслось от подушки, - папочка, папка... я хотел тебя догнать на улице, только потерял из виду...
- Спи, сынок, поспи еще. Ты прости меня, пожалуйста, если сможешь. За что, я тебе потом расскажу. Сейчас к тебе доктор придет. Ты не бойся. И - спасибо тебе, родной..
Сашка включил свою лампочку и пристально посмотрел на него, сидящего над койкой в три погибели, несвежего и потертого. И захотелось говорить с сыном - впервые, пожалуй. Говорить о разных, но обязательно серьезных вещах, и говорить серьезно. Клоун был мертв. Ценой крупозного воспаления легких маленького человека, которому он был, вообще-то, очень нужен.
Вот только не в образе родного отца.
Который за это утро, наконец-то, вырос.
Выйдя на верхнюю палубу, он почти ахнул от неожиданности.
Пирса, моря, соседнего корабля, даже своего вахтенного - ничего этого не было.
Был только снег, отвесно и мягко ложащийся на этот мир.
И еще был сын Саша.
И давнго забытое ощущение смысла.