Главным достижением военного зодчества в городе была гарнизонная гауптвахта. Строилась она, как и все остальные здания в военном городке, военными строителями, но, в отличие от офицерских домов, строилась на совесть. Оно и понятно: домов строили много, и для чужих людей, а губу - одну, и для себя.
Возводилась гауптвахта с учетом многовекового международоного опыта. Не были забыты ни стены Бастилии, ни подвалы гестапо. Узкие пеналы камер с серыми шершавыми стенами, крошечные зарешеченные окошки под высоким потолком, полуметровые бугристые пороги - камера Штрилица по сравнению с этим была просто номером "люкс".
Впрочем, номера класса люкс здесь тоже присутствовали: две камеры для прапорщиков, дооборудованные дощатым топчаном, вмурованными в пол железными столом и табуреткой, а также пустым графином и книжкой Уставов. Пустой графин представлял собой изощренное средство психологического давления на похмельных прапорщиков.

Однако недолго была губа базой отдыха стройбата. Начались известные реформы, в результате которых СССР перестал существовать. Военные строители разъехались по своим кишлакам и аулам. Опустели улицы города, опустели и камеры гауптвахты. Солдаты-срочники вдруг превратились в ценный дефицитный ресурс. Остались они только в местном батальона охраны, который постоянно сокращался и которого едва хватало для несения службы в караулах.
Военная мысль, как известно, никогда не стоит на месте. И однажды она заявилась в голову начальника штаба гарнизона, с изумлением обнаружившему не использованный до сих пор грандиозный резерв в виде нескольких тысяч офицеров-испытателей, которым явно нечего было делать. Одним из результатов был приказ о комплектовании караула N1 (гарнизонная гауптвахта) исключительно офицерами и прапорщиками. Так и получилось, что губу, на которой сидели обычно один-два залетчика из батальона охраны, теперь круглосуточно охраняли 12 офицеров...

- Значит, так, Петрович, - сказал командир, - Документы твои в Москву отправлены, приказа теперь ждать не меньше месяца, сам знаешь. Ну а пока приказа нет, съезди-ка ты на юга, за арбузами. С Ибрагимом я созвонился, он ждет тебя с машиной в пятницу утром. Ну как, неплохой я тебе дембельский аккорд придумал?
Петрович вежливо хохотнул над свежей и оригинальной командирской шуткой. После бурно отпразднованного недавно сорокапятилетия любое его движение сослуживцы называли дембельским аккордом.
- Отдохнешь перед дембелем, на солнышке погреешься, арбузов налопаешься - продолжал командир, - Ну, сам знаешь, не в первый раз. Только вот что... Водку у чеченцев не покупай - паленая она там вся. И вообще, воздержись от употребления, я тебя прошу. Вот вернешься - все вместе и обмоем.
- Да что я, сам не понимаю, тщ командир! - Петрович принял вид обиженный и негодующий.
Командир посмотрел на него с сомнением. Видимо, выражение благородного негодования на широкой багровой морде Петровича показалось ему не очень убедительным.
- Ну, ладно. Водителем тебе даю контрактника Сашку - парень ответственный, непьющий, не то, что наши прапора. Выезжаете завтра. Да, кстати, езжай в форме, так с ментами проще разговаривать. Подполковников они еще, вроде, уважают.

Знаете ли вы главную обязанность старшего машины? Только не надо тыкать мне в лицо Уставом и разными наставлениями. Главная обязанность и забота старшего машины - не дать водителю заснуть. Особенно после пятнадцати часов тряски по пыльным дорогам Среднего и Нижнего Поволжья, и особенно в бледной красками астраханской полупустыне с выгоревшей травой от края до края, где глазу не за что зацепиться. Поэтому старший машины обязан: говорить непрерывно, развлекать шофера, рассказывать ему сказки, анекдоты, расспрашивать о жизни - словом, делать все, чтобы не оказаться вдруг в придорожной канаве посреди степи колесами вверх.
Петрович это прекрасно знал. После Волжского можно было расслабиться: основная часть пути позади, постов больше не будет. Две бутылки пива, выпитые во время короткой остановки в Волжском, привели его в благодушное настроение. Все анекдоты были рассказаны, все подробности Сашкиной жизни выпытаны и обсуждены, и даже политические темы были уже закрыты с единодушным вердиктом "Ельцин - сволочь, развалил страну". Нужно было искать новую тему, и решил Петрович внушить молодому Сашке уважение к прежним временам.
- Да, Сашка, вот ты говоришь "Ельцин-сволочь". А ляпнул бы ты что-нибудь такое при Брежневе, так пожалел бы... Сидел бы уже... - Петрович помолчал, подумал, чем бы Сашку попугать, и закончил внушительно: - в спецтюрьме КГБ.
Сашка уважением не проникся. О КГБ он, конечно, слышал, но для его поколения это слово было уже просто телевизионной страшилкой.
Сказать по правде, знания Петровича о спецтюрьмах КГБ тоже были не очень обширными, и почерпнуты были в основном из новых газет. Тем не менее, на Сашкино непочтение он обиделся. Благодушие стремительно испарялось вместе с последними молекулами пива, душа подполковника требовала срочной дозаправки.
Машина как раз въехала в какой-то городишко. Невдалеке от дороги проплывали символы нового времени - ярко освещенные круглосуточные ларьки.
- Останови машину! - приказал Петрович. Сашка заныл "ну тщ пдплковник, ну пара часов же всего осталась, выспаться бы еще до погрузки", но Петрович был непреклонен.
- Сказано тебе - останови! Я через десять минут вернусь - видишь, даже документы не беру... Будут они меня еще чеченской водкой пугать... - угрожающе пробормотал Петрович, направляюсь к ближайшему ларьку.

Совместный патруль делал последний ночной обход по маршруту. Два милиционера-ППС-ника бодро шагали впереди, сонные офицеры плелись шагах в десяти сзади. Вдруг сержант остановился.
- Смотри, в канаве еще одно тело лежит. Куда их складывать, полный обезьянник уже...
- Да этот, вроде, военный. Точно, в форме. Товарищ капитан, это ваш клиент!
Подошли офицеры.
- Подполковник. Не наш, смотри - погоны красные. И документов нет, странно... Неужели обокрали?
Похлопали по плечу, попытались поставить на ноги. Подполковник пошатался, не открывая глаз, и сделал попытку упасть обратно в канаву. Капитан вздохнул:
- Звони дежурному, пусть машину пришлет, отвезет его на губу. Там в "люксе" проспится. Не бросать же его здесь...

Петрович с трудом разлепил глаза. Взгляд уперся в бетонную стену. Голова болела нестерпимо, лежать было неудобно и жестко. Петрович медленно, стараясь не делать резких движений, сел. Оглядел помещение. Помещение ему не понравилось. Особое отвращение вызвал мутный пустой графин. "Черт, опять в обезьянник попал... В первый раз вижу обезьянник с графином." Петрович посидел немного, понемногу вспоминая вчерашний вечер. "Бляха-муха... Я ведь уже должен быть у Ибрагима!" Обреченно вздохнул и стал подниматься. Нужно было объясняться с ментами, искать Сашку...
К его удивлению, железная дверь оказалась открытой. Петрович вышел в коридор. Слева было несколько рядов решеток. Справа, у выхода, стоял человек в форме, читал книгу. Поднял глаза на Петровича, улыбнулся и сказал:
- Доброе утро!
- Доброе... - пролепетал Петрович. Взгляд фокусировался с трудом, но форма на человеке была точно военной, не ментовской. Судя по количеству звездочек - капитан. И кобура на ремне, явно не с огурцом внутри. У Петровича неприятно похолодело в животе.
- Э... Я на улицу выйду... А то мне что-то нехорошо... - выдавил из себя Петрович.
- Конечно, конечно! - сердечно улыбнулся капитан.

Солнце больно стегнуло по глазам. Петрович оказался на дне бетонного колодца. Верхние края колодца ощерились блестящими стеклянными осколками, над ними висела колючая проволока в несколько рядов. Возле дальней стены стояла вышка. Человек на вышке повернулся в сторону Петровича, наклонился вперед. Высоко, но видно - одна большая звезда на погонах, майор. Петрович повернулся к выходу, в дверях стоял, улыбаясь, капитан. Зрение вдруг стало четким и контрастным, и Петрович явственно увидел синий просвет на выгоревших на солнце погонах. В глазах потемнело, и он потерял сознание.

В комнату начкара сбежался весь караул. На топчане лежал грузный подполковник с мясистым, но неестественно белым лицом. Разводящий держал у лица подполковника склянку с нашатырным спиртом. Начкар ругался в телефонную трубку:
- Носит тут этих алкашей-краснопогонников! Что значит - машина ушла? А если он у меня тут кони двинет? Здесь губа или ЛТП!?
Со стороны топчана донесся какой-то сдавленный звук. Начкар обернулся. Подполковник лежал с открытыми глазами и не отрываясь смотрел на висящий на спинке стула китель. С голубыми петлицами, с эмблемой ВВС. Лицо подполковника быстро багровело.
- Авиация, бля!.. - прохрипел подполковник. - Чуть до инфаркта не довели! Я уж думал... - Петрович помолчал, - ...cпецтюрьма КГБ!

Началось всё с того, что Женя закатил шар. Куда и зачем шары закатывают молодые идиоты на службе здесь уже писалось. Да и без того все знают. Так что останавливаться на этом я не буду.
И всё бы ничего, но на другой день после операции, которую с блеском (огромный опыт!) провёл Бек ( Бек это кличка нашего лучшего механика-водителя и по совместительству ротного хирурга с узкой специализацией. Был он казахом, отсюда и прозвище. Личность интереснейшая, но о нём в другой раз), так вот, на другой день после операции нас подняли по тревоге и угнали на гороховецкий полигон, где проводилась маленькая победоносная войнушка. Не верите мне - спросите у Vaengи: гигиена в послеоперационный период есть первейшее дело. Гигиена и покой. А какой там покой?! "Там" - это в месте операции. Пациент целыми днями на ногах, в интенсивном движении. Пот, пыль ... В общем, случилось то, что должно было случиться - нагноение. Взволновало это Женю очень. Во-первых больно. А во-вторых страшно. Потому как загноилось сильно. И чем дело кончится непонятно. Да ещё доброжелатели вздыхают. Намекают на хирурническое решение и т. д. В общем, переживал парень нешуточно. А моим прозвищем (одним из) было: "Шаман". С детства в лесу. Не то, чтоб сильно большой знаток, но городским ребятам многое удивительно было. Естественно возник вопрос о народных средствах. Самое эффективное из подручных средств в этом случае есть дёготь. Особенно, когда нагноение закрытое. Вывернет наизнанку и вычистит и продезинфецирует. А потом живицей. Для заживления и, опять же, дезинфекции. В мази Вишневского, небезызвестной, процентов 5, что ли, дёгтя. И неплохо действует. Повторяю - 5%. А я раньше со столь нежными объектами не сталкивался. Ну, палец или нога. Кожа грубая. А тут ... Но об этом позже. А пока пошли мы с товарищем Шурой дёготь гнать. Подобрали две гильзы. За давностью лет не помню от чего и какого калибра. Но за 100 мм что-то. Набили берестой, свальцевали немного одну и во вторую вколотили. Пробили возле донца отверстие маленькое и положили на угли. Пошла сухая возгонка. Из отверстия пар зелёный повалил. Мы под него банку стеклянную поставили и сидим себе, грибочки жарим. КПД у аппарата, конечно, низкий, так нам много и не надо. Заныкались, естественно, по науке. Кругом всё закрыто, за спиной вообще кусты непроходимые, дрова жгли сухие берёзовые без трухи. Дыма нет. Угли хорошие. В общем - всё как учили. Но Советскую Армию так просто не проведёшь! Вдруг за спиной треск такой, как будто лось через кусты ломится. Мы, честно говоря, аж спужались от неожиданности. И вываливается на нас один из окружных полковников. Он со страшенного бодунища, видать, до ветру пошёл. А будучи не просто полковником, а полковником хитрого назначения, понятно заблудился. Вот и пёрся напролом, не считаясь с потерями. А кругом война, все бегают, ползают, стреляют, над головой снаряды шелестят. Вертолёты ..., кого-то выкрадывают, кого-то условно режут, кого-то безусловно пиздят, а тут иддилия - сидят два бойца и жарят грибочки. А на углях конструкция сильно смахивающая на самогонный аппарат. В общем, зрелище для полковника просто абсолютно невыносимое. Мы вскочили, стоим. Он глаза выпучил, но всё равно ничего не понял. Тогда грозно так как рявкнет: "Солдаты! А что это вы тут делаете, а?" Натурально как в том фильме. Только представьте себе лицо того юноши лет на 30 постарше и с бодуна. Не раздумывая бодро и громко отвечаю: "Дёготь гоним, тащ палник, сапоги мазать, чтоб собаки след не брали." До сих пор не знаю, какие собаки, собаками нас не травили. Но на полканА подействовало убийственно. "Во! - выдал он, - хоть кто-то делом занимается!" и поломился дальше через заросли.
А Женя потом на меня с кулаками лез. Потму что дёготь гной вытянул. И шар тоже. И кожа слезла. Дёготь-то 100% против 5% у Вишневского. Очень он переживал, что дома подумают, будто он в ислам подался. Родом он с ныне незалежной был. Вот и делай людям добро. Когда всё на кону стояло (вернее, болело и не стояло), так:"Спаси!" А как прошло, так с кулаками.
А с кожей всё нормально обошлось. Просто облезла, как со спины, когда на солнце обгоришь. И новая выросла. Так что хеппи енд случился полный. Как в Голливуде.

ВНУТРЕННИЙ ДИАЛОГ

Как-то мы сидели с одним парнем на песке на берегу моря, пили ненавязчивое пиво и рассматривали весьма живописный горизонт - по нему бегали солнечные полосы, над ним висели ослепительно белые нагромождения облаков, и там, где ультрамарин неба нырял в бликующий темно-синий полог воды, медленно полз едва различимый кораблик. Обычно безалаберные чайки в тот день были сами не свои - небольшими группками улетали в сторону моря, потом через какое-то время так же сосредоточенно возвращались и исчезали над обрывом, там, высоко над нами. Мой друг, в то время офицер береговой охраны, пытался сказать что-то важное для него, и место вокруг, и безлюдье, и безветрие майского утра, и даже эти до смеха серьезные чайки вроде бы к этому располагали. И вот что он говорил тогда мне, совершенно сухопутному и абсолютно невоенному человеку:
- Смотри - вон там, - он вытянул руку, - видишь пароходик?
- Вижу, - говорю, - еле-еле...
- Это "Онега". Наш, границу охраняет. И отсюда очень романтично выглядит, особенно в такую погоду. Там, на променаде, - он взмахнул рукой влево, туда, где на длинной бетонной террасе, висящей на железных сваях над пляжем, начинали появляться редкие прохожие, - наверняка есть пара живописцев, а потом и детки придут из студии "на натуру", и вот этот кораблик на горизонте кому-то западет в душу как символ, наверно, свободы... Как "привет от Магеллана". И на холсте останется.
Только вот командира "Онеги", Олега Рожкова, эта вся красота не волнует. Совершенно. У него совсем другое в голове, и это "совсем другое" не имеет сейчас ничего общего с восхищением результатами творчества Посейдона и Эола. И дело не в том, что берег с моря выглядит однообразно, а в том, что Олегу и его экипажу приходится постоянно думать о будничной прозе человеческих существ, находящихся в море - а это все больше процедуры, автоматизм, рутина и постоянно напряженное "шестое чувство" - особенно, у командира.
Люди потом удивляются, почему старые командиры и капитаны, проведя всю жизнь в море, так мало им восторгаются. Ты вот тоже удивляешься, поди?
- Да как-то в голову не приходило... но вообще-то, действительно, некто Старый-Боцман-С-Попугаем - не особенно романтичный персонаж...
- Да просто времени нет на красоту. И сил, как правило - они все заняты напряженным ожиданием подвоха, отовсюду, абсолютно от чего и от кого угодно. Читал Монсаррата? "Он любил море тяжелой, тоскливой любовью пожилого мужика к молодой ветреной любовнице, которой ни на грош не веришь, но без которой уже не можешь обойтись". Тяжелая, неблагодарная работа - даже если вот так, в прямой видимости собственного дома. Это даже хуже - каждый миг своей службы я могу наблюдать в бинокль собственный балкон, типа, видит око... Ну и всякое такое... Но и это не главное. Главное - оружие, погоны, статус, главное - доверенное право стрелять. Самому принимать решение отобрать чью-то жизнь, потому что этот кто-то кем-то признан врагом. Твоим врагом. Я иногда спрашиваю молодых стриженных матросиков - тощих, спящих на ходу - а кого же они здесь защищают. Знаешь, что всегда бывает сначала? Транс. Небольшой такой неглубокий ступор - как будто я спросил, любит ли он свою мать. Потом говорят - Родину. А это, говорю, что такое - Родина? И здесь сразу пугаются - мол, прицепился проверять на благонадежность и прочая, надо сделать каменную морду и лучше всего промолчать или сказать: "Россия". Такая вот фигня: призвали кого-то от чего-то защищать - это все равно, что посадили за факт достижения возраста 18 лет.
- Да ладно, - говорю, - это ведь у нас всегда было, никто и не задумывается особо...
- Оно, конечно, ладно, - если стрелять этому пареньку придется по плавающим бочкам. Но дело не только в пареньке. Дело во мне, понимаешь? Я-то ведь сюда добровольно пришел, не звал никто и на аркане не тащил. Книг начитался, фильмов разных... тоже свободы захотелось, дальних странствий. Может, дальние странствия - это тоже архетип?
- Чего?
- Ну, такая хрень - универсальный образ, единый для всех людей символ, знак чего-то, как, например, орел в небесах или цветущая летняя лужайка посреди леса - у всех примерно похожие чувства, если это представить или отвлеченно наблюдать. Вот эта "Онега", например: старый, ржавый, коптящий, громыхающий сторожевик, набор ненадежных инженерных сооружений, а если отсюда смотреть и всего этого не знать - ну, символ этих вот, морских путешествий и приключений.
- А при чем здесь ты?
- А-а-а... Ну, в общем, понял я однажды, что тяжело мне будет без личной ненависти расстреливать какого-нибудь браконьера, которого приказали расстрелять, а иначе уйдет в нейтральные воды и поминай, как звали. Даже, вот если честно - не смогу. Слава Богу, не случалось пока...
- Понятно. Баха почитай - там тоже есть про плавный дрейф от красоты, приписываемой оружию, к красоте, являемой небом.
- Да читал... Баху проще - ему надо было лишь сменить самолет, реактивный истребитель на биплан. Фердинанду Порше - танковое КБ на автомастерскую. А я вот - люблю авианосцы. Да, такие здоровенные, неуклюжие, неправильные и совершенно бесполезные в мирных целях корабли. На что мне их поменять? Возить по морю картошку из пункта А в пункт Б? Или ползать за рыбьими косяками в зимней Баренцухе? Это тот же артефакт - вид сбоку. Да и неинтересно.
- Ну, я тебе ничего здесь предложить не смогу - одно скажу: вас, военных, действительно слегка опасаются вот за эту особенность - умение не обсуждать приказы. Вроде и человек нормальный, а толстый плешивый генерал рявкнет: "Пли!" - и глаза у солдата сразу оловянные делаются, и он - стреляет. И даже непонятно, кто большая сволочь - кто командовал или кто исполнял. И кого можно простить, а кого - нельзя...
- Да они оба сами себя уже никогда не простят, поэтому и тебе необязательно.
- Может, и так, но я лично от вояк и ментов стараюсь держаться подальше - они, по-моему, даже не совсем люди, и это в основном добровольно... эй, да ладно, ты-то не такой...
- А какой? Вот откуда ты знаешь, обстоятельства не поставят меня перед приказом стрелять... ну, скажем, в твоего двоюродного брата?
И вот здесь я замолчал. Если бы он сказал - "в тебя", - это была бы шутка. Глупая и суеверно-опасливая, но шутка. А так... даже если учесть, что у меня нет двоюродных братьев, одни сестры, это представить вдруг оказалось как-то прохладно, как-то натянуто, но - возможно. И я ему сказал:
- Ну, не знаю. Ты все-таки далеко, да и никто из моих в море не ходит, так что тебя я не боюсь. И даже не поэтому, а просто... ну, не боюсь.
Он засмеялся:
- Да уж, кровожадным пиратом меня вообразить трудно! Скорее трусливым, хо...
И вот в таком примерно духе мы говорили с ним почти до вечера. Потом, проголодавшись, перекусили в ресторанчике на берегу, и там он сразу как-то притих, умолк, и стало заметно, что легкая музыка, сигаретный дым и людской гул над столиками - в общем, не очень его атмосфера, не "его тарелка". А потом рейсовый автобус довез нас до дорожной развилки, и он, коротко попрощавшись, вышел и исчез в сгущающейся темноте, а я доехал до железнодорожного вокзала, сел в поезд и покатился домой, в совсем другую страну и другие мысли, условия и условности. В другую жизнь. А этот парень остался там, на берегах песчаных обрывов, чтобы охранять морские дороги, тщетно пытаясь свести в единую систему уравнений совесть и должность. Душу и государственные интересы. И, честно говоря, имея возможность узнать, как у него дела, что с ним, я никак не решусь этой возможностью воспользоваться.
Конечно, потому, что парень этот никогда не был реальной, физической личностью. Он был и есть - часть меня, часть, забытая мною там, на этих песчаных дюнах.
Что мне с ним делать, а?

БРИГАДА (офицерская версия)


Комбриг уезжал на Восток. Пока еще чуждый аппаратных игрищ придворного пограничного округа, пока еще больше думающий о жизни кораблей бригады, пока еще не дававший и не бравший денег, пока еще ничего не укравший, он был чужим среди отчужденных. Начинавший службу в 80-м, он девять непростых лет не слазил с корабля. Все это время как-то устраивалась жена, родились и подросли две дочки, и Север уже давил необходимостью сделать безвозвратный выбор - оставаться здесь без иллюзий и потрясений, или искать новых горизонтов - через академию, как же еще, - и приобретать новые проблемы. И новые иллюзии. Он решил - да, рано себя хоронить. Жена, вздохнув, согласилась.
Потом была академия и была демократия. Последний год он днем изучал оперативное искусство, а ночью охранял стрип-бар. Он так и не смог переломить восприятие - эта, ночная работа, была каким-то наваждением, сном, от которого вот-вот проснешься...
Потом были какие-то быстрые и непонятные два года заместителем НШ и два - НШ на юге, где было очень много контрабанды и совсем не было топлива, где появилась язва и чуть не погибла, получив инвалидность, жена, где ему приходилось спасать своих офицеров от грабежа, и выгонять корабли в море правдой-неправдой, и подписывать документы о задержании, и однажды, в Махачкале, его попробовали убить, но не вышло, пуля из «лося» только скользнула по ребрам и ушла, звеня, в сторону рынка.
И его сослали. Странная это была ссылка - почти в курортные условия, прямо в цивилизацию, командиром отдельной бригады пограничных кораблей. Должность капитана 1 ранга, а ведь он только что получил 2-го. Чему он здесь подивился - так это штабу. Из флагманов капитаном 3 ранга был только штурман, впрочем, он скоро ушел. Все остальные были просто задиристыми мальчишками, тщетно желающими как-то переломить сумеречное прозябание древнего командирского корпуса, повально ожидающего 20-ти календарей и квартирных видов в Подмосковье.
Странно - мог бы уж и успокоиться, перестать задавать дурацкие вопросы, нервно реагировать на отвратительное состояние кораблей, повальное бегство офицерского корпуса, приказы отпускать суда без осмотра, на извечное отсутствие ГСМ, на воровство тыловых служб... да и на этот штаб-детский сад с таким же молодым начальником, только-только с ГКП.
Странно - продолжая глупую и бессмысленную войну с системой и обстоятельствами, он почувствовал какие-то надежды своего штаба - на его характер, на его профессионализм, на его основательность, по-житейски безыскусно подтверждаемыми тяжестью реалий семьи и спокойным мужеством восприятия реальности. И очень быстро случилось то, чего он никак не ожидал: флагмана потянулись к нему как к человеку, который среди блядства демократического десятилетия страны остался верен привычке честно делать свое дело. Очень скоро большинство обиходных проблем соединения начало решаться спонтанным мозговым штурмом его штаба, иной раз вообще минуя предназначенные для этого отделы ЭМС и береговой базы, как совершенно негодные к чему-либо толковому...
А потом у него умерла жена. Старшей дочери было 18, младшей - 14. Втроем они отвезли гроб на ее, жены, родину. Ее мать гладила внучек по тонким рукам и беззвучно раскачивалась на стуле.
А его бригаду в его отсутствие проверял контрольно-ревизионный отдел. С заранее заготовленным предложением о временном отстранении командира от должности за упущения по службе - сказывались комбриговы «нет», «не согласен», «буду действовать в соответствии с обстановкой».
И он почти сломался. В жизни, одна нога которой опиралась на службу, а вторая - на семью, отчетливо повеяло болотной зыбкостью.
Он бы не выбрался, если бы не дочери. И если бы не штаб. В полном составе положившими рапорта - у всех свои проблемы, тебе звание получать, у тебя новорожденная двойня в текущей по всем швам хрущебе, ты вроде собирался переводиться поближе к дому, а тебе разнарядка на классы пришла... Молодые офицеры. Восемь рапортов с одной датой. «Прошу уволить меня в запас ВСРФ по собственному желанию...».
Оставили всех - и его, и флагманов.
А через месяц ему предложили должность в морском отделе округа там, на Востоке. Откажешься - на почетный заслуженный. Бывай здоров.
Он и сам хотел бы забыть про этот год, про места, где он потерял Марину.
За ним поехали его офицеры. В разные бригады округа, на разные должности - живой, действующий организм рассыпался...
Ему казалось, что он предал их дважды. Первый раз, когда уехал. Второй - когда, встречаясь со своими ребятами, понимал - он ничего не может сделать. Прошлого не воротить.
Оставался этот долг. Понимая, что исправить ничего нельзя, он решил забыть. Не получилось.
Не вышло.
Осень во Владивостоке бывает теплой, как конец июля. Организм рассыпался, но почти все части его были рядом - шесть человек. Он собрал их у себя дома.
- Ребята, все, что я могу для вас сделать, так это попробовать начать сначала. Я устал - сильно устал. Воевать с совестью, воевать с жизнью... Но если хоть кому-то из вас это надо, я готов начать все сначала. Разумеется, это не будет службой. Это будет...
Через три месяца он уволился. А еще через полгода во Владике заговорили о сильном конкуренте, жестко и «канкретна» вошедшем в промысловый бизнес. Странным было то, что на стрелках всегда появлялись одни и те же люди - прямой властный мужик с белыми висками в окружении четверых людей гораздо моложе его - и никто не мог понять, откуда у них деньги, информация и кто там за что отвечает. Двоих же он никогда не светил - эти люди занимались личной и финансовой безопасностью конторы. Которую не интересовало ничего, кроме промысла краба и гребешка, и все как государственные, так и частные наезды как-то быстро терялись в небытие...
Никакой романтики, крайне мало уголовщины. Немалые деньги преимущественно в Сингапуре, Окленде и Канберре. Никаких яхт, коттеджей, достаточно скромные машины и квартиры. У каждого из команды пошли кое-какие независимые дела за границами.
Он дал себе и своим людям свободу - свободу выбора. Он дал себе и своим людям возможность работать в свое удовольствие по ими же хорошо организованным и отработанным схемам.
Счастлив ли он?
Думаю, да. Внук и внучка - от каждой дочери по подарку. Надежные компаньоны. Возможность делать свое дело. Возможность как-то оценить свое прошлое. И свобода. Свобода делать выбор.
- Обидно ли мне за державу? Конечно. Но, понимаешь, я - тоже держава. И если наш национальный образ жизни - строить империи, то я свою построил. И с радостью солью ее с другой достойной. Как только разгляжу таковую. Пойми - нельзя судить людей по словам. Они ничего не стоят. Надо пристально рассматривать дела. Тогда - все поймешь. Слово капитана 1 ранга запаса, - морщины улыбки собрались вокруг глаз.
На том и простились.
Дела, говорите?
Верно. Добавить совершенно нечего.

О НЕКОТОРЫХ АСПЕКТАХ ПРОЯВЛЕНИЯ ВОЗДЕЙСТВИЯ ПРЕБЫВАНИЯ НАДВОДНОГО КОРАБЛЯ В МОРЕ НА ПСИХИКУ ЛИЧНОГО СОСТАВА СРОЧНОЙ СЛУЖБЫ

«Ой ты, участь корабля:
скажешь "пли!" - ответят "бля!"»
Иосиф Бродский «Представление»

Установлено, что длительное нахождение в замкнутом пространстве в сочетании с воздействием шума, вибрации и частичной сенсорной депривацией способно оказывать не вполне объяснимое влияние на сознание человека, вызывая временные обратимые отклонения в психическом состоянии индивидуумов и целых коллективов. Что-что? Что попроще сделать? И по-русски писать? а раньше нельзя было сказать? я не учил бы столько умных слов...

Короче, когда корабль выходит в море, случается, что у экипажа съезжает крыша. Не то, чтобы улетает совсем, а так, слегка сдвигается набок. Как это выглядит? Ну что ж, сами напросились на очередную байку. Кто не спрятался, я не виноват.

Представьте себе ветреную камчатскую зиму, низкое небо, похожее на рваную телогрейку, и маленький пожилой СКР, вмороженный в полуметровый лед бухты Завойко. Для него пятый месяц идет боевое дежурство; готовность к выходу в море - пятьдесят минут. Смены ждать неоткуда, ибо два его братца-обалдуя, пришвартованные рядом, никуда не ходят по техническим причинам. Экипаж настроен философски, и лишь изредка поминает незлым тихим матерным словом «этих уродов», из-за которых редкая неделя обходится без морской прогулки.

Летом дежурство казалось делом отчасти даже приятным. Погоды стояли изумительные, и было не в тягость навестить притихший океан, полюбоваться на белоснежные сопки, тающие в хрустальном утреннем воздухе и поглазеть на жизнерадостных коричневых дельфинов, парочками резвящихся у бортов. Но в октябре заштормило, и регулярные выходы превратились в утомительную повинность. Снова разразилась и была почти побеждена эпидемия морской болезни, отбыли на юг птицы, за ними осенние дембеля, один за другим были отражены набеги «партизан» и стажеров-курсантов из местной мореходки, а дежурству по-прежнему не было видно конца.

В тот день, услышав знакомый сигнал тревоги, никто особенно не удивился. Недовольно забормотал дизель-генератор, мигнул свет, и три электрика безропотно потащили на борт тяжелую черную кишку кабеля берегового питания, словно запряженные в сани измученные детишки с известной картины русского художника. Завертелись антенны, взревел спросонья главный дизель, швартовые партии заняли положенные места, и испарилась последняя надежда на то, что последует отбой, и в море идти не придется.

На этот раз почему-то не явился ледокол, который обычно прокладывал нам дорогу через замерзший залив. Командир корабля кап-три Орлов, он же Борода, он же Папа, красочно описал оперативному дежурному состояние бортовой обшивки, дал обстоятельный ответ на риторический вопрос «кому сейчас легко?» и даже высказал ряд соображений о сексуальной ориентации отдельных представителей комсостава, не названных, впрочем, поименно. Но проникновенная речь результата не принесла. С мостика спустились офицеры с непечатными выражениями лиц, и корабль начал отход в полном соответствии с великими идеями чучхэ, то есть, опираясь на собственные силы.

Обычный выход в море проходит под мерный гул множества работающих механизмов. Но на этот раз внутри продирающегося сквозь лед корабля казалось, что орды диких варваров взяли его в кольцо и вразнобой крушат борта десятками таранов. Бравый, но хрупкий СКР, содрогаясь, ломился сквозь торосы, а вальяжно развалившаяся на льду нерпа провожала его скучающим взглядом.

Если ГКП - головной мозг корабля, то спинной мозг - это, конечно же, ПЭЖ. Обычно он первым получает через седалищный нерв сигналы о грядущих неприятностях. А в тот день в неприятностях недостатка не наблюдалось. Но командир БЧ-5, седой подтянутый юноша тридцати трех лет, сжимающий в крепком кулаке микрофон «Каштана», был серьезен и спокоен. Он, вообще-то, всегда был спокоен и серьезен. Такой уж был у нас механик.
- ПЭЖ - носовой машине!
- Рассказывай.
- Тащ, две пробоины по левому борту.
- Что, сильно херачит?
- Одна струя с палец, вторая так, со спичку.
- Ну чопики забей, первый раз что ли замужем?...
- Да там уже сидит молодой, забивает...
- ПЭЖ - рубке гидроакустиков!
- А-а, господа пассажиры! Ну я ПЭЖ, чем обязан внезапному счастью?
- Товарищ капитан-лейтенант, пробоина по правому борту в районе N-го шпангоута!
- Что вы говорите... И большая?
- Миллиметров пять...
- Дерзай, лейтенант. Трусы любимой девушки с собой? Заделаешь - доложишь.
- МИШ - ПЭЖу. В смысле, ПЭЖ - МИШу.
- Прибежали в избу дети, второпях зовут отца... А у тебя-то что?
- Тащ, да че-то топит меня, а откуда - не вижу.
- Тонешь - откачаем... утонешь - закопаем... Кормовая машина - ПЭЖу.
- Чего, тащ?
- Погоняйте отливной, пока МИШа не утонули. МИШ, живой еще? Дырку ищи, вражина.
- ПЭЖ - носовому кубрику.
- Чего хотел, носатый кубрик?
- Таащ, у вас там свободный элэктрик нэт? Грэлка сломалса.
- Да ты совсем о#$ел, Биджо. Тут люди по пояс в ледяной воде пробоины грудью закрывают! Мерзни, мутант!... или че-нибудь полезное готовь... два литра слоновки меня устроят, - и в сторону, комоду электриков, - Все понял? Когда вернемся в базу, чтоб вид поста ГРЩ меня приятно удивил.

Бедлам продолжался примерно час. Потом лед кончился, и корабль, уже слегка напоминающий дуршлаг, вышел на чистую воду. Мелких пробоин в бортах обнаружилось ни много ни мало восемнадцать. Некоторые так и не удалось заделать, и в кормовой машине вода, затопив трюма, плескалась у самых пайол, так что откачивать приходилось почти непрерывно. А в остальном выход был как выход.

Кстати, интересующиеся читатели могут записать рецепт проверенного средства от тяги к морской романтике. Компоненты таковы:
1) жесткий зимний ветер, стремящийся сорвать человека со штормовых лееров (он же в сочетании с мелкой снежной крошкой прекрасно иллюстрирует принцип работы пескоструйной установки);
2) постоянная качка, иногда вызывающая сонливую тошноту, а иногда наоборот, тошнотворную сонливость;
3) скользкая, как лысина вождя мирового пролетариата, верхняя палуба, на которую заботливые трюмные, по обыкновению случайно плеснули солярки;
4) въевшийся в кожу омерзительный запах дизельного выхлопа, который бесполезно пытаться смыть бурым кипятком из системы охлаждения все того же главного дизеля (а где еще в море взять горячую воду?); и
5) тупое разглядывание колебания стрелок на ГРЩ (главный распределительный щит - прим. ред.) в режиме «четыре через четыре».
(R) Soviet Navy, all rights reserved, patents pending.
Клинические испытания показали, что после недельного курса терапии наблюдается стойкое улучшение состояния даже в самых запущенных случаях. К сожалению, добиться полного излечения удается не всегда - у меня, например, рецидив наступил всего через год после окончания регулярного приема препарата.

Шли пятые сутки в море. В четыре утра, сменившись с вахты и готовясь соскользнуть в теплую темноту родного кубрика, я еще на трапе почувствовал неладное. Внизу бушевали нешуточные страсти. БЧ-5 разделилась на две примерно равные партии, что-то орущие друг другу и готовые сойтись стенка на стенку. Рев двух десятков полосатых головорезов заглушал грохот двигателя и проходящей под кубриком валолинии. Пробираясь к своей шконке, я пытался разобраться в сути конфликта, но это оказалось не так просто. Только минут через десять, уже лежа в койке, я понял, наконец, о чем речь.

То, что я принял за начало братоубийственной войны, было безобидным диспутом на тему: является ли мясо морских видов рыб более соленым, чем мясо их пресноводных собратьев. «Вот балбесы!», - подумал я и попытался уснуть. Это, естественно, не удалось. Накал страстей нарастал, высказывания сторон становились все более эмоциональными и все менее содержательными. Медлительный здоровяк турбинист Марис и похожий на измученного похмельем Колобка трюмный машинист Карабалаев, более известный как Лапонька, свесившись с коек, что-то горячо доказывали друг другу, один по-латышски, другой по-казахски, лишь иногда в запале переходя на русский матерный, заменявший нам в те времена язык межнационального общения. Из раскрытого люка МИШ время от времени высовывалась лохматая голова вахтенного моториста Лехи, издавала несколько неразборчивых выкриков в поддержку непонятно какой стороны и скрывалась обратно. Старый матрос Петрович (в миру потомственный кемеровский шахтер Алексей Иванович Белобородов) орал своему оппоненту в десяти сантиметрах от моего уха: «Да в них же соль въедается! Как уголь в руки шахтера! Ты когда-нибудь видел руки шахтера?! Ты хоть раз пробовал помыть шахтеру руки?!?!». «Нахрен мне твой шахтер, я рыбу тоннами солил!»,- возражал мой коллега-электрик, житель Сахалина Павел Андреевич Кузьмичев по кличке Чилим, отводя от своего лица настойчиво предъявляемые ему в качестве наглядного аргумента руки шахтера.

«Шизуха косит наши ряды», - подумал я. Мысли невольно закружились вокруг обсуждаемого предмета, и с каждой минутой становилось все яснее, что соленость мяса тех и других рыб примерно одинакова, а те, кто думает иначе, находятся в плену пагубного заблуждения, которое совершенно необходимо немедленно рассеять, пока оно не привело заблудших товарищей к печальному концу. О мирном послевахтенном сне пришлось забыть. Не вылезая из койки, я кратко сформулировал основные тезисы, которые должны были сделать дальнейшую дискуссию излишней. Оказалось, однако, что меня мало кто слышит. Чтобы все-таки донести свет Истины до помраченных умов сослуживцев, я вскочил с койки и пополнил собою ряды сторонников Теории Одинаковой Солености. Через пятнадцать минут голосовые связки отказались служить, но я героически хрипел в ухо Петровичу, подтаскивая его к себе за тельник: «Но кровь-то у всех соленая! Она же нас не засаливает! У меня вот мясо не соленое!». Петрович слабо отбивался и что-то кричал Чилиму о штреках, штольнях и угольной пыли.

Обошлось без жертв. Через какой-нибудь час силы спорщиков иссякли, а вскоре затихли и последние вялые любезности типа «Ну ты дебил...» - «Да ты сам по пояс деревянный..», и в кубрике снова воцарился плотный давящий механический гул. Истина в ту ночь так и не родилась. Но я с тех пор верю Джонатану Свифту, утверждавшему, что привычка разбивать сваренное всмятку яйцо не с того конца может послужить причиной гражданской войны.

А до возвращения в базу оставалось еще четыре дня...