КАК ПОЙМАТЬ ПОРОСЁНКА.

Мишка сидел у окна и, не вынимая сигареты изо рта, стругал картошку. По замыслу Маришки, жены капитана Климова, Мишка должен был картошку чистить, но его руки были издавна заточены под обслуживание бронетехники, и из-под ножа выходили одинаковые правильные кубики. Артурчик, высунув язык, старательно обжигал свежеотловленных хозяином куропаток, нудно отмечая, что "воняет и стреляет, а ляжки похожи на ляжки голой бабы". Игорь Пермяков горько плакал, но геройски шинковал лук. Маришка прибегала, гремела крышками кастрюль, помешивала содержимое, потом скептически поглядывала на лейтенантов, занятых освоением основ гастрономического искусства, помахивала головой и исчезала. Было утро, и свободные от службы руки занимались приготовлением праздничного банкета. Сам хозяин, Андрей Климов, ещё затемно уехал на личном мотороллере в Колодки купить целого поросёнка, сулившего стать гвоздём стола.
Лейтенанты вели вялую беседу о бытовых лишениях службы и нехотя убеждали холостого Мишку не спешить жениться.
- Чувства у меня, - глубоко вздохнув заключил Мишаня, когда раздался требовательный звонок в дверь и хозяин, осветив кухоньку гордой улыбкой, протиснулся с мешком на плече.
-Вот, зверюгу вам притащил, - сказал он и опустил ношу на пол.
Немного помолчали. Мешок слегка подвигался и замер.
-Что это там? - критично разглядывая объект, спросил Артурчик.
-Так поросёнок. Молоденький. Тридцать пиять рублёв отдал, - сказал Климов и решительно присел развязывать горловину.
-Подожди, подожди, Клим, подожди, - забасил Мишаня, почему-то усаживаясь на подоконник и поджимая ноги. Капитан хмыкнул, пренебрежительно усмехнулся и продолжал заниматься мешком.
-И чё, живой?, - спросил Пермяков, отойдя в дальний угол и вытягивая шею.
-Живой, живой!!!!
-И чё, чё с ним делать-то будем?
-Есть, чего! Чего ещё с ним делать. Маришка запечь обещала
-А его ж убивать надо, - кинул догадку с подоконника Мишаня.
-Надо, - сказал железным тоном Климов, но почему-то развязывать перестал и о чём-то задумался.
-Ну.... с нетерпением сказала хозяйка, заглядывая в кухню.
-Что ну?! - Мне это..., я вспомнил, это...я..... Короче, мне на "девятку" сгонять надо. Там у Ромы толстого проблемы какие-то ночью были.
-А с кнуром кто разбираться будет? - спросила Маришка, глядя на мужа холодным взглядом и загораживая выход.
-Ну вот, лейтенанты тут у тебя. Ими и командуй. Ты ж кэпова жена, ёлки-палки!
Прилагая усилия и с недоверием кося на мешок, Климов форсировал выход, выталкивая жену, и хлопнув дверью, испарился.
Маришка подошла к окну, подождала пока муженёк выйдет из подъезда и заявила:
- Капитан, я тут одна с тремя голодными мужиками. Не боишься?
Снизу раздалось что-то неразборчивое про веру, надежду, любовь и желудок, антикварный транспорт хозяина завёлся, удалился и снова стало тихо.
-Боится,- сказала Маришка, оглядев воинство. Он у меня городской. К животноводству неприученный. Ну, а вы чего ждёте?. Мишаня, ты ж деревенский у нас.
-Не-а, я в детстве деревенским был, щас я городской, - с нотками обиды, покраснев, заявил Мишка.
-Ну, блин, доставать его надо. Мыть, а потом колоть, - напирала женщина, с надеждой вглядываясь в лица мужиков.
-Кого? - спросил с подоконника Мишаня.
-Ага, точно, помыть его надо. И спинку потереть. А я ещё лук не порезал - отмазался Пермяков, хлопая покрасневшими глазами.
-А я... Артурчик закрутил головой в поисках занятия, - а я ещё птичек пощипаю, чтоб без пера были.
-Да вы что, мужики, вправду боитесь его? Он же маленький, сосунок ещё.
Маришка что-то для себя решила, подобрав подол присела и стала открывать мешок. Несколько мгновений все молчали и смотрели друг на друга. Три молодых офицера с капитановой женой с одной стороны и испуганный поросёнок с другой.
-А почему не розовый? - тихо прохрипел от окна Мишаня, сосредоточенно выстраивая из картофельных кубиков модель-копию пирамиды Хеопса.
-Потому что купать его надо. Он прямо из лужи своей, вонючей - со знанием дела отозвался из своего угла Пермяков.
Артурчик решил проявить инициативу, отложил покрытую гарью куропатку и шагнул к поросёнку с протянутой вперёд рукой, нежно причмокивая губами. Свинюшка, непривычная к такому способу общения, двинулась как-то боком, вплотную придвинувшись к Маришке. Этого было достаточно, и капитанова жена, завизжав, запрыгнула на стул. Испуганное животное метеором расчертило кухню, перевернуло ведро с мусором, сбило остальные стулья и вылетело в пространство квартиры. Маришка завизжала опять и поспешила пояснить, -"Там всё убрано". Схватив швабру, бросилась в погоню. Некоторое время растерявшиеся лейтенанты слушали, как в квартире что-то грохает, визжит и падает. С удивлением они обнаружили, что Маришка умеет не только петь , но и виртуозно материться и, в принципе, есть чему поучиться у прекрасной половины. Потом лейтенанты стали думать и логично решили, что если не открыть входную дверь, то банкет будет проводить негде. Сказано-сделано. Поросёнок с победным кличем пронёсся через порог и, набрав первую космическую скорость, ушёл в недра коридора. Переглянувшись, наши друзья догадались, что поросёнка нужно ловить, потому что он стоит "тридцать пиять рублёв", причём, общих рублёв. Вооружившись тазиками, тряпками, метёлками и прочим подручным инструментом, теряя тапочки и с азартом выкрикивая: "ату его" двинулись в атаку по всем правилам военного искусства. Позади, придерживая бигуди одной рукой и мешающую юбку другой, маленькими шажками семенила Маришка, олицетворяя собой гегемон сражения. Двери в коридор со скрипом открывались, полуодетые заспанные люди пытались понять, что к чему. Некоторые хмыкали и уходили досыпать. Некоторые неудачно шутили. Другие издалека давали советы, предусмотрительно прикрывая дверь, когда участники с шумом и гамом пролетали рядом. Друг семъи Климовых, отчаянный рыбак Самохвалов, схватил метровый подсак, надел болотные сапоги и, передвигаясь вдоль стенки громадными приставными шагами, махал приспособлением, повторяя "От Сени Самохвалова ещё никто не уходил". Левый тапочек Пермякова не ушёл, дверная ручка квартиры Лещенко тоже не ушла, плакат со списком проживающих слегка пострадал, и только поросёнок продолжал с визгом носиться взад-вперёд и ловиться не собирался. Любопытствующие обитатели холостяцкого крыла, заслышав шум, пришли поинтересоваться, всё ли в порядке, приоткрыли дверь из перехода, и поросёнок, завидев лазейку, устремился туда. Подобно игроку в регби, четвероногое забегало в жилые блоки, резко меняло направление, громко повизгивало и выглядело не на шутку встревоженным. Потом животное попало в тупик, где единственная дверь вела в общую душевую. На том и порешили. Дверь плотно прикрыли. Народ ещё немного порадовал дельными советами и начал расходиться. А наши друзья остались около двери сторожить, настороженно вслушиваясь в звуки изнутри.

- Я слыхал, свинью нужно подмышку бить. Из подмышки у них до сердца ближе всего, - сказал Мишаня.
- Точно, я тоже слыхал, - поддержал Артурчик. Хорошо, что в душ загнали. Легче будет кровь смывать.
- Кровь? - как-то странно переспросил Пермяков и погрустнел.
- Кровь, - подтвердил Артурчик, прикладывая ухо к двери.
- Пойду детку посмотрю. Разбудили мы её шумом нашим, наверное, - сказала Маришка и, поправляя бигуди, пошла домой. Перед тем, как зарулить за угол, остановилась, глянула на троицу и напомнила: - Вы уж не забывайте, заколоть его надо.
Лейтенанты, заслышав это, ушли в себя и не нашли сразу, что сказать полупъяному прикомандированному офицеру из ПВО, который, обернувшись в полотенце, наощупь отыскивал дорогу в душ.
-Э-э-э, - сказала чья-то глотка, но было поздно. Изнутри донёсся стук падающего человеческого тела, поросячий визг и офицерская версия нецензурщины. Потом действо внутри продолжилось, дверь временами прогибалась под ударами, донёсся звон развитого стекла и, кажется, поросёнок тоже начал высокопарно материться. В этот момент появился капитан Климов, вернувшийся с точки. С надеждой спросил:
-Ну что? Всё? Забили?
Ответом ему была распахнутая дверь, целеустремлённый галоп поросёнка и голый ПВОшник с весёленьким полотенцем в руках, пытающийся дать животному пинка под зад. Парочка повиляла по блокам и выскочила в переход. Зверь бросился по лестнице вниз, а голый офицер остановился в нерешительности, решая, продолжать ли преследование. Потом он буркнул собравшимся на вторую серию, - "Предупреждать надо", и вернулся в душ. Всё смотрели ему вслед, на его супер-волосатую...спину. Все, кроме капитана Климова. Он смотрел вслед поросёнку и говорил - "Тридцать пиять рублёв". Потом сорвался и побежал. Трое лейтенантов, прийдя в себя, тоже побежали. Поросёнка нагнали, когда он перевернув по дороге чью-то тёщу, боднул дверь на улицу и почуял свободу. Пятеро немного покрутились вокруг ДОСа, кто-то из болельщиков скинул плащ-палатку и крикнул - "накрывайте". То один, то другой, подобно Ринату Дасаеву, прыгали на несчастное животное с плащом, но оно всячески выходило победителем. Самым настырным оказался капитан, единственный из преследователй, одетый по сезону. ДОС повально пооткрывав окна, как летом, довольно гудел переполненным футбольным стадионом, когда парочка удалилась по направлению к котельной. Большая металлическая дверь туда была открыта, у входа лежала большая куча только сгруженного угля и чумазый истопник, стоя в проёме с грустью в глазах рассматривал её. Кабанчик забежал вовнутрь, и капитан Климов, издав гортанный звук, чуть не убил солдатика, хлопнув тяжеленной дверью перед его носом.
-Выпустите меня, выпустите меня отсюда, - барабанил в дверь воин, на что запыхавшийся офицер отвечал, - Держись, это ненадолго.
Потом внутри всё стихло. Видимо, там пришли к консенсусу.
Из малюсенького окошка выскользнула фигура, которая долго кашляла, отплёвывалась угольной пылью, говорила что-то о близком дембеле, и что очень хочется остаться здоровым и невредимым.
Выставив пост у котельной в лице истопника, капитан Климов завёл мотороллер и поехал в часть. Немного поторговавшись и заключив архи-невыгодную сделку, привёз пацана-колхозника из вверенной ему роты. Скоро всё было кончено. ДОС разразился апплодисментами, переходящими в овации, когда боец появился на свет с мешком на плече.

И был банкет. Кажется, никто из охотников аппетитно сделанного поросёнка не попробовал. Климов точно не притронулся. А через пару-тройку ночей привиделось ему, что дают ему сдачу в военторге с полтинника. Три червонца и пятёрка. Только вместо ленинского профиля там мордаха поросёнка изображена. И смотрит с укором. А живых поросят они больше никогда не покупали.

Десятая ракета

Памяти В. М. Б.

- Когда-нибудь все кончается, - подумал полковник и усмехнулся про себя. - Можно было бы написать роман... нет, роман - это ты, пожалуй, хватил. Роман тебе не осилить. Повесть. И начать ее словами "Когда-нибудь все кончается"...
- И почему это графоманов вечно тянет на безличные предложения? Туманная многозначительность, закаченные глаза и все такое...
- А читатель любит многозначительность.
- Это - смотря, какой читатель...
- Фу, чепуха какая, прямо раздвоение личности, уже сам с собой литературные диспуты веду... "Здравствуй, милая психушка, вот и я, привет тебе, привет..."
Он сильно потер лицо, массируя пальцами опущенные веки. Перед глазами замелькали светлые точки, скачками сдвигаясь к переносице; под веками саднило.
- Устал.... Он осторожно повернулся вместе с вертящимся креслом, старясь, чтобы шерстяные форменные брюки не липли к ногам.
На КДП авиабазы "Владимировка" было душно и полутемно. Справа склонился над своим пультом оператор летающей мишени, а слева офицер боевого управления что-то бормотал в микрофон, одновременно рисуя синим стеклографом на экране ИКО. Был шестой час вечера, но знойный, безветренный августовский день, заполненный до отказа грохотом турбин, треском помех в эфире и раздраженными разговорами все никак не заканчивался, и пыльное солнце, казалось, прикипело к небу. Раз за разом с бетонки, размытой струящимся воздухом, взлетал истребитель и уходил в дальнюю зону, где должен был найти и расстрелять ракетами маленький самолетик, летающую мишень Ла-17. Раз за разом опытный летчик-испытатель выполнял перехват цели в заднюю и переднюю полусферы, шел в атаку под разными ракурсами, но пущенные ракеты неизменно уходили в сторону, обозначая промах бледной дорожкой трассера.
Пилот не удивлялся промахам, он знал, что на мишени установлена серийная помеховая станция, переделанная по разработкам того высокого, лысоватого полковника, который ставил ему задачу на предполетных указаниях. И сейчас новая помеха, придуманная этим полковником, проходит испытания.
По плану испытаний по мишени нужно было сделать десять пусков ракет с радиолокационной головкой самонаведения. Восемь пусков окончились промахом, оставался один заход, две ракеты.

Полковник с утра сидел в зале управления, машинально прислушиваясь к четким командам ОБУ и искаженным помехами ответам пилота.
- Еще один заход - и всё, - подумал он, - скорей бы. Окончится этот невыносимо длинный день, и окончатся испытания, которых ты ждал два года, а теперь подгоняешь время. Наверное, будет успех... собственно, успех уже есть, из восьми пусков - восемь промахов. А по-другому и не могло быть, потому что все проверено и перепроверено десятки раз, но, все-таки войсковые испытания - это войсковые испытания, нужно досидеть до конца.
Потом, когда все кончится, можно будет поехать в гостиницу.
Он представил себе, как в своем маленьком "генеральском" номере, в котором прохладно, потому что он утром не выключил кондиционер, будет, не торопясь, снимать форму и промокшее насквозь белье, как будет стоять под душем, смывая с себя пот, усталость и паутину взглядов чужих, неприветливых людей, а потом, прошлепав босыми ногами по прохладному, дощатому полу, ляжет в постель и будет просто лежать и ждать, когда отпустит сердце.
Впервые сердце дало о себе знать в первой загранкомандировке. Это был Ближний Восток. Тогда он ехал читать курс РЭБ в академии и в дороге все волновался, как он будет работать с переводчиком, поймут ли его слушатели? Но в академию он не попал. Сразу по прибытию его вызвал Главный военный советник и сказал, что есть дело поважнее лекций: потери авиации дружественной страны недопустимо высоки, и надо разобраться, в чем дело. Вместо двух месяцев он тогда пробыл в командировке полгода, мотаясь из полка в полк.
Потом были и другие командировки.
Однажды, лежа в придорожном кювете и пережидая бомбежку, он вдруг почувствовал, как будто невидимая рука мягко легла на сердце и начала играть им, сжимая и отпуская, растягивая утончающиеся алые трубочки.... Почему-то ему представлялась узкая ладонь с неестественно длинными, гибкими пальцами; такие ладошки он видел в Алжире у обезьян, которые попрошайничали, ловко обшаривая карманы смеющихся людей. Одно неверное движение, слабый рывок, беззвучно лопающийся сосуд и - темнота... Между лопаток скользнула струйка холодного пота.
Полковник достал из кармана лекарство, положил таблетку под язык. Но во рту было сухо и таблетку пришлось проглотить. Он осторожно откинулся на спинку кресла, потирая правой рукой немеющую левую.
- "Вышка", я Ноль первый. Цель наблюдаю.
- Ноль первый, "Вышка". Работайте.
- Понял, "Вышка", выполняю.... Есть высокое... есть захват... пуск! Первая - пошла. Промах. Есть захват... Пуск! Вторая пошла! Есть! Поражение! Наблюдаю поражение, пошла вниз мишень, вниз пошла, падает, как поняли?
Полковник резко повернулся в сторону ОБУ. Внезапно оператор мишени выкрикнул:
- Управление нарушено! Снижение... пикирование... Нет управления!
В зале управления наступила тишина, все молча смотрели на полковника.
Со своего места поднялся председатель комиссии, пожилой генерал, и подошел к полковнику:
- Ну что ж, поздравляю вас, испытания окончены. Успех, несомненный успех. Я думаю, у комиссии не может быть двух мнений, на всех станциях будем делать вашу доработку, девять промахов из десяти - это замечательно!
- Не может быть, - невпопад ответил полковник.
- Простите, чего не может быть? - удивился генерал.
- Поражения.
- Ну-у-у... еще как может! - отмахнулся генерал. - Ведь мы все-таки имеем дело с вероятностями, не жадничайте, и так эффективность вашей помехи убедительно доказана.
- Извините, товарищ генерал, - упрямо повторил полковник, - поражения быть не могло. Надо найти ракету. Она практическая, следовательно, полностью не разрушена. Надо ее найти. Пусть дадут людей, я объясню, что искать. Если вы не согласны, давайте звонить в Москву, пусть они дадут команду на поиски, я должен понять, в чем дело.
Генерал взглянул в лицо полковника, и, вероятно, что-то заметив, встревожено спросил:
- Вы хорошо себя чувствуете? Может, вызвать врача?
- Спасибо, нормально. Все-таки как решим с поиском?
Генерал поморщился, махнул рукой и потянулся за телефоном.

Полковник сидел на КДП. Расчет боевого управления, выключив аппаратуру, давно ушел, уехали члены комиссии, спустился вниз председатель. В зале управления было тихо, только в углу, стараясь не шуметь, возился дежурный солдат-телефонист, испуганно поглядывая на странного офицера.
Полковник застывшим взглядом смотрел на блестящую, изогнутую ручку телефонного коммутатора, но видел не ее, а страницы расчетов, схем и временных диаграмм. Ошибки не было, ракета не могла попасть в мишень. Но она попала! И мишень, потерявшую управление, пришлось подорвать. Почему? Почему? Почему...
В висках звенело. Рваные остатки мыслей кружились беззвучным, бессмысленным водоворотом, а в голове назойливо звучала детская дразнилка:
Тили-тили, трали-вали,
Ты дурак, а мы не знали!
Парам-пам-пам! Парам-пам-пам!
И от этого бессмысленного "Парам-пам-пам!", которое, как испорченная пластинка крутилась и крутилась на одном месте, подступала дурнота, сердце сжимало все сильнее и сильнее, боль раскаленным шилом входила под лопатку.
- Это ничего, - думал он, - это от нервов, усталости и жары. Когда я успокоюсь, все пройдет, так уже было много раз...
Парам-пам-пам!
Парам-пам-пам!

Через три часа поисков внизу под тяжелыми шагами загудела лестница, грубо сваренная из котельного железа. В зал управления поднялся председатель комиссии и зам начальника полигона, у которого, вероятно после генеральского нагоняя, лицо шло красными пятнами.
Генерал бросил фуражку на стол, долго вытирал лоб и шею платком и, не глядя на полковника, сказал:
- Нашли мы все-таки вашу ракету ... ну, то есть конечно то, что осталось от ракеты... И мишень тоже нашли, она почти рядом упала. Так вот, оказывается, на последней ракете стояла инфракрасная головка... Идиотская случайность... мы, конечно, разберемся, как это могло произойти... номера мы сверили, так что теперь ошибки нет. Ракета, очевидно, попала прямо в сопло двигателя мишени, поэтому она и потеряла управление, а помеха действовать на нее не могла. Скажите, как вы догадались?! Ведь вы были так уверены...
Парам-пам-пам!
Парам-пам-пам!
Полковник, не поднимаясь с кресла, посмотрел на генерала и равнодушно пожал плечами. Потом положил руку на левую сторону груди и прислушался к себе, ожидая, что боль утихнет.
Боль не утихала...

РОКИРОВКА В ДЛИННУЮ СТОРОНУ
(злоупотребляя правами модератора, сегодняшний выпуск забираю под свою длинную и несмешную историю - КБ)

Ночью в пустыне пронзительно холодно. Если забраться в дежурный БТР и посмотреть в прибор ночного видения, то на экране будут видны две зеленые полосы: сверху, посветлей - небо, снизу, потемней - песок. И все. Змеи, ящерицы, ядовитые насекомые и прочая убогая и злобная живность остывают вместе с песком и ночью впадают в оцепенение. Иначе им нельзя: тот, кто выделяется, в пустыне не выживает.
Зато утром, когда из-за горизонта выкатывается шар цвета расплавленного чугуна, включается гигантская духовка и с тупостью и безжалостностью древнего, могучего механизма начинает извергать миллионы кубометров раскаленного, смешанного с песком воздуха. Камни не выдерживают и распадаются в серый, похожий на наждачный порошок, песок. Из него и состоит пустыня.
Сорок лет назад в пустыню пришли люди и построили аэродром. Я даже боюсь себе представить, чего стоило это строительство, но боевые возможности тогдашних бомбардировщиков не позволили выбрать другое место. Конечно, сначала нашли воду. Глубоко под песками лежит озеро, вода в нем скверная, солоноватая, но это - вода. Без воды в пустыне не прожить ни человеку, ни черепахе, ни даже змее, хотя змеи, вроде бы, не пьют.
Я сижу в пустой квартире и в сотый раз листаю путеводитель по Москве. Я нашел его в заброшенной гарнизонной библиотеке. Названия московских районов и улиц звучат, как нежная струнная музыка: Разгуляй, пруд Ключики, Сокольники, Лосиный остров.... В военном городке, затерянном в пустыне, прозрачная московская осень кажется сном, который утром изо всех сил пытаешься удержать в памяти, а он тает, как льдинка и исчезает.
Городок умирает. Раньше гарнизон утопал в зелени, о деревьях и цветах заботились школьники, у каждой клумбы были свои маленькие хозяева. Теперь цветы засохли, клумбы вытоптаны, а деревья пущены местным населением на дрова. Дома офицерского состава по большей части заброшены, туда вселились аборигены, жарят на паркете мясо, от чего выгорают целые подъезды. На белых стенах издалека видны черные хвосты копоти.
Жилые квартиры можно определить по кондиционерам на окнах. Кондиционер здесь - громадная ценность, его не купить ни за какие деньги. Старенькие "бакинцы" гремят и лязгают, но в комнате с кондиционером все-таки можно спать. Если кондиционера нет, то ночью приходится заворачиваться в мокрую простыню, просыпаясь оттого, что она высохла. Спать нужно на полу, который перед сном обливается водой. Некоторые спят под кроватями, уверяя, что так прохладнее.
Любой офицер, приезжающий в наш гарнизон, проходит три стадии.
Сначала он пытается стойко бороться с жарой, пылью и захолустным существованием, ведь он знал, куда едет, и ему неловко жаловаться. Потом пустыня начинает брать свое. Человек становится вспыльчивым, раздражительным, ему все не так. Начинаются тяжелые пьянки, походы по местным, считанным по пальцам одной руки, разведенкам. Потом обостряются все хронические болячки или появляются новые. У многих, приехавших здоровыми и веселыми людьми, начинает болеть сердце. Это самый тяжелый период. Потом... потом человек или ломается и уезжает или остается... как я.
Я здесь уже четыре года, два срока. На прошлой неделе прибыл мой заменщик, скоро я сдам ему дела и уеду отсюда навсегда. Потом будет госпиталь в Сокольниках и пенсия.
Сегодня - мое последнее дежурство. Нет, неправильно, нельзя говорить - последнее, примета плохая. Крайнее. Командир приказал заступить оперативным дежурным. Вообще-то инженерам оперативными ходить не положено, но людей не хватает, и на утвержденный график нарядов давно уже никто не обращает внимания. Наряд каждый день собирают из тех, кто под руками и более-менее свободен.
Командир сказал: "Заступишь сегодня крайний раз, а я вечером тебя навещу". Интересно, чего ему надо? Впрочем, удивляться жарко. Придет, расскажет. А может, и не придет.
И вот, я сижу на "Вышке" и бесцельно смотрю по сторонам. Впрочем, глаза можно закрыть. Все и так давно знакомо. Справа - выноса РСП, радиостанция и стол метеоролога. Слева - ободранный холодильник "Чинар", пара кресел, снятых с самолета, и столик. На столике - фарфоровый чайник, расписанный подсолнухами, пиалы и коробка с французским шипучим аспирином. Его мы пьем вместо газировки. Линолеум у входа протерт и видны серые доски, дыра аккуратно обита гвоздями, чтобы не рвалось дальше.
Передо мной пульт с громкими связями, телефонный коммутатор и бинокль. Бинокль прикреплен к пульту стальным тросиком, чтобы местные не попятили. Сейчас бинокль не нужен - полетов нет, бетонное покрытие прокалено бешеным солнцем до белизны верблюжьих костей, гудрон в термостыках плит не держится, течет, его заменили какой-то синтетикой. Слева на стоянке тихо плавятся пара транспортников и оранжевый вертолет ПСС, справа - позиция эскадрильи истребителей-перехватчиков. Там тоже пусто, даже часовой куда-то спрятался. А напротив КДП стоят еще четыре самолета с зачехленными кабинами, громадные, серебристые, на высоченных шасси, "стратеги" Ту-95МС. Почему-то их не успели перегнать в Россию, а теперь - поздно, мы на территории чужого государства. Новые хозяева неожиданно заявили, что эти Ту-95 должны заложить фундамент военно-воздушных сил суверенного государства. Россия с этим вяло не соглашается, переговоры, как хронический насморк, то обостряются, то надолго затихают.
Острый приступ военного строительства у новых хозяев, впрочем, закончился довольно быстро. На территории советской авиабазы появился суверенный штабной барак с невразумительным флагом перед входом, с утра в этом штабе кто-то появлялся, но после обеда здание пустело, личный состав убывал в неизвестном направлении, оставляя после себя неистребимую вонь немытых тел и перегара. Штаб оставался под охраной какого-то бушмена, который каждый вечер, обкурившись, выл на Луну свои бушменские песни, обняв автомат и по-хасидски раскачиваясь. Никакими авиационными вопросами эти граждане не интересовались и к самолетам ни разу не подходили.
Вскоре, однако, среди характерных пустынных физиономий замелькала одна вполне европейская. Ее обладатель старался выглядеть как можно более незаметным, но, шляясь по аэродрому, как-то невзначай подбирался к стоянке "стратегов" все ближе и ближе. Особист, заметив англо-саксонского негодяя, почувствовал приближение настоящей оперативной работы, прекратил пить до обеда и поклялся на походном бюстике Дзержинского его извести. Немедленно был составлен план изведения, который помолодевший от возбуждения и трезвости контрик поволок на утверждение командиру.
Вникнув в суть дела, командир, однако, решил по-своему. Он вызвал начальника штаба и приказал взять стоянки под круглосуточную охрану офицерским караулом с участием летных экипажей. Представляя скандал, который по этому поводу учинит летно-подъемный состав, НШ поплелся составлять график нарядов. Пилоты, однако, отнеслись к решению командира с неожиданным энтузиазмом. Зайдя как-то в класс предполетной подготовки, НШ был потрясен редким зрелищем: летные экипажи проверяли друг друга на знание обязанностей часового, заглядывая в книжечки УГ и КС, а штурмана вычерчивали на миллиметровке схемы постов и с нехорошим блеском в глазах прикидывали зоны кинжального огня.
За право заступить в первый караул и, возможно, грохнуть супостата, сражались, как за бесплатную путевку в Сочи. Империалисту, однако, оказался не чужд инстинкт самосохранения, потому что на аэродроме его больше никто не видел.
Солнце валится за капониры, быстро темнеет. Ночной ветерок посвистывает в антеннах, шуршит песком по стеклам. Здание КДП, остывая, потрескивает, поскрипывает, иногда, особенно спросонья, кажется, что по коридору кто-то ходит.
На магистральной рулежке появляется командирский УАЗик. Значит, все-таки решил приехать. Внизу щелкает кодовый замок.
- Товарищ командир, за время моего...
Командир кивает, не дослушав, и усаживается в кресло. Достает из портфеля пакет с бутербродами и термос.
Второй час мы играем в шахматы. Мои таланты ограничиваются умением переставлять фигуры, командир тоже далеко не Ботвинник, но старательно двигает фигуры, делая вид, что зашел на КДП случайно. Я, как положено дисциплинированному офицеру, делаю вид, что в это верю. Моему сопернику нужно делать рокировку, и он старательно обдумывает позицию. Впрочем, подозреваю, что он просто забыл, куда нужно ставить фигуры. Наконец, пытливый ум командира находит решение: как бы невзначай он смотрит на часы (в двенадцатый раз, я считал), отодвигает доску и говорит:
- Позвони связистам, пусть включаются, скажи, ждем гостей.
Кто бы сомневался...
Сонный дежурный связистов повторяет команду и через десять минут аэродром освещается. Командир включает выносные индикаторы РСП и, подтащив кресло, усаживается руководить посадкой. Вскоре на оранжевых индикаторах появляется засечка и медленно ползет вдоль черной линии безопасной глиссады, а еще через пару минут тяжелый Ил-76 аккуратно притирается к бетонке и катится в сторону КДП.
- Я на стоянку, - говорит командир.
Через четверть часа он возвращается в сопровождении троих незнакомых офицеров в летно-техническом обмундировании.
- Этой ночью, - говорит командир, - руководить будут они. А ты сиди рядом, и если что непонятно - поможешь.
Вновь прибывшим моя помощь не требуется. Старший усаживается на место руководителя полетов, а остальные, пошептавшись, уходят. На стоянке начинается какая-то осмысленная суета. Со "стратегов" стаскивают чехлы, что-то делают под фюзеляжами, со стороны автопарка появляются заправщики, "воздушки" и тягачи.
И тут до меня доходит: "Предполетная". Все-таки решили перегнать машины на Большую Землю, вот и славно!
Светает. Я дремлю в кресле, старший - по-прежнему на месте РП. По-моему, он и не вставал ни разу. В комнату входит один из офицеров.
- Товарищ ген... гм... Алексей Петрович, у первого борта готовность "Ч" минус пятнадцать. Остальные - по графику.
- Добро, - спокойно отвечает Алексей Петрович, - взлет самостоятельно, по готовности, в эфир не выходим, - и опять поворачивается к окну.
Через полчаса первая "Тушка", легко разбежавшись, растворяется в розовеющем небе. За ним вторая. И третья.
Проводив глазами последний бомбардировщик, старший оборачивается к нашему командиру, который уже успел вернуться на КДП:
- Ну что, пора и нам... не провожай. Дальше действуешь, как договорились. Вопросы?
- Никак нет, все ясно.
- Добро. И своих сориентируй, что базу будем закрывать. Нечего тут...
Гости быстро грузят оборудование в транспортник, короткое построение - и посадка. Заполошный рев турбин "семьдесят шестого" быстро стихает, на непривычно пустые стоянки вползает тишина.
- Ну, - говорит командир, - с этим разобрались. Теперь вот что. Завтра сюда, конечно, прибежит этот... Табаки, шум поднимет. С ним поступим так...
Шакал Табаки или просто Табаки считается "офицером по связи" с российским командованием, а, на самом деле, просто шпионит за нами. Свою кличку он получил за привычку жевать табак, общую мерзость характера и манеру разговаривать со старшими по званию, слегка приседая и скалясь золотыми зубами. Впрочем, в каком чине был сам Табаки, не мог разобрать даже особист. На его погонах красовались скрещенные сабли почти в натуральную величину, а на камуфляже он носил аксельбант.
Остаток ночи прошел спокойно, а утром мы с громадным удовольствием наблюдали, как Шакал Табаки, размахивая пузом и поливая бетонку потом, нелепой рысью бежит к КДП.
- Г-х-де самолеты?!!! - выдохнул он, едва взобравшись на вышку.
- Улетели, - невозмутимо ответил командир.
- Как улетели?!! - похолодел Табаки, чувствуя, как на его жирной шее затягивается петля ответственности.
Командир, используя жестикуляцию истребителей, показал, как.
- Зач-х-ем?!!
- Учения....
Трясущимися руками Табаки выхватил из кармана рацию и заголосил в нее. Рация в ответ что-то буркнула и смолкла.
- Приказываю самолеты срочно вернуть! - перевел обнаглевший от страха Табаки.
- Хорошо, - ответил командир, - я свяжусь с "Заветным".
- Я буду ждать здесь! - сообщил Шакал и плюхнулся в ближайшее кресло.
- В курилке - поправил я, - у нас сейчас совещание. Секретное.
Табаки прожег меня взглядом поросячьих глазок, но послушно отправился вниз и уселся в беседке.
- Не уйдет он, товарищ командир, - сказал я, выглянув в окно.
- Уйдет, никуда не денется, уже недолго, - взглянул на часы командир, - у тебя почитать ничего нет?
- Нет... разве что наставление по ИАС, настольная книга, можно сказать. Хотите?
- Ты что, инженер, опух? Сам его читай!
Командир подошел к окну, уперся лбом в горячее стекло и с отвращением отдернул голову. На стекле остался мокрый след.
- Достала жара.... Запроси-ка "Заветный", взлетели наши борта?
- Говорят, взлетели... Товарищ командир, а они что же, обратно...?
- Естественно, - холодно ответил командир, - а куда же еще? Обманывать хозяев, можно сказать, воровать у них из-под носа самолеты - некрасиво.
Теперь я уже окончательно перестал что-либо понимать. Может, правда учения?
Через час я уже слышал по радио веселую перебранку между экипажами, каждый из которых норовил сесть раньше других, а через полтора первый бомбардировщик со знакомым бортовым номером катился по рулежке. Однако что-то было не так. Я потянулся за биноклем и поймал на себе внимательный взгляд командира. Наведя бинокль по глазам, я пригляделся и...
- Так ведь это не МС-ки! А бортовые - наши... Странно...
- Ясное дело не МС-ки, - усмехнулся командир, - это "К", им, должно быть, уж лет по тридцать. Когда их в строй вводили, все помойки ограбили, запчасти искали. Боялись, не долетят. Но все по-честному. Четыре ушло, четыре пришло!
- А вдруг, заметят?
- Кто, Табаки, или эти, обкуренные? - командир кивнул в сторону суверенного барака. - Вот ты, инженер полка, и то не сразу подмену заметил, и никому об этом не скажешь, верно? И никто не скажет. Кстати, я тебе еще не говорил? Ты сегодня сдаешь дела, а завтра в ночь улетаешь на Большую землю, будет борт. Документы готовы, заберешь в строевом. Собраться успеешь?
Я киваю. Собирать мне почти нечего...

(Сегодняшний выпуск будет состоять из одной истории. Автор попросил, чтобы мы опубликовали ее целиком - КБ)

Выкуп

Всё началось отличным свежим утром. Солнце рисовало узоры на стенах старого особняка в одном из предместий Парижа. Нас было пятеро, четверо в гостиной и Дед в кабинете с родителями. Родители были безутешны, Дед бубнил и время от времени прерывал причитания вопросами. Мы сидели в глубоких диванах, прислушивались к происходящему в кабинете и гадали, куда завтра мы поедем «демонстрировать лучшие стороны своего характера». В Париж из Танжера мы прилетели утром, весь личный состав «прокатной» группы. Термин «прокатная» придумали мы сами. В мире существует тысячи армий, воинских формирований и групп. Некоторые дают своих служащих в прокат. Вы можете взять в прокат, например, автомобиль или кассету, или группу из пяти человек и решить с их помощью какую-нибудь задачу. Прямо скажем, торчать в экваториальной Африке и пить холодную минералку в прохладной гостиной в сердце Европы - это разные вещи. В воздухе витал дух умиротворения, все молчали и только Чех, разглядывая пузырьки, перечислял страны и ситуации.
- «Сомали, потерялась дочь - Красный Крест; Ибица, потерялась дочь - наркоманка; Эверест, потерялась дочь - альпинистка; Таиланд, потерялась дочь - этнограф».
- «Я слышал, там речь о сыне», меланхолично встрял Эвет, грубо оторвав Чеха от фантазий по поводу непутёвой дочери состоятельных французских буржуа.
- «Бразилия, потерялся сын, заблудился в борделях», продолжил фантазировать Чех.
Его прервал стук двери и брошенная Дедом напоследок фраза
- «...вы уверены, что тело необходимо везти в любом состоянии?»
Итак, что мы узнали буквально пол часа спустя:
Его зовут Рене, ему 30, он фотограф, сын состоятельных родителей, он гомосексуалист, он не употребляет наркотики (во всяком случае, регулярно), его любят в десятках иллюстрированных изданий Франции и Великобритании, он жутко талантлив и устал снимать гламур. Теперь он снимает войну, он был в Чечне и Палестине, а теперь он улетел в Кот-д'Ивуар и уже не звонит две недели. Родители забили тревогу только после разговора с его другом журналистом, с которым Рене созванивался каждый вечер.
Всё это было очень и очень печально. Нас посылали в самое пекло везти выкуп, который никто не требовал. Все мы знаем точно - если ты снимаешь войну в Африке и не выходишь на связь две недели, вряд ли тебя взяли в заложники. Либо ты убит, либо тяжело ранен. Найти белого убитого фотографа в воюющей африканской стране очень легко... через сутки, очень тяжело через три дня и нереально через две недели. После того как пуля настигнет тебя и уложит навсегда в горизонт, ты расстанешься со многими вещами в определённой последовательности: 15 минут - фотоаппарат, бумажник со всякими разноцветными карточками, цепочку с медальонами или крестом, 30 минут - жилет с надписью PRESS, ботинки и ремень, 12-24 часа - тело - его забросят в кузов, накроют брезентом и перед тем, как выбросить в вырытую экскаватором яму, покажут командиру, он внимательно посмотрит и одними бровями покажет - в яму.
Это всё можно объяснить тебе, но не убитым горем родителям, к тому же, если люди желают расстаться с тремястами тысячами евро, их тяжело убедить в обратном.
Сейчас я немного познакомлю вас с каждым из нашей группы.
Итак:
Дед - 52 года, русский, в прошлом майор ВДВ СССР, кличку получил в регистрационном лагере за седину, морщины, каналами избороздившие лицо, и отеческое отношение к сослуживцам.
За свои 52 года успел многое: учился в институте, бросил, поступил в военное училище, окончил, служил, воевал в Афганистане, был ранен, под давлением жены комиссован, два года был старшим «Афганской общины» в одном небольшом городке на Волге, распределял негустые блага и помощь.
Жизнь хорошего гражданина закончилась в один миг, в середине мая. Он спал возле открытого окна своей однокомнатной квартиры, рядом спала жена, в кроватке сопела дочь. Во сне на него разворачивался в тысячный раз вертолёт и, вместо того чтобы бить НУРСами духов, опять настилал его и его разведгруппу. Шорох двери, обтянутой дерматином, вернул его из Кандагара, в замке определённо ковырялись, кровь ударила в голову - бред - успел подумать он и услышал, как открывается входная дверь, половицы заскрипели. - Крупные ребята - отметил мозг и выбросил тело из кровати. Как оказалось потом, их было трое, самому взрослому 19, познакомились в спортзале, били заученно, и чувствовалось, что нервничали. Дед выбрал самого крупного и, пока не проснулась дочь, сломал ему шею, пропустил сильный удар в спину и присел, не стоило им входить в комнату, но было поздно. Песчаная буря поднялась в голове Деда. Потом всё было обыденно и тоскливо. Сосед по площадке вызвал наряд, в «афганский» дом машина приехала неожиданно быстро, маленькая квартирка наполнилась людьми. Плачущую дочь и онемевшую жену отвели к соседу - однорукому бортмеханику. Деда положили на пол, и надели браслеты, потом приехал оперуполномоченный, и браслеты сняли, потом приехали из прокуратуры и опять надели, потом приехал разбуженный и злой начальник райотдела, и браслеты опять сняли, а Деда усадили и стали вытирать руки мокрым полотенцем. На полу остывали три трупа, под столом лежал нож «козья ножка» - начинающие гангстеры прихватили его «на дело», лезвие было вытерто и только мохнатая рукоятка запеклась от крови. Деда судили, в городе бесчинствовали первые рэкетиры, суд был показательный, надо было «не дать кровавой волне беспредела захлестнуть наши улицы».

Дед получил 15 лет, через 4 года он «ушёл», перестал оглядываться и петлять только в Бухаресте, в регистрационный лагерь он привёз русско-французский разговорник с картинками и 4 толстые золотые порванные цепочки, он ими расплачивался по дороге.

Дед - командир, он немногословен, мудр и великодушен. Ему пора на пенсию, но он плохо спит, если рядом не бряцают оружием и не воняет потом. У него есть хобби - он отмечает на маленькой политической карте мира страны, в которых побывал и очень смущается, когда его кто-то за этим застаёт. Он не может понять, как устроен компьютер, но верит, что с появлением «всяких таких штук» жизнь необратимо улучшается. И ещё он ужасно винится перед своими предками - он не передал их фамилию, его дочь, там, далеко в России, уже вышла замуж и сменила фамилию, а сам Дед теперь носит красивое фламандское имя и такую же нерусскую фамилию.

Теперь пришла пора рассказать о Саве:

Саве 29, француз (вернее бретонец), кличку получил легко - шлялся по лагерю, заглядывал в палатки и белозубо улыбаясь, спрашивал - Са Ва? (как дела? - франц.)

Сава из маленького городка, его дед 40 лет закручивал гайку на автозаводе, пил и колотил бабку, его отец 20 лет закручивал на том же заводе гайку, пил и колотил мать, старший брат Савы уже 6 лет закручивал гайку, пил и был готов жениться и начать кого ни будь колотить. Сава разорвал порочный круг: он окончил школу, продал байдарку, на которой тренировался 10 лет, разбил копилку и уехал на Кубу. Через неделю у него закончились деньги, он подхватил триппер, бродяжничал и, разжалобив старпома с сухогруза «Гавр» вернулся во Францию, в пути он сделал татуировку штурвала, раззнакомился с мотористом и по его совету направился в Легион. Не обладая ни одной воинской специальностью, Сава был чрезвычайно вынослив и пытлив, через 5 лет он был одним из самых лучших капралов полка. Сава очень живой и непоседливый, он может пробежать километров 10, просто чтобы не сидеть на месте. Он обожает дискотеки, врёт девчонкам, что он из торгового флота, мечтает заработать миллион и навсегда уехать на Ибицу. Сава собирает мелкие монетки разных стран в кожаный мешочек, Чех шутит, что Сава когда-нибудь станет королём пигмеев с таким сумасшедшим национальным запасом мелочи.

Пару слов о Чехе:

Чех, 38 лет, высушенный и выброшенный, как он любит про себя говорить. На вопрос, кто он по национальности, чех или словак, отвечает чехословак. Любит много болтать, иногда просто так. Чех знает 20 языков, и все их путает, понять, что он говорит можно, только прожив с ним не одну неделю, похоже он изобрёл эсперанто. Когда мне говорят, что человек авантюрист - я вижу перед собой Чеха, это он в гостинице в Танжере за один вечер нарисовал старинную карту, за день организовал экспедицию к сокровищам, а на следующее утро отбыл с 8 тысячами долларов, собранными с очень опасных людей. Его ищут везде, он не погиб только потому, что должен алименты сотням детей во всём мире. Если есть в мире такая машина, которую он не умеет водить - он научится. Чех чемпион по рассказыванию историй про «чёрный гроб» и «красную руку», только на африканский манер, девушкам в Дижоне он рассказывал, что его проклял колдун и его член уменьшился в длину с 40 сантиметров до 20, были желающие пойти с ним проверить. Как-то в самолёте он подозвал стюардессу и, показывая на меня, попросил - Вы уж присмотрите за этим парнем, он слепой, но очень этого стесняется и прикидывается зрячим. Я как раз незадолго до этого разжился роскошным фингалом под глазом, сидел через два ряда в своих новых солнцезащитных очках и ничего не слышал. За весь полёт меня практически под руки два раза проводили в туалет, потом стояли надо мной и помогали мне пить сок. Когда меня под руки сводили с трапа, Чех смеялся так, что у него полопались сосуды в глазах.

Эвет - это на турецком - "да".

Эвет, 31 год, турок, родился и вырос в семье рыбака, всё детство был болезненным мальчиком, наверное, потому и вырос таким крупным. В 7 лет на спор тушил 10 свечей из дедушкиной малокалиберной винтовки. Дважды сидел в тюрьме за грабёж, один раз в Греции; что такое сидеть турку в греческой тюрьме, лучше не рассказывать. Человек, которого невозможно вывести из себя, Чех сдался на вторую неделю, и Эвет был принят в «прокатную группу», Чех называл нас ещё «курортниками». Эвет нечеловечески спокоен и смышлён в самых экстремальных ситуациях. Эвет учит японский и мечтает уехать жить в Японию, он бы давно купил себе катану, но ему негде её хранить. Эвет знает все радиопередающие и принимающие устройства в мире, очень странная воинская специальность для такого крупного парня, который так хорошо стреляет, но он сам её выбрал.

Ну и я - Колос. Русский, не женат, без вредных привычек и особых примет.

Итак, нам предстояла увеселительная поездка на Берег Слоновой Кости, помимо замечательных пляжей, дорогущего немецкого пива и белозубых красавиц, там были ещё и некоторые неприятные моменты. Страна разделилась на два лагеря - за президента и за повстанцев. Всё это несколько осложняло оплаченный отдых для группы из пяти «палеонтологов университета естествознания города Лилль».

В 19-30 нам необходимо было быть в аэропорту Шарль Де Голль, уже через 9 часов мы окажемся в Абиджане. Хотелось побродить по Парижу, но это очень расслабляет, буквально через пару часов ничегонеделания ощущаешь, что не хочешь никуда лететь, а, тем более, возвращаться к делам насущным. Пару раз нас остановила полиция, проверили документы и, улыбаясь, позавидовали нашему загару. Дед позвонил на Корсику посредникам, в Абиджане нам дадут автомобиль и необходимые документы. Пока Дед звонил, Эвет без энтузиазма разглядывал витрину обувного магазинчика рядом с телефонным автоматом. На витрине красовались ботинки 36 размера на 20 сантиметровой подошве, все обклеенные хрусталём. Чех, заметив взгляд Эвета, тут же пообещал по возвращении ему такие купить. Потом звонил Сава, снова рассказывал матери о кругосветных рейсах и о замечательной работе в торговом флоте и обещал навестить родной дом через пол-годика. Мне звонить было решительно некуда, поэтому я принялся изучать рекламу сверхсовременной камеры. Камеру хотелось купить, снимать ей, конечно, было нечего, а потом некому было показывать снятое, но реклама натолкнула меня на дельную мысль.

- Нам нужна видеокамера под большую кассету,- сказал я.
- Зачем?,- поинтересовался Чех, - Будем снимать клипы на пляже?
- Согласен, дельная мысль, закивал Дед.

Через три квартала мы нашли замечательную лавку Мохамеда Омрана. Подивившись свалившемуся на него счастью, Мохамед продал нерабочий трёхтысячный панасоник за 50 евро. Теперь мы были готовы на сто процентов.

В аэропорту выпили на дорожку джина и отправились на регистрацию. Таможенник, принимающий декларации, оглядел нас настороженно.

- Совсем нечего задекларировать?
- Можем задекларировать свои добрые намерения,- встрял Чех.

Просмотрев паспорта и письмо из Лилльского университета, таможенник удивлённо поднял брови:

- В науке сейчас всё больше крепких мужчин, похоже, очкастых ботаников совсем не осталось.
- Они уже все в Голливуде, поддержал беседу Чех.

Таможенник увидел на моей руке дайв-компьютер:

- О, «суунто москито», пижонская вещица! Сам погружаюсь с «коброй».

Настороженность пропала, мы прошли зелёным коридором - похоже, поездка удавалась с первых минут.

Летели отлично - пили виски, смотрели передачу про гепардов, веселили стюардесс. Пролетая тропик Рака, все подняли стаканы «на удачу».

В аэропорту Абиджана было весьма людно, несмотря на гражданскую войну и массовые беспорядки, жизнь кипела, как и везде в Африке. После формального досмотра с обязательным подбрасыванием сумки вверх и шлёпаньем ею об землю, мы вышли на площадь перед аэропортом. Разница температур была существенная от +23 в самолёте до + 46 на улице. Хотелось только одного, поехать в отель, снять моментально прилипшую к телу одежду, принять душ, упасть в постель и ни о чём не думать, слушая шум океана и крики торговцев.

Утопические мысли были прерваны уличным воришкой, который, пробегая мимо, схватил сумку Чеха. Вся проблема была в том, что Чех тоже держал сумку и довольно крепко. Подняв с земли вновь приобретенного «чернокожего друга», Чех внимательно посмотрел в его бесстыжие глаза и покрутил парню никогда немытые уши, как ручки настройки старинного радиоприёмника. Стоящие в 10 метрах полицейские заржали и погрозили Чеху пальцем. Воришка унёсся, выкрикивая проклятья, Чех вытер пальцы об джинсы и изрёк:

- Если я в течение 15 минут не выпью чего-нибудь крепкого и холодного, то присоединюсь к армии повстанцев.

Поймав такси, мы отправились в отель «Элефант». Отель пустовал, несмотря на весьма доступные цены и неплохие номера, война делала своё чёрное для туристического бизнеса дело.

- Цель вашего визита?, поинтересовался администратор.
- Научная экспедиция, будем снимать кино..., сообщил Дед, поймал на лету муху и, не глядя, передал Чеху.

Чех аккуратно зажал её в кулаке, поднёс к уху, немного послушал и попытался вложить её в рот широко зевнувшему Эвету. Все французы - идиоты, вероятно подумал администратор, и чинно передал нам ключи от номеров.

Собравшись через два часа в номере у Деда, мы приступили к расстановке целей и способов выполнения задач. В первую очередь нам необходимо было встретиться с Патриком Ле Гоком, этот доблестный во всех отношениях офицер, дослуживал последние предпенсионные деньки в расположении Легиона в Кот-д'Ивуар. Он уже неделю осуществлял поиск «Сына» и наверняка что-нибудь знал. Сразу после встречи, получения дорожных документов и автомобиля, мы выдвинемся в Ямосукро к повстанцам, там «Сына» ещё никто не искал.

О приближении старины Патрика мы услышали минут за 10 до его появления, сначала на улице завизжали тормоза, вовсю загудел сигнал, и раздались басовитые вопли «Мэрд!» ("дерьмо" - франц.) Далее на лобби зазвенел изо всех сил звоночек, вызывающий метрдотеля, и раздался ещё один вопль «Алерт женераль!» (общая тревога франц.) Выяснив у служащего наше месторасположение, Патрик застучал подкованными ботинками по лестнице, ещё через мгновение в дверь нежно постучали ногой, и ласковый бас известил:

- Скрываться бесполезно, я знаю, что вы здесь - кучка кровожадных подонков. Ввалившись в номер и бросив в Эвета потемневший от пота «Кепи Бланк» (белая фуражка - франц. У капитана она чёрная с красным верхом, но называется всё равно Кепи Бланк), Патрик запричитал:

- Какое свинство держать в этой дыре, такого достойного человека как я... Я мог бы дослужить свои последние недельки на Куру, обучая попугаев воплям из немецких порнофильмов, я мог бы разрывать задницы новобранцам в Кастельнодари, я мог бы работать в «гестапо» в Обани...
- Если мне немедленно не налить выпить, случится что-нибудь ужасное,- подвёл итог Патрик и плюхнулся в кресло, из которого едва успел выскочить Чех.

Уже через час мы узнали, что десятая бутылка Бэлэнтайнса за счёт отеля. Ближе к полуночи Патрик, заявил:

- Я должен быть в расположении, солдаты всегда плохо спят без мамочки.
- Надеюсь, «мамочка» поедет не на машине?,- вежливо поинтересовался Чех.
- Я полечу как Питер Пен, слыхал про такого? - Патрик загрохотал ботинками вниз по лестнице, двигатель взвыл, заорал гудок, «мэрд...» уносилось в полночь.

Утро оказалось не таким ужасным, как я предполагал. Мы позавтракали, выпили пива, взяли такси и поехали в расположение Ле Гока. У ворот трепыхался на небольшом ветерке триколор и стоял, вылупившись на группу штатских, часовой.

- Ваши документы, цель вашего визита, эта закрытая для прохода зона, вы понимаете французский?,- выпалил юноша и прижал свой FAMAS (автоматическая винтовка) поближе к сердцу.
- Малыш, если ты будешь так орать, то к тому времени, когда тебя произведут в капралы, ты сможешь только шипеть как змея,- ласково начал Чех.
- Перестань таращиться на нас и задай себе вопрос - есть ли у вас толстый капитан Ле Гок, склонный к алкоголизму и самодурству? Если есть, то пусть выходит, к нему пришли из профсоюза сутенёров, он слишком долго развлекался в кредит.

Жара и обаяние Чеха сделали своё дело - парень нажал на кнопку тревоги. Через 40 секунд караул уже вовсю целился в нас и ждал информации от часового.
- Они хотят видеть капитана Патрика Ле Гока, мой лейтенант, но выглядят очень подозрительно, я бы сказал, шайка, мой лейтенант.
- Разберёмся,- успокоил его начальник караула - Господа, солнышко у нас так и припекает сегодня, поэтому предлагаю прикрыть затылок ладошками и пойти с нами вон в тот уютный домик, где мы могли бы познакомиться получше.

- Сынок,- не удержался Чех, проходя мимо часового, - Если ты будешь так встречать всех гостей, то никто не будет тебе носить кнедлики с пивом.

Мы гуськом шли вслед за гостеприимным лейтенантом, когда услышали трубный вопль:
- Морис, ты сегодня просто молодец, орал Патрик, хлопая себя по голому животу, на нём были только сандалии, шорты и неизменный Кепи Бланк. - Не спускайте с них глаз, воины,- не унимался Ле Гок - Это опаснейшие сволочи, они выгоняют подвыпившего человека ночью, не завернув ему бутылочку на утро, а ведь в старые добрые времена за это вешали.
- Свободны! - рявкнул он караулу - Птенчику с ворот - благодарность и сто евро, я, увидев бы эти рожи, точно бы начал стрелять.

Мы ещё раз позавтракали в офисе Ле Гока, и вышли осматривать «дары». У нас был видавший виды «Гелендваген» белого цвета, на него как раз заканчивали наносить через трафарет надписи PRESS. В джип установили радиостанцию. Чех слазил под днище и потребовал сварщика, суть его предложения была проста, но гениальна - приварить две скобы, в которые можно было бы вложить какое-нибудь неприхотливое оружие (ну, не FAMAS, конечно, а, например, автомат Калашникова). После того, как закончилась получасовая дискуссия на тему «выпадет - не выпадет», Патрик разрешил парню варить и пошёл за автоматом.

- Если ты принесёшь румынский или китайский АК...,- кричал вслед Дед, - ... и я из-за этого погибну, я буду являться к тебе каждый день в твоих снах.
- Ты, наверное, думаешь, что у меня тут оружейный магазин?- начал прибедняться Ле Гок.

Ближе к обеду, когда уже казалось, что сборы никогда не кончатся, из города привезли одежду наших размеров. Пять пар голубых джинсов, пять бежевых жилетов-разгрузок, пять бежевых кепок. После того, как мы переоделись и потренировались быстро запрыгивать и выпрыгивать из нашей новой машины, при этом не забывая в ней камеру и блокноты, мы позвали Патрика.

- Мы похожи на корреспондентов? - с надеждой спросил Сава.
- Вы похожи на банду хитрожопых рыбаков, которые забыли дома удочки. Корреспондентами чего вы можете быть? Посмотрите на свои рожи. Сейчас я вас распределю, так, что будет хоть немного похоже, ведь вам придётся проехать через пару постов, и не везде тут одни идиоты.

Нам оставалось только слушать.

- Так, ты Дед совсем не похож на корреспондента, во-первых, ты старый, во- вторых у тебя очень мрачная рожа, ты будешь водителем.
- Но водитель тут я! - возмутился Чех.
- Нет, ты не можешь быть водителем, у тебя слишком хитрая рожа, вас будут останавливать на каждом посту, ты будешь корреспондентом другой компании, тебя просто взяли с собой. Ты будешь канадским корреспондентом.- подытожил Патрик.
- Я лучше буду тайской массажисткой, но только не канадским журналистом. Я буду русским журналистом, у меня красивое измождённое славянское лицо - протестовал Чех.
- Тупо, очень тупо. Русским журналистом будет Колос, если я не ошибаюсь, он русский,- продолжал распоряжаться Ле Гок.
- Вообще-то, я хотел быть оператором и сунуть в камеру пистолет, если ты мне его, конечно, дашь,- попытался изменить необратимое я.
- Пистолет я тебе дам и ты его сунешь в камеру, но камеру будет носить Эвет, у него очень глупый вид, и он здоровый парень, не каждый захочет отнять камеру у такого верзилы.
- Я хотел быть турецким журналистом,- насупился Эвет.
- Ты будешь большим, тупым оператором,- отрезал Ле Гок.
- А кем же буду я? - заволновался Сава.
- А ты, сынок, останешься со мной. Мне бы не хотелось, чтоб вместе с этим интернациональным сбродом погиб мой соотечественник, француз. Я скоро выйду в отставку и ты будешь бегать мне за выпивкой и возить меня на колясочке в бордель.

Сава с недоумением смотрел на нас всех.

- Да я шучу, недалёкий ты бретонец, ты будешь как раз французским журналистом, у тебя есть блокнот и ручка?

Плотно пообедав, мы, наконец, покинули уютное расположение Ле Гока и отправились вглубь континента. Солнышко светило, как проклятое, на наших бежевых жилетах растекались тёмные пятна пота. Дорожная пыль, залетающая в открытые окна, смешиваясь с потом, образовывала на лицах коричневые маски. Все как-то разом перестали смеяться и разговаривать. Каждый про себя повторял миссию нашей поездки: говорить со всеми, узнать всё, найти, где бы то ни было, доставить на место. Наши молчаливые рассуждения были прерваны открывшейся картиной: на дороге лежал чахлый кустарник, заменяющий местным бандитам обычное среднеевропейское бревно, и стояли два аборигена с пулемётами на ремнях. Пулемёты были нацелены на нас, аборигены махали приветливо руками.

- Через правую обочину уйдём - посоветовал Чех,- Развернёмся юзом и подавим их как помидоры.
- Злобный ты журналюга,- засмеялся Дед и начал притормаживать.

Машина остановилась, мы все разом натужно заулыбались и достали блокноты, Эвет вскинул камеру.

- Хай, в чём проблема?,- спросил у аборигена Дед.
- Камеру не надо,- блестел зубами один из пулемётчиков.
- Надо документы, надо рассказывать из какой газеты, какой канал,- блеснул знаниями английского товарищ с пулемётом.

Дед протянул пачку верительных грамот, разрешений и АйДи темнокожему «автоинспектору».

- Обрати внимание,- толкнул меня Чех,- у них нет знаков различий на форме.
- Вижу,- ответил я и полез в камеру за пистолетом.

В это время наш «автоинспектор», засунул всю пачку документов себе в безразмерные штаны и, обводя, стволом пулемёта джип, заявил:

- Надо платить за проезд, платное место, мне платите тысячу США доллар.
- Очень честно,- согласился Дед,- мы тебе доллары, а ты нам что?
- Я отдаю документы, и еду долго на крыше ваш мерцедес туда, вы делаете своё кино, мы едем назад, и вы даёте мне ещё две тысячи США доллар.

Из машины вылез Сава и начал отсчитывать деньги, повернувшись к аборигенам спиной. Те, в свою очередь, сильно расслабились, заулыбались, повесили пулемёты за спину и начали похлопывать машину по капоту, приговаривая, «старый, очень старый, слишком старый». Сава досчитал деньги, часть переложил в карман жилета, а остальные протянул стоящему рядом «инспектору», тот, доверчиво улыбаясь, потянулся. Он уже почти взял пачку, когда его отвлёк звук падающего сзади тела, его напарник уже лежал, закатив глаза, Дед распутывал ремень ручного пулемёта. Увиденное страшно не понравилось нашему чернокожему другу, он изменился в лице и, наверное, хотел что-то сделать, но не успел. Сава от души двинул его в колено ребром тяжёлого ботинка и ткнул кулаком с зажатыми в нём деньгами в солнечное сплетение.

- Охота на носорогов в заповеднике,- подытожил Чех.

Мы с Эветом оттащили куст с дороги на обочину, Дед отъехал туда же. Сава связывал ремнями незадачливых разбойников, Чех подхватил пулемёты и тоже направился к обочине. Всего три минуты и дорога снова свободна, только на обочине стоит старенький джип с надписью PRESS, да весёлые журналисты ходят вокруг него, приседают, пьют воду из баклажек, смеются.

На допрос «стражей дороги» ушло несколько минут, Сава просто достал нож и провёл каждому по горлу, аккуратно, словно намечая будущее место отреза, потом буднично спросил:

- Не видели тут белого парня? С большим дорогим фотоаппаратом?
- Нет, нет,- наши парни струхнули всерьёз.

Вы когда-нибудь видели, как бледнеют негры?

- Жаль,- сказал Сава и начал надевать клеёнчатые перчатки, которые раздобыл в автомобильной аптечке.

- Нееет,- забился связанный ремнями самый разговорчивый, - Я расскажу, да мы знаем парня, он тут фотографировать камера, его иметь себе Ндаго.

- «Хм, «...его иметь Ндаго», что он под этим подразумевал?- прервал тишину Чех.

- В любом случае для него это не так ужасно, как, например, для тебя, Чех,- вслух заметил Эвет, вспомнив про ориентацию разыскиваемого.

Мы одновременно захохотали, напряжение спало, к тому времени мы отъехали уже километров на пятнадцать от первой «засады» на нашем пути.

Судьба подкинула нам неожиданную разгадку. Ндаго был местным «бугром» повстанцев, эдаким Чапаевым местного разлива. Его «армия» находилась в опасной близости от регулярных войск президента, он имел незыблемый авторитет и вообще считался человеком немыслимой силы и ума. Всё это мы узнали от «Робин Гудов» во время экспресс-допроса. Зачем ему понадобился модный фотограф, мы могли только догадываться, может, он хотел снять поясной портрет своей «третьей конной бригады».

Ещё Ндаго был заколдован от смерти, вообще в той части Африки это довольно распространённое явление. Жрецы культа Вуду совершают тайные обряды, потом клиенту выдаётся кожаный ремешок, который необходимо носить выше локтевого изгиба, и полный порядок, не возьмёт тебя ни пуля-дура, ни штык-молодец.

До места дислокации Ндаго было ещё километров 150, Дед машину не гнал, держал стрелку на сотне, пару раз мы выходили посмотреть, не выпал ли из-под днища автомат, но он настолько слился от пыли с днищем, что казался вылепленным как детская пасочка. Через час нас остановили на блокпосту, на крыше старого доброго VABа (бронетранспортёр) загорал долговязый капрал-шеф, два легионера первого класса усердно махали нам катафотом. Дед опустил окно и протянул документы.

- Говорите по-французски?- поинтересовался парень, внимательно изучая верительные грамоты и официальные пропуска.
- Не только говорим, но ещё и поём на нём грустные песни, ну если выпьем, конечно - Чех, пользуясь случаем, вышел размять ноги.
- Колос, а я знаю капрал-шефа, это Грюа из 13 DBLE (13-ая полубригада Иностранного легиона, расположена в Джибути, Северо-Восточная Африка).
- Вот и отлично, сиди и не высовывайся,- удержал я вскочившего Саву.
- Но, Колос... Мы же, мы вместе, мы на Корсике ещё лодку вместе утопили...- Сава ломился как молодой лось на выход.
- На обратном пути у тебя будет куча времени, чтоб утопить с ним ещё одну лодку. А сейчас он увидит тебя, обрадуется, удивится и расскажет по радио о странном появлении Савы в дурацкой одежде, который направляется в логово повстанцев - я говорил и продолжал крепко держать Савву, при этом краем рта улыбался в окно капрал-шефу.
- Нам это надо?
- Нет - Сава успокоился и начал поправлять на себе жилет,- Колос, ты продуманный до отвращения, тебе надо было стать каким-нибудь менеджером и всё время писать в блокнотике,- бурчал Сава.
- У меня ещё всё впереди,- пообещал я себе и Саве.

В это время Деду вернули документы и ещё раз посоветовали развернуть машину и не ехать к оголтелым повстанцам, которые все сплошь наркоманы, мерзавцы и бабайки. Из окон отъезжающей машины мы с сочувствием оглядели одинокий блокпост, при других обстоятельствах мы конечно бы поддержали ребят и морально и выпивкой, но сейчас каждый час был на вес золота.

- Грэне (лягушка франц.), грэне...- ожила радиостанция в машине, «грэне, мэрд...»
- Да, Патрик.
- Что нового? Соскучились, журналисты?
- Честно говоря, нет.
- Только что доложили о вас с поста, сказали, подозрительные засранцы.
- Патрик, тебе не знаком некий Ндаго?
- Конечно знаком, это, мать его, местный Че Гевара. Только я вам сразу скажу, не брал он вашего голубка, он парень идейный, кровь и плоть чёрного континента, заложники - не его почерк.
- Спасибо, Патрик, сегодня больше связи не будет, скоро будем у твоего друга.
- Он мне не друг. Но и не враг. Тут надо пожить, чтобы понять, отчего вся заварушка. Берегите себя, до связи грэне.

Следующий пост был защищён основательно, мешки с песком, два грузовика поперёк дороги, на небольшом кирпичном домике крупнокалиберный пулемёт с полным расчётом. Человек десять вокруг грузовиков.

Дед снизил скорость, а потом просто заглушил двигатель, мы плавно подкатились к посту. Вышли из машины все сразу, Дед достал документы, Чех помахивал блокнотом, как будто был готов в любую минуту взять интервью. Нашу машину тут же ненавязчиво окружили.

- Вы находитесь на территории независимого временного правительства, можете звать меня Пепе,- торжественно сообщил нам представительный командир.
- Да? Замечательно, мы любим всё независимое, Пепе,- ободрил его я.
- Здесь не действуют преступные законы президента Гбагбо,- продолжил встречающий.
- Тем лучше,- заверил его я,- если у вас есть вода и еда, то мы можем предложить виски и ещё мы можем написать про вас статью. Среди нас есть знаменитые журналисты,- я покосился на Эвета и Саву, которые втихую отбирали друг у друга камеру.
- Осветить нашу борьбу, это очень хорошо,- идея пришлась командиру по вкусу. - Вам очень повезло, сегодня к нам приедет великий человек, борец за справедливость и обличитель преступного президента, наш учитель Ндаго. Услышав это имя, все бойцы вокруг заулыбались, наиболее искренне, почему-то получилось у Чеха.
- Буквально несколько неприятных формальностей,- наш провожатый сделал пару жестов бойцам. Нас быстро похлопали на предмет оружия, залезли в машину и заголосили: Рэйдио, рэйдио...
- Радиостанцию придётся отключить, она побудет у меня, пока вы будете у нас в гостях.
- Без проблем,- согласились мы.
- Если у вас есть ещё какие-нибудь средства связи, тоже оставьте мне их.

Больше у нас ничего не было, грузовики тронулись с места, освобождая нам проезд, мы въехали в приграничный посёлок повстанцев.
Надо сказать, что посёлок был многолюдным и мирным, напряжение не ощущалось, вооружённые люди были словно декорация к обычной африканской жизни. По улицам сновали куры и детвора, было много женщин, кое-где стояли припаркованные автомобили. Мы оставили машину перед официозно выглядящим зданием и проследовали за нашим провожатым. В помещении несколько людей в форме склонились над картой, ещё один парень за столом чистил пистолет, за этим же столом пожилой повстанец печатал что-то на пишущей машинке, с трудом разыскивая очередную букву.

- Знакомьтесь, это иностранные журналисты, они приехали к нам на ужин, ещё они напишут о нас.

Все мы важно покивали.

- Странно, что правительство вас сюда пустило...,- парень оторвался от пистолета, - Мы же тут все преступники и сволочи.
- Мы совсем ничего не знаем о конфликте, в этом весь смысл нашей командировки. Непредвзятый репортаж. - Дед присел на кушетку и достал пачку сигарет: «Можно?»
- Да, конечно,- командир достал одноразовый "Крикет".

Ярко-зелёная зажигалка выглядела в этом помещении как пришелец с другой планеты. Дед обошёл всех с открытой пачкой, все одновременно закурили, и повисла тишина. Первым её нарушил «секретарь», он оторвался от машинки и произнёс:
- Вы должны написать... Когда полиция убивает детей, это неправильно... - он глубоко затянулся, - так не должно быть... - ещё одна затяжка,- и тюрьмы... люди сидят там всю жизнь, человек не должен сидеть всю жизнь в клетке, все рождены вольными, - после этих слов старик как-то сник и снова начал настукивать на машинке.

Я чувствовал себя погано, посмотрел на Саву, но тот тоже отвёл глаза. Мы ехали в самое логово, ехали, чтобы найти сумасбродного белого парня и вернуть его респектабельным родителям. Мы были молоды, веселы, злы. Мы были готовы к чему угодно, готовы были голыми руками разорвать в клочья сколько угодно повстанцев, готовы были принять бой любой сложности, уничтожить любые преграды и в очередной раз доказать - мы лучшие, это нам по зубам. Но мы не были готовы к такому простому приёму, к такой горечи в глазах старика, к такому сельскому виду повстанцев. К простому человеческому горю, к такой решимости, когда выбор прост - или ты сидишь всю жизнь в клетке, или берёшь в руки оружие и живёшь вольным человеком, пусть недолго, но вольным. Гнетущую тишину нарушили крики с улицы, сигналя и разгоняя кур и детей, к штабу подъехал видавший виды Ровер. В комнате все обрадовано засуетились, парень торопливо собрал пистолет, карту повесили на место, мы перебрались все под одну стенку, Чех бестолково листал блокнот. Первым в дом зашёл Ндаго, было видно по реакции окружающих. Это был довольно пожилой но крепкий человек, он обнял всех своих соратников и кивнул нам. Следующим в помещение ввалился обвешанный фотоаппаратурой наш дорогой «сын», за ним вошёл свирепого вида парень, недобро на нас покосился и стал между нами и Ндаго.

- Это журналисты, может, наконец, мир узнает правду о нашей борьбе,- пояснил Пепе.
- Да, хорошо,- Ндаго устало прервал его, - оставьте нас, мы поговорим, и принесите поесть.

В комнате остались только мы, Ндаго и «свирепый» парень. Парень ужасно нервничал, он уже дважды проверил, на месте ли его пистолет, прикрытый рубашкой, было видно, что он готов отдать за своего командира жизнь, причём в любую минуту.

- Для чего вы приехали? - просто спросил Ндаго. - Вы же никакие не журналисты, это же очевидно.

Парня начала бить крупная дрожь, и он в третий раз пощупал свой пистолет под рубашкой.

- Да, мы не журналисты,- Дед улыбнулся и протянул пачку сигарет Ндаго.

Нервы у парня окончательно сдали, он рванул рубашку так, что полетели пуговицы. Но пистолет достать не успел, тяжёлый ботинок Эвета рубанул воздух и опустился парню на плечо, он мешком упал под стол, Эвет поднял хромированный кольт и положил его на стол.

- Это мой племянник,- невозмутимо заметил Ндаго,- ему хочется быть полезным, он хороший парень, но глупый.

Эвет с необычайной нежностью поднял «свирепого» юношу, положил на кушетку и начал ощупывать ключицу.

- Мы приехали по поручению,- продолжил Дед.

Все сидели так чинно, как будто ничего не произошло.

- Мы совершенно чужие в вашей стране и вашей борьбе люди, мы просто заберём фотографа и отвезём домой,- я очень дипломатично мигнул Саве, и мы стали по обе стороны проёма двери.
- Нет необходимости в силе,- Ндаго покачал головой,- парень сам пришёл к нам, я думаю, он не захочет уезжать. Всего двадцать дней с нами, но он видел всю боль моего народа.
- Почему же вы не давали ему звонить домой? - Дед крутил в руках блокнот, -если бы он позвонил, мы бы не летели сюда...

- Мы не можем выдавать своё местоположение, все средства связи у нас запрещены.
- Но ведь это секрет Полишинеля!- воскликнул Сава,- ведь все знают, где заканчивается, чья территория.
- Приказ - никаких средств связи. - Ндаго снова качнул головой, - мне жаль, что вы зря совершили такой длинный путь, может, вы искупаетесь, когда будете улетать?

Он смотрел на нас чуть ироничным взглядом уставшего человека. Человека, который никогда уже не улетит из своей страны и не искупается просто так. Человека, который каждый день видит, как гибнут его люди.

- Давайте поужинаем,- предложил Ндаго, - Рене славный парень, у него есть талант, он поднимает камеру именно тогда, когда нужно. Пока я распоряжусь, вы можете поговорить с ним. - Ндаго вышел.
Мы переглянулись, всё вышло совсем не так, как мы планировали. В жизни всё иногда бывает намного проще, чем предполагаешь. До ужина мы решили Рене не трогать. Ужин нам показался необычайно торжественным, мы принесли несколько бутылок виски из машины, женщины накрыли на стол, пресный свежеиспеченный хлеб и душистое острое мясо. За столом нас было человек пятнадцать, мы с аппетитом жевали мясо, отламывали куски хлеба и макали их в пряный соус в деревянной миске. Чех рассказывал какую-то древнюю байку про моряка, у которого начал расти хвост, все смеялись, виски пилось, как вода. Я смотрел на чёрные улыбчивые лица, на ярко белые зубы, разрывающие мясо, на синие белки глаз, и меня не покидало странное предчувствие, что эти люди веселятся в последний раз. Чтобы отогнать неприятные мысли я кивнул Саве. Мы поманили Рене из-за стола. На улице было темно и прохладно, какие-то неведомые насекомые звенели на все лады. Рене пьяно улыбался:

- Напишите об этих людях правду, тут у каждого своя правда, но вы всё равно разберитесь во всём и напишите. Я подарю вам замечательные кадры, у меня семь плёнок, там есть поразительные кадры. Там не только война, там есть такие портреты... Любой дом моды взял бы этих парней...
- Рене,- прервал пьяный восторг Сава,- мы приехали, чтобы забрать тебя домой.

Рене трезвел на глазах.

- Домой? Но я не хочу домой, скоро войска президента будут идти в наступление, я не могу это пропустить. Кто вы такие? Что за штуки? Как это домой? - он попятился назад в дом. Я схватил его за воротник.
- Ты почему не звонишь родителям, придурок?
- Я... Тут неоткуда...Да я думал об этом...Неужели?
- Да, представь себе,- Сава притянул Рене за рубашку поближе к себе и зловеще прошептал, - мы очень хотим убраться отсюда побыстрей, у нас не такие длинные каникулы, и мы ещё не купались...
- Нет, я не поеду! - Рене был похож на упрямого мальчишку.
- Послушай, варианта всего два: первый - ты поедешь с нами по-хорошему, мы спрячем негативы так, что ты их сможешь вывезти и напечатать, ведь это важно? Вариант второй - мы сейчас разобьём все твои камеры, выбросим негативы, тебя засунем в багажник и, уезжая, задавим кого-нибудь из твоих новых друзей...
- Свиньи! - Рене вдруг неожиданно заплакал.
- А ты ожидал, что за тобой приедут гуманисты? - Сава похлопал Рене по плечу - Ну, малыш, не грусти, пойди попрощайся со всеми, нам пора.

Мы покинули лагерь повстанцев без всяких затруднений, пообещав, что включим радиостанцию, отъехав минимум на десять километров. Выезжая, Эвет показал мне на парня за пулемётом, тот спал, подложив ладошки под щёку.

Через пол-часа мы подключили питание к станции, я щёлкнул тумблером.

- Грэне, грэне... - осипшим механическим голосом взорвалась станция.
- На связи.
- Одну секунду.

Через мгновенье мы услышали отборную брань Патрика.

- Молнией, слышите, придурки, молнией оттуда. Правительственные войска сформировали колонну, десять единиц бронетехники, двадцать грузовиков людей, молнией оттуда, молнией...

С колонной мы столкнулись на посту возле белеющего в ночи VABа. Все машины шли со светомаскировкой на фарах. Дед объехал колонну по обочине, на заднем сиденье тихо заплакал Рене.

В аэропорту Чех выложил на таможенную стойку коробку с плёнками.

- Содержание плёнок? - спросил таможенник в нарядном мундире.
- Девочки, чёрные вкусные девочки. - Чех облизнулся.

Таможенник брезгливо поставил печать в его паспорт и подвинул коробку вдоль по стойке.

Прошли всего сутки после того ужина, но все эти весёлые белозубые парни жили теперь только на негативах Рене.

Пуля

Своё рождение я помнила смутно - превращение из единого, целого, податливого, не имеющего никакой формы в острую твёрдую сущность. Раз и готово.
В отличие от миллионов других созданий с самого рождения я знала своё предназначение в жизни. Поразить цель, не просто улететь куда-нибудь со свистом, и, рассекая воздух, отколоть кусок цемента или дерева, нет, я должна поразить цель, попасть в яблочко, ведь не даром я снайперская пуля.
Соседи по пачке у меня были такие же целеустремлённые, молодые, злые и весёлые. Только одна, лежащая с краю капсюлем гильзы вверх, была озабочена двойной навеской пороха. Как она прошла весы и ОТК, как насыпочная машина умудрилась сыпануть в неё две порции, не знал никто, никто особенно и не волновался.
Жизнь в пачке была не особенно веселая, но и не скучная, все знали, что рядом лежат ещё пачки, а все они надёжно запечатаны в железный ящик - "цинк". Цинк мало разговаривал с положенными в него боеприпасами, на нём было много чего написано, он много чего видел и чувствовал себя старшим.
На заводе цинк надолго не залежался и отправился в долгий путь железной дорогой, ящики где-то выгружали, где-то загружали, что-то писали на них мелом и краской. И, в конце концов, выложили на бесконечные стеллажи.
Тусклый свет и запах сосновой доски, который не перебивал даже острый запах латуни от гильз - это слишком скучно, если это на всю жизнь. За стенами арсенала со свистом летела жизнь: люди рождались и умирали, изобретались новые механизмы, приходили в негодность старые, начинались и заканчивались войны. Мимо стеллажей как в ускоренной перемотке пролетали люди в форме - усатые и безусые, худые и толстые, старые и молодые. Иногда они брали ящики с полок и делали отметки в журнале, но цинк стоял неприкосновенно, и все его обитатели уже отчаялись начать жить.
Как всегда, то, чего ждёшь годами, происходит неожиданно и слишком буднично. Поздно вечером, когда никакой смены караула быть уже не должно, в арсенал пришли люди. Среди них были и обычные военные - "командиры старых учётных журналов", но были и новые в необычной форме, нервные, напряжённые, от них пахло жизнью и делом, тем делом, которое с рождения было знакомо каждому обитателю любого цинка. Они говорили на непонятном языке. Вместо росписи в журналах они доставали маленькие прямоугольные пачки бумаги и передавали "командирам журналов", и снимали со стеллажей цинк за цинком и возвращались снова. Жизнь закрутила цинк водоворотом, он трясся в грузовике, сверху на сосновых досках ехал разобранный комбайн. Мимо светлячками летели огни станций и городов, сёл и таможен. Незнакомая речь, непривычные отметки в незнакомых бумагах и, наконец, пункт прибытия. Приехали поздно ночью, выгружались из машины весело, со смехом, возбуждённо. Цинк сразу всем сказал:
- Скоро у каждой пачки будет свой хозяин,- и замолчал, не отвечал на вопросы, видно думал, чем будет заниматься дальше, собирать окурки или разогревать тушёнку королевскими порциями. Вскрыли его наутро, с десяток глаз уставилось на пачки, руки потянулись, и пачки начали перекочевывать в карманы и подсумки. Так я оказалась одной из двадцати, хотя до этого была одной из миллиона.
Жизнь оказалась штукой сложной и непостижимой. Молодой хозяин, звали его Энвер, был человеком невоенным, что вызывало у меня серьёзные сомнения. Как же мне выполнить своё предназначение с этим студентом? Энвер был на войне недавно, три месяца, прошёл базовую подготовку снайпера отделения, получил снайперскую винтовку Драгунова румынского производства, четыре подсумка, жилет-разгрузку и сильно задавался. Зрение у него было отменное, такое же, как у его отца и деда и прадеда. Вместе с хорошим зрением Энверу передалось и основное дело всей его жизни - жить надо праведно, вовремя совершать намаз, строить крепкую большую семью с девушкой из его мест и передавать заветы предков дальше. Ну, и конечно, убить серба. Без этого - никак, его прадед убивал неверных и дед, отец мечтал об этом всю жизнь и Энверу тоже придётся.
На самом деле Энверу очень хотелось мотоцикл, ну и видеокамеру, как у однокурсника, и конечно во Францию, и заниматься там сексом со всеми девушками, пока ноги не отнимутся. Но этого он сказать, конечно, не мог, да и некому всё это рассказывать.
На вопросы:
- Меткий орёл, убьёшь собаку серба? - Энвер, не особо задумываясь, отвечал:
- Конечно, а думал всегда о мотоцикле, ну и немного о девушках. О таких девушках, которые рекламируют колготки или автозаправки или электроинструмент по итальянским телеканалам, которые так хорошо ловились в его местечке.
За границей Энвер был всего один раз, когда они с двоюродным братом ездили в Венгрию на день рождения дяди. Уже перед самым отъездом домой в магазине он услышал знакомую речь и очень обрадовался, потом они ели горячие бутерброды с теми ребятами, и орали песни и решили, что Югославия получше Венгрии в сто раз. Да, они были, конечно, сербами, парень и девушка, такие же молодые и беспечные, как и они с братом. С ними было очень здорово, они были вместе за границей, они были югославы и очень этим гордились и радовались одним и тем же вещам: тому, что русские уже вряд ли будут воевать с американцами, тому, что прогресс шагает огромными шагами. Сидели на берегу пруда в самом центре Будапешта и гадали: успеют ли они слетать в космос как туристы или нет, будут ли компакт диски стоить как кассеты, и будут ли вообще кассеты, отменят ли все государства границы. Вернулись они с братом тогда домой весёлые, но ничего дяде рассказывать не стали, мало ли - всё-таки сербы.
С тех пор многое изменилось, занятия в университете прекратились ещё осенью, и хоть из его знакомых ещё никого не убили и не изнасиловали, но Энвер уже много слышал об ужасных зверствах неверных. В мечети тоже всё время говорили о злых джиннах, вырвавшихся из бутылки, о сербских собаках и о руссах, которые век угнетали и держали в страхе пол-земли и до сих пор не угомонятся. Потом в их дом пришли авторитетные люди и Энвер и отец ушли защищать свою родину. На их местечко пока, правда, никто не нападал, но к беде надо готовиться загодя, как говорили авторитетные люди. Так Энвер стал снайпером и воином Аллаха и истребителем сербов.
Я в целом была довольна своей жизнью, меня и ещё девять моих сотоварищей уложили в рожок и держали в подсумке. Я ничего не понимала, винтовка и подсумки были румынские и говорили на непонятном языке, хозяин тоже, целей вообще пока не было и всё опять становилось рутинно.
Вечером в палатку пришёл командир и двое штатских, Энверу и ещё трём крепким ребятам приказали собраться и сесть в микроавтобус. В автобусе их кратко проинструктировали: цель - только немного навести шуму на миротворцев ООН в семидесяти километрах от их лагеря, необходимо было переодеться в форму сербских полицейских и напасть на административную часть лагеря ООНовцев. Стрелять лучше на поражение, потому что среди ООНовцев правоверных всё равно нет, а если и есть, то Аллах простит ошибку. Может, эта акция и не принесёт большого урона оккупантам, лезущим не в свои дела, но уж точно настроит их недружелюбно по отношению к сербам. Энверу стало как-то не по себе: одно дело поле боя, как он себе это представлял - стрельба со всех сторон, крики, дым и он, хорошо замаскированный, холодной рукой снимает цели одну за одной. Другое дело - на рассвете, когда все спят, ворваться в лагерь миротворцев и просто начать их убивать. Натягивая сербский мундир, Энвер всё время думал:
- Это сон, это не со мной. А как же Париж? А мотоцикл? А девушки? Что я буду им рассказывать? Что расстреливал спящих людей, переодевшись в форму противника? Приехав на место, командир, тоже одетый в сербскую форму, выстроил их перед автобусом. Прошёлся вдоль короткой шеренги и, похлопывая беретом по ноге, оглядел каждого. Потом достал из кобуры пистолет и сказал:
- Я знаю, как вы все ненавидите этих иностранных выродков, этих нелюдей, которые пришли на нашу землю, чтобы разрушать мечети и убивать детей и женщин. Также я знаю, что каждый из вас хочет показать себя героем, так, чтобы им гордились все его родные и знакомые. Я говорю это каждому, струсить сейчас - это предательство всего своего народа, сегодня я карающий меч Аллаха. Есть вопросы? Вопросов не было, Энвер почувствовал, что никогда не научится ездить на мотоцикле, и его ладони вспотели. Всем дали пол-часа на последнюю молитву перед боем, Энвер судорожно сжимал цевьё винтовки, перебирал чётки, но мыслями был очень далеко от правого дела. Он думал о разном - "Почему все воюют? Кто это придумал? Почему есть народы, которые вообще ни с кем не воюют? Почему он не один из них? Страшно ли умирать?"
В это время в блочном домике на станции ООН разворачивалась серьёзная баталия в "морской бой". Русские офицеры Алексей и Миша обучили этой хитрой игре своих испанских коллег ещё пару месяцев назад, те в свою очередь поделились сокровенными знаниями с египтянами, которые рассказали правила тайцам. В районе было довольно спокойно, и месяц на станции жили припеваючи, спали до обеда, потом объезжали район, играли в волейбол, до полуночи смотрели телевизор и, конечно, не выставляли никакого боевого охранения. Всё круто изменилось с приходом нового комиссара станции - майора Брегна. Немец оказался немцем на все сто процентов, он застроил свободолюбивых арабских офицеров до состояния тихой ненависти, русские даже хотели научить их антифашистским песням, но и без этого сопротивленческие настроения были сильней, чем в Париже в 1943. Брегн просыпался в пять утра, проверял посты, принимал контрастный душ, будил всех в 6-00 по громкой связи и собирал на получасовую оперативку через 15 минут после побудки. Опоздание контрольной машины с маршрута на пол-часа, расценивалось как инцидент, и высылалась поисковая машина. Не удивительно, что майора "полюбили" все и со страшной силой и с нетерпением ждали, когда же он снова сильно понадобится фатерлянду и бундесверу. В эту ночь на боевом охранении должны были стоять четыре человека: Марко, Алексей, Мирослав и Алладин. Учитывая странный архитектурный замысел строителей станции - "ставь домики, как придётся", приходилось бдеть на довольно большом друг от друга расстоянии. С собой обычно брали радиостанцию, пистолет, фонарь и флягу с чаем, кофе или коньяком. Тот, кто стоял под фонарём на въезде, ещё брал стульчик и журнал.
Я почувствовала, что именно сегодня мне предстоит самое интересное в моей жизни, я не могла ошибиться, я была первой в рожке. Я вошла в патронник тихо, как по маслу, без зазоров и увидела наконец-то мир таким, как он и должен быть - длинный коридор, спиралью уходящий в небо, а там, в конце коридора - отверстие, и за ним весь мир. Я застыла ледяной иглой, всё во мне напряглось, мой стальной сердечник гудел от нетерпения, порох ждал знака от капсюля, капсюль от бойка, боёк ждал ударно-спусковой механизм, УСМ ловил малейший сигнал от спускового крючка, ну а тот в свою очередь от Энвера. Вот такая длинная цепочка, а замыкается в долю секунды.
Алексей даже не почувствовал удар, он просто оказался лежащим на земле, всё случилось мгновенно, ещё падал, шурша страницами, журнал, с грохотом откатывался стульчик, а красная тяжёлая мокрая ткань уже упала на лицо и потянула вниз. Очнулся он от пинка, короткая недвусмысленная команда -мертвец - и побежали дальше. С трудом повернул голову, тело не слушалось, их немного, пятеро, бегут к домикам, все с автоматами. Рука сама нашла в жилете радиостанцию, зажал палец на тангенте, а сказать ничего не смог, только захлебнулся кровью, закашлялся, попробовал привстать на локти. Увидел, как через проволочный забор лезет ещё один, снайпер, вон СВД тащит как девушка весло. Рука пистолет держит, он весь липкий, как дослать патрон в патронник, дослал.
- Снайпер заметил, всё.... Стоит совсем мальчишка, смотрит, перепуганно. Да, сука, это ты меня ловко, да, с первого выстрела. Ну что вытаращился, добивай. Пистолет закрыл бледное лицо в берете. Где же Бог, не хочу умирать, не сейчас, ну что я им сделал, голубь мира. Снайпер привстал на колено, тяжело не попасть с 10 метров из СВД, глаза закрыл и жмёт на курок, щенок. А я не успел выстрелить, столб огня из дульного компенсатора ослепил, выстрел оглушил, здравствуй смерть. Нет, опять тошнит, значит живой. А что же со снайпером? Вот он лежит, вокруг головы лужа маслянистая натекает в гравий, что это было?? И опять красная, мокрая, тяжёлая ткань потянула вниз.
Очнулся уже в госпитале, нападение на станцию было отражено, было убито трое нападающих, троим удалось скрыться, был убит Мирослав в упор выстрелом из пистолета в голову, и я ранен. На тумбочке рядом с кроватью лежала плитка шоколада, банка колы и маленький помятый кусочек металла. Пуля прошла по касательной к артерии и остановилась об ключицу, конечно, сломав её. Миша прибежал через час, после того как из госпиталя позвонили о том, что я пришёл в сознание. Сказал, что на станции дурдом, нагнали солдат, оцепление. Завтра будут прощаться с Мирославом, тело полетит на родину. "Фашист" хотел лично меня навестить, но его не отпускает комиссия и журналисты. Миша уже засобирался уходить, когда я догадался спросить
- А кто снял снайпера того с СВД, что меня прибил?
- А никто - ответил Миша, - Он сам себя снял, двойная навеска пороха в патроне или в ствол песка набрал, когда лез через забор, пол-башни затвором снесло, винтовка румынская, гарантия ИЖМАШа не распространяется. Ладно, выздоравливай, погрёб я.
Миша ушел, тяжело громыхая по коридору, в связи с нападением всех "обули" в бронежилеты. Ребята со станции заходили два раза в день, мешали налаживать интимные контакты с медперсоналом. "Фашист" ввёл в контрольный маршрут "посещение раненого камрада", поэтому я дважды в день получал свою порцию похлопываний и пожеланий выздоровления на всех языках мира. По ходу мне рассказали, что нападавшие были не сербы с вероятностью 100 процентов, потому как вряд ли среди трёх убитых христиан все трое были обрезанными. Да, кстати - патроны у снайпера советские ещё были, новосибирского завода. Не хочет, значит, русская пуля русского убивать. Пулю я, кстати, из госпиталя забрал, сначала носил в кармане в платок завёрнутой, но уж очень многие просили показать, пришлось немного обойти напильником, чтоб одежду не рвала, просверлить дырочку и надеть на шею.
Так я получила нового хозяина. Хозяин был такой же, как я, русский, говорил по-русски, улыбался как русский и напивался также. Вот где жизнь началась, не жизнь, а малина. Свежий воздух в лицо, солнце. Оказывается человек, если выжил, начинает жить намного интенсивней, всему радуется сильней, больше ест, больше пьёт, с девушками опять-таки знакомится ну просто со всеми. Так, что - привет вам всем с верёвочки, может, когда и встретимся, пива выпьем или водки. С нами, с пулями, иначе лучше не встречаться.

P.S. Всех с Новым Годом ! Удачи, любви, мира !