Лишние люди

Конец четвёртого курса. Тепло, почти жарко. Пятый час утра.
Саня Жерновой по кличке Боцман стоит дежурным по курсу. Ночью тихонечко смотрели видик, играли в шахматы и карты. Но дневальные-то отдыхали, тем более, чего в солнце весной делать на территории? Когда верхние веки примагнитились к нижним настолько, что разомкнуть их стало возможно только при помощи рук, Саня решил покемарить.
- Если что, я на территории, - дал указивку дневальному Боцман, - всё равно, поди, считать не будет.
Снял только туфли и накрылся одеялом, только моська торчит. Провалился в сон.
А дежурный по училищу всё же нагрянул. И, надо ж было такому случиться, стал считать людей.
В этом «возрасте» никаких заправок формы на баночках уже давно не делалось. Всё аккуратно висело на плечиках в шкафах (тогда мы говорили об этом: «в рундуках на тремпелях»). Поэтому внешне всё подразделение было однородно и Боцман был благополучно посчитан вместе со всеми.
Посему расход личного состава «не бил». Мало что может быть страшнее для дежурной службы подразделения, чем когда расход не бьёт. А тут он не просто не бил, а не бил в обратную сторону!
Посчитали вместе с дневальным не на один раз - результат тот же. Сушилка, ленкомната, бытовка, умывальник с гальюном - везде пусто. Все мирно в люлях сопят. Внешне порядок, а пересчитали - бардак.
- Бардак у вас! На флоте вообще испокон бардак! (дежурный - армеец). Почему ваш дежурный так долго? - дневальный только пожимает плечами. - Наверное, он сегодня у меня сядет! И вы, скорее всего, вместе с ним!
Минут через десять, потеряв терпение, дежурный решил-таки удалиться, приказав дневальному:
- Как дежурный вернётся, мухой чтоб летел ко мне!
- Есть!
Боцман встал сразу как хлопнула дверь за дежурным по училищу. Он проснулся во время очередной попытки «счетоводов» свести концы с концами, но появиться вдруг из ниоткуда он, понятное дело, не мог.
Полковник же вышел и занял, как ему, наверное, казалось, хорошую позицию. Здание трёхэтажное. На первом этаже - кафедра корабельного питания и хлебопечения. Естественно, закрыта. На втором - закрыто, там третий курс, они сейчас в Североморске на практике. На третьем - мы. Таким образом, по его расчёту, никто никуда и ниоткуда просочиться мимо него не сможет. Но куда там! Разве может тягаться в изобретательности и смекалке замначальника кафедры тактики с курсантом четвёртого курса, носящим тельняшку?! Нивжисть!
Способ был проверен и отработан поколениями! Корпус наш построен был почти сто лет назад и отличался от серых армейских казарм красотой архитектуры. Сам жёлтый (охровый), а барельефные украшения на нём - белые, золотые и голубые, барельефно же и выступают. Вот некоторые из них, не те, которые недавно были в виде украшений пригипсованы, а те, которые «с рождения» - аккурат подходили под балясины, коими мы пользовались, начиная с КМБ. Год от года всё реже, естественно. К концу четвёртого курса навыков «лазания по канату» Боцман не растерял, в его фигуре не прослеживалось и намёка на тучность. Поэтому он аккуратненько слез с тыльной стороны фасада и как ни в чём не бывало «вырулил» на дежурного по училищу.
- Ну что, товарищ старшина, какой вы там статьи? Это первой, да? А, ну да, первой, - ёрничая начал полковник, - вы уже готовы?
- Куда готов? - Боцман включил «тумблер «Д».
- На вахту, старшина. На гаупти-ическую вахточку, - улыбаясь сострил дежурный.
- А за что? Порядок же у меня, товарищ полковник!
- Порядок? Это вы называете порядком? Бардак у вас, товарищ старшина, а не порядок! У вас люди лишние!
- Кто?
- Люди!
- Где?
- Не делайте из меня дурака, старшина! В подразделении! Вверенном вам! Лиш-ние! Лю-ди! И попытайтесь мне, пожалуйста, объяснить как такое возможно?!
- Что «возможно»? - Боцман начал заигрываться.
- Откуда они могут быть?!
- Кто?
- Лишние люди! Во всех нормальных подразделениях, если вдруг в самоволке кто, не хватает людей! А у вас что?!
- Что?
- А у вас они лишние!
- Так у меня и нет никого в самоволке, товарищ полковник.
- Точно нет?!
- Точно нет!
- А откуда тогда лишние люди?! Или вы хотите сказать, что я уже считать по пальцам разучился?! От старости?!
- Ну что вы, товарищ полковник! - Боцман играл с огнём.
- Может быть, вы компанию мне составите?! Вместе посчитаем.
- Я готов!
- На гауптвахту?
- Если есть за что...

Посчитали на раз. Расход бил.
Потом на второй. Расход бил.
Постояли, посоображали, сверля друг друга глазами.
Ещё на раз посчитали - результат тот же.

Уходя, дежурный по училищу хохотнул:
- А ведь чувствую, что где-то вы меня всё-таки наебали, а? Матросы, мля, железняки...

Оценка - 1,51

Учеба

Тяжелы первые месяцы курсантской службы. И морально и физически. Нестерпимо хочется домой. Тоска по дому и смазливым подружкам умело выдавливается хроническим голодом и хроническим же недосыпанием. Слава Богу, что в военных училищах практически нет дедовщины. Снисходительно-насмешливое отношение к первокурсникам есть, а дедовщины нет. Ну, хотя, наверное, у кого как.

После присяги на курс молодого бойца нас вывезли в лагерь на полигон. Вернее, вывезли командный состав. Младшие офицеры со своими взводами топали пешком. Дошли только офицеры, бывшие кадеты и некоторые из уже отслуживших. Остальные приползли в лагерь с кровавыми мозолями от умело намотанных портянок. Впрочем, умники, решившиеся заменить портянки на шерстяные носки, последние пару километров, спотыкаясь, ковыляли босиком. В сапогах было больно совсем. Некоторые умудрились заработать "натруженный перелом". Как можно при ходьбе заработать перелом, для меня остается загадкой до сих пор. Несмотря на мои познания в травматологии, жертвы все же были.

Офицеры нас баловали своим вниманием. С обратной пропорциональностью величине звезд на погонах. Ежеминутные лейтенантские понукания изредка разбавлялись капитанскими нравоучениями. Товарищи майоры в процесс становления личности в погонах вмешивались крайне редко. Полковников же мы до поры до времени видели лишь издалека. Надо заметить, что отцы командиры по большей своей части отличались жестким, но справедливым подходом ко взращиваемым подопечным. Стокилограммовый боксер, капитан Картюх, "в одну калитку" выигравший не один поединок на армейском ринге, вспомнив любимых персонажей из "Ивана Васильевича", назначил подопечному курсу строевую песню про "Кап-кап-кап из ясных глаз Маруси". Подопечным курсом оказались мы. Маруся над идущим в ногу строем проливала слезы все пять лет обучения. В принципе, к третьему курсу все привыкли, и зачастую затягивали жалобный текст без напоминания извне. Судя по кубкам, вымпелам, грамотам и сбитым кулакам, удар у капитана Картюха был отработан на совесть. Проверять заслуженность спортивных наград на себе среди нас желающих не было. Тексты песен учились легко и с задором. С таким же опасливым задором выполнялись и другие задачи. Впрочем, иногда случались небольшие казусы. Так, за одну легкую провинность уже позже, в стенах училища, капитан мне и нескольким товарищам по залету настоятельно порекомендовал отдраить все очки в туалете казармы за час "так бть, чтоб бть, блестело, бть". На робкие попытки возражения по поводу отсутствия моющих средств и общего запущения сливных отверстий было предложено использовать крошеный кирпич. Кто из нас предложил по-шустрому все покрасить белой нитрокраской, я сейчас вспомнить и не могу. Помню только, что поначалу очень сильно воняло химией. Хотя выветрилось все достаточно быстро. Через час в усиленно прокуренный туалет строевым шагом со зловещей улыбкой на мясистом накачанном лице вошел капитан Картюх. Через плотный офицерский китель с погонами явственно проступали бицепс, трицепс, дельтовидные мышцы и кубики на животе. Погода стояла теплая, окна были открыты настежь. Я всерьез подумывал выпрыгнуть в случае провала операции в окно. В принципе, наверняка не только я, благо, этаж был первый. Хотя капитановы кулаки располагали к таким мыслям и, невзирая на этажность помещения. Когда командир заглянул в первую кабинку, я взялся руками за подоконник, все-таки если все ломанутся в окно, можно и не успеть. Через секунду чемпион по боксу выпрыгнул из первой кабинки и в звенящей тишине ворвался во вторую. Нарастать напряжению дальше было некуда. Все-таки мы перестарались. Создавалось впечатление, что вмурованные в бетонный пол железные армейские унитазы поменяли на сияющие свежей белизной новые. Это, конечно же, было нереально. Капитан понимал это лучше всех. Первым нарушил гробовую тишину, как это и полагается, офицер:
- А чем это вы их так?
- Кирпичом, товарищ капитан, - наш сержант Серега принял всю возможную агрессию на себя, - как вы и рекомендовали.
- Ну и песочком немного, - подал голос и я, подтягиваясь к подоконнику.
Курсовой офицер еще несколько минут немного растерянно бродил из одной кабинки в другую. Окончательно осмелев, сержант раздал из своей пачки всем сигареты и щелкнул зажигалкой. В полной тишине все жадно стали пыхтеть сигаретами, стараясь убить саму возможность проявления запаха краски. В такой же тишине капитан из туалета и вышел. Вернулся он через несколько минут. Мы даже успели опять испугаться. Но его тон был слишком уставшим:
- Все на занятия.

Жаль, но вскоре наш инновационный метод был раскрыт. Мы даже понесли какие-то наказания, хотя и абсолютно несерьезные. Покраска казенных унитазов в случае провинности была принята на вооружение всеми залетчиками. Один вундеркинд с особо корявыми руками переборщил с краской, которая потекла по черной трубе вниз. Белые потёки капитану не понравились. Хотя чего было злиться - непонятно. Туалет на нашем курсе в течение нескольких месяцев ставился в пример всей многоэтажной казарме. Вот ведь - даже туалет может быть поставлен в пример.
Вообще инициатива в армии, как в прочем и в любом закрытом сообществе, зачастую довольно сильно наказуема. Один мой однокурсник на первом курсе похвастался перед начальством умением косить траву. Все пять лет, за исключением снежных месяцев, он ее и прокосил. В гордом одиночестве. Видимо, с косой в руках он, размышляя о превратностях судьбы, увлекся коллекционированием. Стал собирать бутылки водки. Нормальные такие, запечатанные заводские бутылки с водкой. Русской. Причём разной. Уж не знаю, за сколько лет он собрал свою коллекцию, но сейчас его водочный погреб состоит из пятисот бутылок. Другой сослуживец в первый месяц учебы, также в одиночестве, гордо вышел из строя на невинную просьбу проявиться умельцам игры на музыкальных инструментах типа "барабан". Продемонстрировав тут же на любезно предоставленном барабане свое мастерство, окрыленный своими успехами вояка был назначен ротным барабанщиком. Барабан пришлось носить с собой везде. На занятия, в столовую, после занятий и в другое свободное время. Через несколько месяцев он стал тихо материться. Еще через полгода заваливать рапортами вышестоящее начальство. Попытки игнорировать барабан всегда жестко пресекались всевозможными наказаниями. После второго курса и стакана водки барабан он сжег. Отсидев положенный срок на гауптвахте за порчу казенного имущества в состоянии алкогольного опьянения и купив на свои себе новый барабан, он еще три года музицировал и отбивал мелкую дробь своими палочками. В редкие моменты опьянения говорил, что в принципе в детстве мечтал стать музыкантом.

Особое впечатление на наши неокрепшие головы оказывали преподаватели еще старой, советской закалки. Программа первых двух курсов мало отличалась от любого технического вуза. Гражданские учителя хотя и смутно, но все же были логическим продолжением учителей школьных. Преподаватель по физике, пелотка по половым признакам, очень ловко разделила всех присутствующих слушателей на две категории:
- Вы знаете, чем глупый человек отличается от умного? Ничем! Глупый думает и понимает все то же самое, только несколько позже.
Встрепенуться нас заставил старший преподаватель кафедры одной из спец дисциплин в полковничьем звании в начале третьего курса:
- Очень рад вас видеть, товарищи курсанты, - на первом занятии он широко и приветливо улыбался.
- Все вы, я надеюсь, хорошо знакомы с русским языком. И все вы хорошо понимаете значение слова “Кара”, - полковник внимательно обвел взглядом притихшую аудиторию и не переставая улыбаться продолжил:
- Так вот. Я ваша Кара. И в этом вы все вскорости сможете убедиться.
Убедились вскорости все. Нет, не только в том, что милый улыбающийся человек может быть карой, но и в том, что улыбка может быть не только приветливой, но и зловещей.
Хотя однажды я был свидетелем и совсем противоположной картины. Мой однокурсник сдавал хвост. Экзамен должен был быть сдан во время летней сессии. Приближалась зимняя. В энный раз вытянув билет и прочитав вопросы, мой товарищ распсиховался и заявил, что он ничего не знает, и вообще пусть его выгоняют с четвертого курса, раз он такой идиот. Офицер, принимающий экзамен, вальяжно развалившись в кресле, небрежно одернул:
- Ну как же. Вы, товарищ курсант, много чего знаете. Возьмите себя в руки и сосредоточьтесь. Что такое радиолокационная станция?
- Я не знаю, - лоботряс застенчиво опустил глаза и рассматривал свои нечищеные сапоги. - Товарищ полковник, ставьте двойку, чего уж там.
- Погоди, курсант, подойди к доске и возьми мел. Повторяю свой вопрос. Что такое РЛС?
- Товарищ полковник, я не знаю...
- Рисуй!!!
- Что рисовать?
- Что представляешь, то и рисуй.
На доске стал появляться неровный, смущенный прямоугольник.
- Что это? -полковник был явно в ударе.
- К-кунг- немного заикаясь промямлил хронический двоешник.
- Что еще должно быть?!
- К-кабина...
- Рисуй!!!
К прямоугольнику добавился квадратик поменьше.
- Еще что?
- Антенна...
- Ну!!!
Над прямоугольником кривоватым полумесяцем прорисовалась антенна.
Разошедшийся полковник фонтанировал неожиданными вопросами:
- Между ними что?!!
- Палочка.
- Где?!!
- Вот!
- Еще что?!!
- Колесики, - уверенная рука завтрашнего выпускника намалевала два колесика. Рисунок ведь не в проекции был. Видно с боку только два.
- Ну вот, а говоришь, не знаешь ничего. Зачетку давай.
Я вот много позже задумался, а действительно, зачем старшему офицеру военкомата одного из северных городов досконально знать, что такое радиолокационная станция?
Я был следующим. Полковник был вальяжен, снисходителен и издевательства были чисто формальными. Страшно не было. Свою тройку я получил примерно тем же способом. Удивительно, но ввиду всеобщей бедности на тот момент за эти тройки не было проставлено ни единой бутылки, не говоря уже о более хрустящих подношениях.

Через полтора года мы сдавали госэкзамены. Негоже было московской комиссии показывать, что некоторые выпускники с трудом должны были выпуститься из средней школы. В целях перестраховки все шли по своим билетам. Приемная комиссия благоухала вчерашним перегаром и свежим коньяком. Оценки ставились средние по аттестату. В основном четверки, и реже тройки. Пятерки только медалистам и претендентам на красный диплом. Зачем я захотел повыебываться, остается для меня загадкой до сих пор. Первый вопрос билета, изобилующий сложными формулами и математическими выкладками, я докладывал у доски, сопровождая свою речь рисованием этих самых формул мелом. В середине доклада я целенаправленно допустил ошибку в решении, и с этой ошибкой приближался к финишной черте. Заметила ли ошибку принимающая сторона, я не знаю, но когда я дошел до конца повествования, вчерашний перепой и общий похуизм ситуации сделал свое дело. Я, глубокомысленно замолчав и уставившись на исписанную формулами доску, громко объявил:
- Товарищи офицеры, извините, но у меня здесь ошибка.
Первым не выдержал начальник приемной комиссии.
- Где?
После недолгого размышления я взял тряпку и стер половину своего ответа.
- Вот где-то здесь я запутался. Здесь должно быть по-другому.
Восстановить единственный выученный билет с формулами на доске был вопросом чисто техническим, и под собственные бормотания, восклицания и обязательное измазюкивание мелом заняло у меня еще несколько минут. Начальник приемной комиссии одобрительно сощурил глаза и разрешил на остальные вопросы билета не отвечать. Заслуженная, хотя и бесполезная пятерка согревала душу.
Хочу заметить, что сейчас дела в образовательной системе удивляют побольше чем в смутные девяностые. Намедни в кои-то веки зашел в школу к своему ребенку. На первом этаже внимание привлек большой стенд. Рядом с фотографиями отличников учебы и лучших учителей висела красочная школьная газета. Вторым пунктом в рубрике "Удивительные факты" я прочел: "Удивительно, но морские свинки, точно так же как и люди, занимаются групповым сексом".
Охуеть.

© Ротмистр

Оценка - 1,33

Лучшие истории 2012 г. из раздела "Учебка"

Вера в Господа - помощница в службе ратной

Курсанты ограничены в перемещениях забором и распорядком дня. Это всё вроде как во имя поддержания порядка и воинской дисциплины. Как-то так исторически сложилось, что в то время, когда у молодых мужчин дети в яйцах пищат особенно громко, писк этот командованием всех степеней и рангов нарочито игнорируется. Нет, всё же очень справедливо то, что военные на пенсию раньше уходят!
Жизнь неоднократно доказывала, что забор с распорядком - не особые помощники: ведь не будь забора, то и самоволок бы, как таковых, не было, а не будь идиотских (зачастую) ограничений времени увольнения - не было бы опозданий из них. Однако найти золотую середину тут, возможно, невозможно. Да и искать, как мне кажется, никто никогда не собирался.
Но вернёмся из блуда мысленного на землю грешную, где по законам биологии и психологии тело и душа курсанта требуют своего с завидным постоянством. Я об алкоголе и прекрасном поле.
Середина четвёртого курса, зима. Увольнение в будние дни до двадцати двух тридцати. Отбой тоже в двадцать два тридцать. У дежурного по курсу Олега Титова (Тита) нервы были расщекочены до немогу. Из увольнения не вернулись два его приятеля-земляка - Филин и Фура. Что само по себе не лезло в рамки даже самого больного воображения - две флегмы ходячие, девственники-переростки. Тит не вслух, но молился всем богам и духам о том, чтобы они скорее объявились. По причине землячества и всего такого он доложил дежурному по училищу, что прибыли все. И теперь для него наступили минуты, кажущиеся неделями.
Что делается в подразделении по команде «отбой»? Это зависит от срока службы. На четвёртом курсе редко кто сразу спит. Кто в телевизоре ещё, кто «докачивается» или чай пьёт, кто личный марафет наводит, некоторые (было и такое) гранит науки догрызают.
Анархия.
В самом лучшем смысле этого слова. Основанная, во-первых, на некотором возвышении себя над устоявшимися догмами устава, дающем почувствовать себя «годками», а во-вторых - на войсковом товариществе. Да-да, товариществе! Потому что никто никого подводить не будет, и в случае малейшего шухера каждый многоментально (именно так, так умеем только мы) отобьётся и изобразит мирное посапывание так, что сам Станиславский сказал бы: «Верю!»
Стук в дверь.
- Дежурный по курсу, на выход!
Дикий скрип кроватей, длящийся несколько секунд, кажущихся дежурному невообразимо долгими.
Тит с верой в лучшее, но готовностью к худшему подходит к двери, смотрит в окошечко, облегчённо выдыхает, открывает. Полегчало.
Два «Фэ» в изрядном подпитии наперегонки с вытаращенными глазами ввалились в казарму.
- Тит! Там! Дежурный по училищу за нами бежит!
- Бегом в люлю!
Было слышно, как хлопнула дверь с улицы двумя этажами ниже.
Секунды.
Дверь закрывается, товарищам оказывается помощь в раздевании, а дневальный на тумбочке снова, как будто в окошечко казарменной двери в эту секунду не дежурный по училищу смотрит, а всё тот же Константин Сергеевич, изображает из себя примернейшего из примерных. После стука в дверь даже руку к уху приложил, команду отдавая:
- Дежурный по курсу, на выход!
Тит, растягивая каждый жест, давая лишние мгновенья сокурсникам для залегания под одеяла, подбегает к двери, всматривается в окошечко, щурится, открывает дверь.
- Това...- Тит был прерван сходу.
- Где?!
- Простите, что «где»? - изобразил полную невинность Тит.
- Не делайте из меня идиота! Я спрашиваю: ГДЕ!?
- Кто!?
- У вас бардак, товарищ сержант, а вы мне тут зубы заговариваете! Я сам лично видел! Всё! Вот этими вот глазами! - подполковник зачем-то тычет себе «козой» в глаза.
- Я старшина первой статьи, товарищ подполковник, - Тит позволил себе перебить подполковника, одновременно и его чуть задеть и ещё чуть оттянуть, на всякий случай, момент посещения дежурным кубриков. Он уже полностью взял себя в руки, ему даже стало немного весело.
- Вот! У вас на флоте и со званиями бардак и со всем остальным чёрт ногу! Ну так где, сержант?!
- Я старшина...
- Да какая мне раз-ни-ца! Покажи! Мне! Их! Обоих двух! Дру-зей сво-их! Тёп-лень-ких!
- Товарищ под-пол...
- Да я сам видел! Понимаешь? Сам! На моих глазах! (снова тычет сам себе «козу») Двое пьяных! Через забор! И бегом! К вам сюда! Где они?!
- Я не понимаю, товарищ подполковник, у меня все спят давно. Какие пьяные?
- А я вот сейчас объясню вам! Всё-ё объясню! Пойдёмте-ка! Пойдёмте, посмотрим!
- А может не на наш этаж, товарищ... - Тит попытался «поддержать» беседу.
- Да какой там не на ваш! Я сам! Понимаешь, сам! - и снова «коза» самому себе.
Тут полполковничий взгляд остановился одновременно с ногами. Он увидел пробивающийся свет из сушилки. Уже два года как у нас авария была, после которой в аварийной казарме никто не решался ничего ковырять-налаживать, и свет в сушилке горел круглосуточно-круглогодично. Только лампочки меняли. Подполковник ухмыльнулся, посмотрел на Тита, в это мгновенье выражением лица он очень смахивал на охотника из мультика о том, как заяц морковь съел: Сейчас-сейчас! Сей-ча-ас! Сделав два шага на цыпочках, дежурный рывком открыл дверь.
Картина маслом.
Порядок идеальный. Точнее, пустота. Ничего, кроме аккуратного ряда сушащихся ботинок нет.
И посреди этого порядка стоит курсантское тело и книжку читает. Тело белое с конопатинами, волосы с рыжа, взгляд агнца, на груди обыкновенный крестик на капроновой ниточке. При этом и труселя казённые и тапочки прикроватные с номерком. Только что нимба над головой нет, но такой в принципе не может быть пьяным. По определению.
На всякий случай тело всё-таки подвергается обнюхиванию, но результат очевиден.
- Почему не спите? Что читаете? - и, не дожидаясь ответа, берёт из рук курсанта книгу.
Заложив палец на открытом месте, смотрит на обложку. Однотонная светло-зелёная. Чуть повыше середины два слова: НОВЫЙ ЗАВЕТ.
Подполковник замер манекеном.
А Тита понесло:
- Ну вот. Вы же видите, товарищ полковник! - он изобразил «козу» себе и нарочито спокойно продолжил - ну о какой пьянке тут может идти речь?
Прошло, наверное, не менее полуминуты, покуда дежурный «оттаял».
Молча вернул библию владельцу, при этом три перста были сложены как для осенения крёстным знамением, повернулся и бормоча пошёл к выходу:
- Хм... может, правда, не тот этаж... хм...

Оценка - 1,54