Идущие за Солнцем (продолжение)

Миновав довольно грязное и бестолковое селение лошадьлеггеров, впряжённый в нашу арбу трактор, пыхтя и порыкивая, полез в гору по размокшей от ночного дождя грунтовке. Турьё, оккупировавшее шайтан-телегу, курило, болтало, щёлкало фотоаппаратами, прикладывалось по кругу к баклаге с пивом - одним словом, разлагалось как могло. Ровно до тех пор, пока наши механические феи не вознесли нас чуть повыше. И вот тут народ ахнул: красота окружающих гор, от виднеющихся вверху снежных вершин, до говорливого ручья на дне ущелья, окружённого обильно цветущим разнотравьем и с большим вкусом обставленного стройными темнохвойными пихтами, воспринималась на тонкой грани между болью и удовольствием, как иной раз воспринимается только начинающий болеть зуб: вроде и болит, но так приятно пошатать его языком и язык поневоле тянется и тянется...
- Какое оно тут всё яркое..., - протянул Никита.
- "Мать! Мать! Мать!" - отозвалось привычное эхо, - подкинула мне ехидную концовку анекдота услужливая память, однако, вслух, почти против воли, я выдал следующее. - Блин, да Рерих бездарный маляр, а я-то думал, что он приукрасил!
- Объясни, - меланхолично велел Адмирал.
- Блин, Володь! - вскипел я. - Ты же видел что у нас в картинной галерее! Краски яркие, но не те! Лубок, блин! Яркий лубок! А тут всё, блин! Да один этот воздух - его пить можно! Там цвета неживые какие-то, а тут!
- А я что говорил? - Адмирал смачно затянулся, выпустил клуб дыма и протянул мне бутылку с пивом.
- Да, это не Кавказ, это круче! - бутылку по дороге перехватил Карпыч.
Остальной народ просто пялился на окружающее великолепие, да щёлкал фотоаппаратами.
А дорога, меж тем, неспешным серпантином ползла вверх. Экипаж арбы уже устал восхищаться и делиться впечатлениями и просто молчал, впав в состояние острого эстетического отравления. Отравиться было чем, особенно нам - жителям Русской равнины с её смешанными лесами, мягкими, неброскими красками, плавным рельефом и спокойными реками. А тут природа просто била по глазам всеми своими красками, скалами, цветами, снежниками, пихтами, каскадами и кедрачами.
Любой житель равнин не может остаться равнодушным, попав в горы. Гигантские округлые бугры или острые груды, тянущиеся вверх одновременно пугают и завораживают низушника. Именно потому, кстати, низушник с таким упорством лезет в горы - неведомое познаёт, подгоняемый неутолимым зудом в мягком месте.
К тому моменту я уже мог считаться относительно опытным искателем приключений на свою плохо защищённую задницу и какие-никакие горы уже видел, полазив с рюкзаком на горбу по Крыму и Уралу и омочив зад в порогах горных рек Кавказа и Хибин.
Все эти горы были хороши: красивы, экзотичны, разнообразны, но ни одни не производили такого впечатления, как Алтай, который мы толком и увидеть-то ещё не успели. Я закурил и попытался понять в чём же заключается алтайская изюминка.
Кстати, есть у меня интересная особенность организма: когда вокруг красиво я курю больше обычного. Так вот, на Алтае я курил, как не в себя, но это так, к слову.
- Вот Крым, - рассуждал я, затягиваясь, - белые и жёлтые известковые столовые горы с участками степей на них, или скалы, обрывающиеся в море или поросшие дубовым, буковым и кизиловым лесом - здорово и совершенно не похоже на наши места. Или Кавказ с его ледниками, снежниками, альпийскими лугами и цветущими фруктовыми деревьями прямо в в лесу, да ещё в таком количестве, что от запаха трудно дышать - фантастика! Дома такого точно нет. Но и такого щенячьего восторга, что непонятно откуда пробирается в организм и щекочет пятки, я ни там, ни там не испытывал.
- Угу, не испытывал, - подтвердил внутренний голос.
- Теперь с Уралом и Хибинами, - продолжил я. - Тайга штука куда более привычная, всё же живём на границе смешанных лесов и тайги. Там, конечно, всё строже, суровее, готичнее, если можно так сказать, не смотря на огромные валуны, кокетливо обросшие ягелем. Офигительно и восхитительно, но не так, как тут. Как раз здесь общего с родной Средней Полосой куда больше. Так в чём дело?
- На колокольчики глянь, чучело, - непочтительно присоветовал внутренний голос.
Я посмотрел. Потом ещё раз посмотрел:
- Ну да, вдоль обочины дороги растут колокольчики. Такие же, как дома, только здоровее раза в полтора, ярче и насыщеннее цветом чуть не на порядок и цветут, как бешенные.
- Дальше смотри, - внутренний голос явно издевался.
Мимо неторопливо проплыли купы ромашек, гелиотропа, жарков, иван-чая - все такие же, как и колокольчики - будто в рекламе снимаются.
- Ещё смотри, - съехидничала эта внутренняя сволочь.
- Смотрю.
- И не видишь ни хрена, дятел антарктический, - хорошими манерами мой внутренний голос никогда не отличался.
Мимо неторопливо проплыл куст отцветшего пиона.
- А вот сейчас было обидно! - пожаловался я своему собеседнику. - На даче скачешь-скачешь вокруг этих пионов: полей, удобри, обрежь, укрой и хреном тебе по всей роже, а тут они, блин, в лесу растут!
- Ага! - голосом Двоих из Ларца отозвался этот паразит.
На смену пиону появилась тёмно-фиолетовая свеча аконита, потом куст чёрной смородины весь в крупных ягодах, потом красной с ягодами не меньше, потом крыжовник, потом малина с ягодами размером с садовую, потом куст дельфиниума, раскинувший во все стороны ярко-синие длинные соцветия, потом громадный куст жимолости и тоже весь в ягодах и, в довершение всего, совершенно оранжевый от ягод куст облепихи, пристроившийся на берегу небольшого ручейка, который как раз форсировала наша шайтан-арба.
- Очэн абыдна, да? - с нарочитым кавказским акцентом осведомился внутренный голос.
- Да иди ты! - ругнулся я и оторвал взгляд от обочины.
Оторвал и задохнулся от восторга: дорога шла по краю неширокого ущелья, заросшего пихтой и лиственницей, а над всем этим голубело необычайно яркое небо с разбросанными по нему белоснежными облаками.
- Блин! Да тут всё вместе черезчур и одновременно в меру! - выдал я в пространство.
- Угу, - кивнули сопоходники.
- Догадался наконец, - пробурчал внутренний голос.
Я достал сигарету и закурил.