Bigler.Ru - Армейские истории, Армейских анекдотов и приколов нет
VGroup: создание, обслуживание, продвижение корпоративных сайтов
Rambler's Top100
 

Ветераны

В данном разделе представлены истории, которые в прошлом были признаны достойными находиться под Красным Знаменем нашего сайта.

Армия

Ветеран



Прогулки по лезвию ножа

"Товарищ старший лейтенант, еще одна, дайте шашку". Наклоняюсь к сумке за тротиловой шашкой и зажигательной трубкой, за спиной - взрыв. Разворачиваюсь - в лицо летит земля и еще непонятно что, Тимка валится на землю, подброшенный взрывом. И крик, от которого до сих пор холодно спине. Не просто крик раненого солдата, это крик сапера, который уже несколько недель ходил вместе со всеми по лезвию ножа и сразу понял, что произошло и что уже никогда не будет, как было раньше.
По разминированной полосе подскакиваю к нему, вытаскиваю волоком из-под колючки, он помогает, отталкиваясь целой ногой. А вторая... Эх, е-мое... И снова этот запах вокруг - смесь крови и гари от взрывчатки...
Он старается сдержать стоны, сквозь зубы просит перетянуть ногу, что-то говорит по-казахски. Кто-то подбегает с санитарной сумкой, накладываю жгут на бедро. Бинтовать бесполезно, ниже середины голени все разорвано в клочья, кости - как обломки бутылочного стекла. Чего они таращатся на меня? Отер лицо, на руке - сгустки крови, не моей... Понятно. Летим на ЗИЛ-131 в местную больницу, все понимают, что ампутация неизбежна. Пока идет операция, мы сидим у приемного отделения и курим одну за другой. Подполковник, наш старший, не находит себе место и расчесал, разодрал руки до крови. У него так нервная реакция выражается, показатель полного п..ца.
Все подозрительно поглядывают на двухметрового сержанта Гвоздева, который работал на этой полосе до Тимки. Гвоздев это чувствует и в его глазах стоят слезы бессилия доказать свою невиновность. Позже все проверили, промерили и доказали, что мина была пропущена намного позже смены саперов и пропустил ее Тимка. На нее дождями намыло грунт с бугорка, и вместо 2-3 см над ней было больше 10, он несколько раз на нее наступал, выходя за шашками для подрыва найденных позже мин, и только после уплотнения грунта она сработала под пяткой...
Но он очень сильный человек, этот солдат. Через несколько дней он уже просит закурить, когда мы его навещаем в госпитальной палате, уже шутит и снова пытается быть как все, и мы стараемся не замечать ран на его лице, замазанных йодом (в момент взрыва мины он пролезал под колючей проволокой, и ему очень сильно посекло лицо мелкими камешками и кусками пластмассы от корпуса мины). Еще через несколько дней он просит принести ему эспандеры (резиновые и пружинные, для рук), говорит, устал лежать, слабеет от недостатка движения. Мы протащили ему в палату километровый телефонный провод от узла связи 693 полка и поставили ТА-57 (в те времена мобильников не водилось), договорились, чтобы через междугороднюю связь его соединили с матерью. Это не положено, но телефонистки соединили, они ведь тоже люди.
И мы отводим глаза, когда он говорит в трубку: "Мама, меня ранило в ногу, но несильно, ты не переживай, я жив и скоро приеду домой", ее плач в трубку очень хорошо слышно. Он маленького роста, всего метр шестьдесят, но с твердым характером. Слезает с койки, чтобы посидеть на табуретке и несколько раз в день прыгает на одной ноге, держась за койки и стены, твердит сам себе и другим: "Нужно двигаться". Еще через неделю меня вызывает хирург и говорит: у парня необратимые повреждения кости и еще чего-то там. Трещины расходятся, что ли. В гражданской больнице ему оставили часть голени, но нужна повторная ампутация, уже выше колена. «Постараемся оставить хотя бы половину бедра, чтобы можно было носить протез. Я лейтенантом в медсанбате в Афганистане служил, похожих случаев много было, поверь мне, так оставлять нельзя. Если не резанем сейчас, то потом - только по тазобедренному суставу, и тогда никаких протезов, только костыли... Сможешь ему объяснить?».
Затягиваюсь сигаретой так, что пальцы горят. Надо объяснять. Не верить хирургу смысла нет. Выкуриваем с Тимкой по сигарете, он говорит: "Я чувствовал, что что-то не так. Придется резать. Жаль, что теперь машину водить не смогу. Скажите, я готов". А еще через пару месяцев мы его провожаем в аэропорту, еще через полгода я еду в командировку, чтобы отвезти ему деньги (компенсацию за тяжелое ранение), и он встречает меня на вокзале, в его глазах - ни тени тоски, только борьба. Никаких колясок и костылей, только трость, и походка, выдающая протез. "Командир, я все-таки пытаюсь ездить на машине, жаль - нога с педали падает. Пусть будет "инвалидка" с ручным управлением, но мы еще подышим ветром!".
А потом СССР не стало, многое изменилось и мы потеряли связь. И вдруг через 20 лет звонит мобильник: «Товарищ старший лейтенант, это Тимур из вашей роты, вы меня помните?». Молодец, Тимка, как-то умудрился найти меня из теперь уже другого государства. Очень рад был его слышать и видеть на присланных фотографиях солидного дядьку (начальник в налоговой службе) и красавицу жену. Жизнь бьет ключом, дети, машина с коробкой-автоматом, рыбалка. «Все зимой на льду мерзнут, а я только наполовину» - смеется Тимка в трубку. Молодец солдат, что еще скажешь?
Оценка: 1.9184 Историю рассказал(а) тов. Нойруппин : 09-11-2017 16:42:50
Обсудить (11)
13-11-2017 09:47:17, BigMaximum
КЗ. Однозначно!...
Версия для печати

Авиация

Ветеран
- Восход сегодня в семь ноль одну, - сказал начальник разведки. - Сверим часы, товарищи офицеры. Над восточными горами солнце покажется через тринадцать минут, вчера засекали. Ну, что, пацаны, встретим зорьку, как и полагается охотникам, - и чтоб ни одна утка не улетела!
ВКП взлетел первым - ему нужно было до начала нашей работы уже висеть выше гор.
- Увидишь солнышко, Феликс, - крикнул я, - передавай привет! И смотрите вместе с ним, как мы будем работать!
Феликс махнул, заскочил в кабину. Взвыла «аишка», в утренней серости вспыхнуло оранжево-голубое пламя в ее выхлопном патрубке на холке машины. Запела труба левого двигателя, лопасти тронулись, поехали каруселью, помахивая вразнобой, выровнялись, ускоряясь, полетели, взбивая еще прозрачный воздух. Пока ВКП запускался, из подъехавших тентовиков на два борта грузились группы. Тихий, стоя у двери, осматривал каждого входящего, стукал по «разгрузке», пропускал, напевая вполголоса:
- А река бежит, зовет куда-то, плывут сибирские девчата...
- ...Навстречу утренней заре, - подхватывали уже сидящие в грузовой кабине, - по Ангаре, по Ангаре...
- Наша утренняя, типа молитвы, - пояснил мне Тихий. - Разок не помолились, сбили нас вот на такой же вертушке, только кандагарского отряда. Еле дотянул командир до точки...
- Просто кандагарские, наверное, своих колес не кропят - сказал я. - Наша примета, если не против...
- А лопасти кропить не пробовали? - улыбнулся Тихий. - Все же они поднимают и несут, подумайте...
- Подумаем, - сказал я. - А пока - уж извини - по старинке...
ВКП уже взлетел и шел в набор по спирали. Он уже вынырнул из тени на солнце, днище его стало ярко-голубым на все еще сером небе.
«Навстречу утренней заре, - пел я, когда мы шли вдоль придорожных сосен, ниже их верхушек, к площадке 101-го полка, - по Ангаре, по Ангаре...»
...Лютый мороз, веселый и румяный, черная Ангара парит, как притащившая сани кобыла - еще не укрыта попоной льда, белый куб древнего собора на берегу, вдали - золотая струна моста, - и заря, но вечерняя, красная и сизая, в дымах, - когда был тот Иркутск, по которому бродили еще лейтенантами в пути на большую землю, к первому своему отпуску...
Нет, я не спал, не проваливался в мгновенный сон за пулеметом, как это бывало почти всегда рано утром в монотонном полете под колыбельную двух турбовальных двигателей - нежное ржание табуна в четыре тысячи голов. Таблетка Тихого, наверное, продолжала действовать. Мозг вел сразу несколько операций. Он показывал мне ледяную речку - я шел по набережной, распахнув шинель, и дышал морозом, - а в степи несся табун лошадей - рыжее колыхание грив и гул копытного топота, я мчусь на красном вожаке, я гол, как тот мальчик, мы рвемся к реке, на водопой и купание, спина коня горяча, под шкурой перекатываются мышцы, - кто-то уже сказал или еще скажет, что на спине коня добрая сотня мышц, поэтому женщины так любят кататься без седла... Нет, я не сплю, это параллельные струи моего многоводного разума. Он видит все впереди и вокруг - уже показались каменные домики возле посадочной площадки полка, справа по бетонке осел тянет арбу, погонщик - сам Маленький Мук! - нарочито не смотрит на нас, и я вижу, как в грузовой кабине три ствола АКМ и ствол моего кормового пулемета смотрят через открытые иллюминаторы и люк на погонщика, осла, на все, что летит мимо... Все же, у таблетки чистого разума есть недостаток - время разбухает, один момент вмещает в себя несколько прежних, привычных моментов, - он не удлиняется, а утолщается, время течет не только вдоль, но и поперек, и на эту поперечность тоже уходит время, и мы, черт побери, никак не можем приблизиться к площадке и сесть, а всегда подскакивали одним прыжком.
- Когда это кончится? - поворачиваюсь я к Тихому, сидящему за моей спиной. Вижу, как он улыбается, и его соломенная щетина раздвигается, торчит, топорщится, я мимоходом понимаю, что мне известно точное количество щетинок, краем глаза где-то сбоку вижу это число написанным на доске мелом, но не оборачиваюсь. - Я тут всю эту дрянь не употреблял, а ты...
- Все будет хорошо, - говорит одними губами Тихий, говорит одной щетиной, будто поле пшеничное под ветром на холмах под грозовым небом, волнами под ветром, - У нас простая задача, мы все одной крови...
Я отворачиваюсь и чувствую, как много сердец, одно за другим, как поршни в поршневой группе, толкают по моим артериям кровь, и она идет по большому кругу кровообращения, по очень большому кругу - справа через правака, сворачивая и проходя сквозь Тихого, потом по правому борту грузовой кабины через сапера, радиста, гранатометчика, пулеметчика, возвращается по левому борту, и, пройдя через командира экипажа, вливается в мой большой малый круг. И в моей крови теперь я чувствую даже керосиновую жгучесть и клюквенный вкус масла гидросистемы - и неудивительно, ведь кровь моя циркулирует сейчас по всему вертолету, так и должно быть, пока мы едины, мы непобедимы, эль пуэбло унидо хамас сэра венсидо, эль пуэбло! Унидо! Хамас-сэравен-сидо!.. Наверное, эту песню сейчас поет, передавая друг другу глиняный светильник с горящим огоньком свободы, этот комитет бедноты, комитет исламской бедноты, - они только что совершили утренний намаз, встреча, длившаяся ночь, закончена, осталось попить чайку со сладкими фисташками и лукумом, и можно расходиться по одному, огородами. Я вспомнил-увидел рисунок Тихого - небольшой лабиринт из дувалов, где неясно - забор это или уже стена дома, несколько башенок с округло-прямоугольными дырками в самом верху, где стена плавно переходит в крышу-купол. Окошко-дырка так мало, что в него едва пролезет кошка, но иногда, не ободрав бока, влетает шальной, сам не ожидавший такой удачи, неуправляемый реактивный снаряд, а то и граната из гранатомета. Однако сейчас мы не должны уничтожать тех, кто внутри, - нужен «язык», живой связник Турана. То есть, они будут стрелять в нас из тех бойниц, даже могут выйти во двор и палить из всех видов оружия, а мы можем вести только оградительный огонь, создавая кольцо, в котором будет работать спецназ...
- Бред! - повернулся я к Тихому. - Если бы вы знали связника в лицо!
- На ведущем борту летит человек от Саид-Ахмада, он знает, - не удивился Тихий. Да ты много не думай, все срастется, как нужно. Главное, нас не покоси...
Пара недолго просидела на 101-й площадке. Из ведущего выбежал начальник разведки, принял под локоть духа в длинной рубахе и пиджаке, подведенного местным особистом, помог подняться на борт. И с ВКП передали условную фразу: «Клиент созрел», - это значило, что солнце осветило верхушки башен старой гератской крепости, и через несколько минут его лучи через дырки-окошки попадут на западную стену глиняной комнатки, знаменуя окончание утренней молитвы. В этот момент мы должны оказаться там, мы должны прийти с приветом, рассказать, что солнце встало.
- Федя, дичь! - сказал в эфир командир ведущего, и это означало отход по заданию.
Двигатели завыли, переходя с малого газа на взлетный, машины поднялись на цыпочки, оторвались от зеленого металла площадки, повисели, покачивая лапами, и, наклонив носы, как собаки по следу, пошли в разгон, не поднимаясь выше пяти метров, прячась пока за частоколом придорожных сосен. Когда свернули влево, прыгнув через сосны, их верхушки уже горели рыжим огнем, зажженные первыми лучами показавшегося среди гор солнца. Тени сосен были так длинны, что мы летели и летели, а они все не кончались, только ломались через дома и снова тянулись. Вместе с ними тянулось время, и казалось, что лететь до места работы еще целый час, хотя солнцу оставались какие-то минуты, чтобы дотянуться до тех крыш. Зрение мое тоже удивляло - из центрального оно превратилось в сферическое. Казалось, я даже не шарил глазами по предлагаемому пейзажу - россыпи глинобитных дувалов, улиточной закрученности узких улочек, речке справа, духовскому мосту вдалеке, горам, - я видел все это сразу, я видел сразу всех собак, разбегавшихся по закоулкам от двух зверей, летевших над самыми крышами, видел, как спавшие на крышах закутывались в одеяла, лежали коконами, пережидая, пока ветер винтов, цапнув одеяло, но не сорвав, улетит, видел, как моя тень впереди, исчезающе-тонкий ковер-самолет, скользит по земле, взлетает, обтекая дома по стенам и крышам, обнимая людей под одеялами поверх одеял, и летит дальше, пропадая и снова выныривая...
Да, глаза мои были остры, тогда как мысли текли в разных направлениях, а некоторые - я слышал их абракадабру - и вовсе задом наперед. Но глаза все же были главнее мозга сейчас, сильнее его, они как бы мыслили отдельно и напрямую передавали полученную информацию мышцам тела. Руки сами чуть доворачивали ствол пулемета, тело пригибалось, отклонялось вбок, откидывалось чуть назад - в зависимости, от направления возможной угрозы - это был бой с тенью боя - слышал я одну из мыслей в их струении, и мне казалось, что я попал в бесконечность, откуда не вырваться, и самое верное сейчас - слушать только свои глаза. И музыку - она звучала в такт моему танцу с пулеметом, она рождалась из этого танца, и, слушая ее, я думал, что творцу этой музыки, сидящему за черным и тяжелым, как рояль, инструментом, подошел бы фрак. Пожалуй, и бабочка...
- «Пыль», я - «Доктор», мы на месте! - сказал ведущий. - Работаем по плану.
И, не входя в крен, не закладывая вираж, не примериваясь на круге, - как шел, так и затормозил в воздухе по-птичьи, выставляя лапы, - вперед и опуская хвост над местом посадки, вертолет завис, не касаясь колесами земли, заклубив вокруг желтую кольцевую стену, скрылся в пылевом тюльпане. Там, невидимые, из открытой двери на землю прыгали десантники, и никто не мог быть уверенным, что эта перепаханная то ли снарядами, то ли гусеницами земля - когда-то огород, может, бахча, - не таит в себе мин.
Пока ведущий высаживал десант, мы шли по кругу левым креном - чтобы гранатометчик и пулеметчик у открытой двери держали круг под прицелом. Правда я, держа под прицелом своего пулемета окружность и внешний периметр, которому мы подставляли днище, не понимал, что все-таки нам делать со всем нашим оружием, если ни в кого нельзя стрелять, до тех пор, пока не уверимся, что это не связник.
Зависший борт гнал волну пыли - она докатывала до дувалов, ударялась, переваливалась, оседала в лабиринт двора, на крыши трехкупольного дома. Спецназ, прикрываясь завесой, высадился и окружил двор, залег, быстро заметаемый пылью. Во дворе по-прежнему было пусто. Ведущий взял шаг-газ, начал подниматься, одновременно кренясь влево и опуская нос, с места уходя на круг. Это значило, что пришла наша очередь.
- Заходи вон туда, - крикнул Тихий в наушник командиру, вытягивая руку. - Выбросишь нас на тот пятачок между зеленкой и задним двориком, там дувалы развалены, ворвемся...
- Чего-то никто не выбегает, - скептически сказал командир, - может, там и нет никого. Или не было или ушли...
- Все там, - сказал Тихий. - Разведка видела, как входили в полночь, но не видела, как выходили. Все, я пошел, прыгаем по сигналу штурмана, - он хлопнул правака по плечу и, подняв откидное сиденье в дверном проеме, вышел в грузовую кабину.
Интересно, что даже сейчас я не помню весь тот эпизод целиком. Как будто он записан не в памяти, а, и правда, на сетчатке глаз. Некоторые куски испорчены, сожжены временем, некоторых нет вообще, оставшаяся пленка выцвела, кино не черно-белое, конечно, но и не цветное, - охра желтая и охра красная - сухая глина с ржавчиной, даже листва апрельского сада за домом видится мне бурой. И только одно пятно ярко сияет в центре кадра. Здесь, со стороны сада пыли нет - мы садимся на подобие лужайки, больше похожей на старое вытоптанное футбольное поле в наших дворах, - но желтой стерни хватает, чтобы держать пыль. И впереди я вижу в большой пролом в дувале - похоже, когда-то во двор въехал танк, ну или бээмпэ, - красный пикап. Ярко-красный, даже чуть бордовый в свете утра, чистый, почти не пожухший от пыли, как весь мир вокруг, что удивляет - недавно помыли или переправлялись через разлившуюся реку? - помывка здесь равна демаскировке. Красные выпуклости машины вызывают необычайно сильные вкус и запах помидора, большого, зрелого, готового лопнуть помидора. Я не отрываю от его глянцевых крыльев, дверцы, капота голодного взгляда - глаза, соскучившиеся по ярким цветам, сосут пикап, как леденец - он уже не помидор, он - леденец вкуса и цвета вишни. Одновременно с наслаждением вкусом цвета, я изучаю откинутый борт кузова. Сам кузов полон какого-то хвороста - гора серо-коричневых сучьев, - а на его откинутом бортике видны следы пуль, похоже на пулеметную очередь. А ведь я знаю эту машину. Три дня назад недалеко отсюда, в проулке гератского пригорода именно мой пулемет оставил эти рваные дырки - пули шли со скольжением, как и вертолет, только что выскочивший из-за каких-то крыш и пронесшийся над красной «тойотой», завилявшей от неожиданности в узком глинобитном ущелье. В кузове стоял на трехногом станке ДШК и сидело несколько духов. Тогда я не запомнил, сколько их было, но сейчас, просматривая запись на сетчатке, увидел - двое на корточках по бокам у бортиков, один стоит за пулеметом, опираясь задом о кабину. «Мочи их! - крикнул командир, резко снижаясь, так что ствол крупнокалиберного пулемета уже не смотрел в наш стеклянный лоб, - Нет времени разбираться!» Времени у нас и правда не было - стрелка топливомера стояла в зоне невырабатываемого остатка, в наушниках не умолкал ледяной голос речевого информатора - двигатели могли остановиться в любой момент, а нам оставалось еще пару минут до аэродрома, мы шли одни, возвращались с иранской границы, и наш ведущий только что свернул, чтобы заскочить в 12-й полк по личным делам. И я нажал на гашетки, коленом снизу поддавая под пулеметные ручки, чтобы опустить взлетевший при резком тангаже вертолета пулеметный ствол. Я хотел бы сказать, что огненная метла уперлась в кузов, но это было бы красным словцом. Очередь стегнула по полу и по левому бортику, не задев сидящего, который закрыл голову руками и свалился на левый бок, и стоящий за пулеметом присел, прикрываясь ствольной коробкой, - наверное, затвор не был взведен, - и мы в длинном нырке пронеслись в метре над задранным стволом, подпрыгнули, прошли над крышами, снова упали и понеслись над развалинами кишлака к спасительному аэродрому...
Тем временем мы уже зависли над самой землей, штурман уже дал отмашку Тихому, группа уже пошла. Винт все же выметал пыль из-под травы, и в желтой взвеси проявилась граница света и тени - в солнечных лучах было видно, как клубится и течет вихрями пыль - словно папиросный дым в свете лампы. Не поворачивая головы, я видел, как ветер винта гнет кроны фруктовых деревьев, как летит вверх сорванная листва - стаей испуганных птиц. Перед носом вертолета под пулеметным стволом пробегали, пригибаясь, спецназовцы, брали двор в полукольцо - я видел, как по флангам уже присели за обломками дувала автоматчики. Тихого среди них не было. Не было его и возле вертолета - я посмотрел в оба зеркала заднего вида, - разве что под ним, но смысла залегать под днищем висящего вертолета я не видел никакого, даже при всей предполагаемой мною изощренности спецназовского ума.
...Я смотрел на красный пикап и думал, что с ним делать. Хворост в его кузове как-то странно шевелился под ветром - скорее колыхался, чем шевелился, если уж выбирать слова. Я подумал, что это вовсе не хворост. И как только подумал, сразу увидел контуры, железный скелет, скрытый маскировкой. И тут из двери - из прямоугольной дыры в стене - появился дух. Обычный декханин - длинная рубаха, широкие штаны, сандалии на босу ногу, - он метнулся к пикапу, взлетел в кузов, взмахнул двумя руками, и куча веток слетела на землю, легкая, как перекати-поле, и ее понесло ветром, и, расправляя крылья, превращаясь в разрисованную тряпку, она взлетела на крышу дома. А дух, упершись ногой в костыль станка ДШК, рванул на себя затвор, схватил за ручки, начал поворачивать ствол в нашу сторону.
Я нажал на гашетки, не целясь в духа - я еще помнил указания про невозможность огня на поражение. Главное сейчас - не отпускать гашетки. Всегда в таких случаях кажется, что, пока стреляешь ты, он стрелять не может, как будто у нас один на двоих ствол, и, кто первый нажал, тот и выиграл. Очередь выщербила стену над головой духа. Он даже не пригнулся, продолжая разворачивать. Я мотал стволом, как шлангом при поливе грядок, не переставая давить на гашетку, приговаривая: «Стоять-стоять-стоять...» Дух уже спрятался за пулеметом, ствол которого смотрел прямо на меня. «Стоять-стоять!», - заклинал я, поливая стену вокруг духа, кроша ее, как халву.
- Убей его, какого хера?! - заорал командир и рванул шаг-газ.
Когда мы подпрыгнули, я увидел, как звездами-вспышками забило пламя из ствола ДШК, направленного туда, где только что был я.
- Это не связник! - крикнула тень ведущего, прыгая с крыши во двор. - Работайте!
Я опустил ствол своего пулемета - мы все еще поднимались - я опустил его прежде, чем дух поднял свой. Справа из-за обломка дувала встал боец с автоматом и его трассы полетели вместе с моими, и они скрестились там, в кузове пикапа, а может, и в груди пулеметчика, - его смяло, отбросило в угол кузова, он уселся там, держась левой рукой за борт, лицом в колени. Вертолет заскользил влево, набирая скорость, вставая в круг за ведущим, и я успел увидеть, как бойцы группы по одному втягивались в проем, из которого несколько мгновений назад выбежал пулеметчик. Командир громко материл неизвестно кого. Я вынул из-под станины пулемета ветошь, открыл раскаленную ствольную коробку, вставил новую ленту, передернул тугой затвор, подумал, что перед вылетом нужно было опустошить мешок, в который летели отстрелянные гильзы, - еще одна лента, и он переполнится, и его сорвет с пулемета, и гильзы полетят в кабину, под педали командира.
Однако больше в тот день стрелять не пришлось. Когда замыкали первый круг, спецназ уже выводил из дома людей. Их было пятеро, все простоволосые: двое седых, двое черных, один лысый, все с бородами. Заместитель командира группы, прапорщик с автоматом на плече махнул нам, чтобы мы сели. Два бойца в кузове пикапа снимали пулемет со станка, дух все так же сидел в углу кузова. Ведущий выписывал восьмерки над зеленкой, крутился, задирая хвост, будто заглядывая под кроны. Бойцы нашей группы, поставив пленников на колени у останков дувала и направив на них автоматы, висящие на плечах, курили, посматривая по сторонам. Тихого нигде не было.
Кажется, действие чудесной таблетки кончилось. Во рту пересохло, горло горело и слюна была кислой - это я наглотался пороховых газов, - трусы были мокрыми от пота, стекавшего по спине и животу, пальцы, ладони и плечи болели, будто я целый день колол дрова, голова была тяжелой. Часы показывали полвосьмого, то есть с момента нашего взлета с площадки 101-го прошло не больше пятнадцати минут. А мне казалось, что ночь, когда мы с Тихим пили коньяк и разговаривали, была несколько дней назад, а может, и месяц.
Первым забрал свою группу ведущий. Когда он поднялся и вернулся на круги свои, сели мы. Когда грузилась наша группа, один из бойцов спросил, где у меня носилки, достал их со створок и убежал в зеленку. Через несколько минут из сада вышел Тихий. За ним два бойца тащили кого-то на носилках. Тихий говорил по «ромашке», я слышал его голос в наушниках:
- «Воздух-один», «Воздух-один», я - «Камень», один бородатый ранен, наблюдаете носилки? Его бы срочно в госпиталь - гость все-таки...
- Я «Воздух - первый», - откликнулся с неба ведущий, - наблюдаю вас. Оставьте носилки и взлетайте, я заберу, тесновато там для двоих...
В кабину вошел Тихий, показал - взлетаем! У носилок остался один спецназовец с ручным пулеметом. Мы поднялись, и я разглядел лежавшего. Здоровый мужик с черной бородой и лысым глянцево-коричневым черепом, в длинной черной рубахе, в черных штанах, скрючился, подтянув колени босых ног к груди, и не шевелился. «Таблетка» села рядом - носилки подняли на борт - и взлетела.
- «Пыль», я - «Доктор», работу закончил, - доложил на точку ведущий. - На борту один «трехсотый», идем на точку, подсядем в госпитале, пусть там гостя встречают.
Когда уходили с места работы, на задний двор въехали две бээмпэшки, из десанта одной вывалилось несколько бойцов с автоматами, побежали к пикапу. Но мы уже развернулись и взяли курс на юг, через разрушенные кишлаки западной оконечности гератской долины.
- Взорвут машину? - спросил я, прижав к горлу ларинги.
- Щас! - усмехнулся Тихий. - Такая техника в нашем деле всегда нужна. Отгонят сейчас в полк, в разведке пригодится. У нас все в дело идет...
Тут он перегнулся и кинул в носовое остекление под пулемет синюю сумочку «Монтана» - небольшую, но туго набитую, - крикнул мне в ухо, не нажимая кнопку переговорного устройства: - Пускай у тебя пока полежит, потом заберу. Будут спрашивать - я ничего не давал, ты ничего не видел...
Я кивнул, уже почти наверняка зная, что в сумке. Скорее всего, там лежали деньги, принесенные связником, и, скорее всего, спецназовцы их поделят и нас не обидят.
Рукав комбеза Тихого был в бурых пятнах.
- Ты ранен? - спросил я.
- Нет, - сказал Тихий. - Это связник оказался самураем - сделал себе харакири... Можно покурить, командир?
Командир кивнул:
- Банка для бычков возле гироскопа, слева от тебя... Правый, возьми руль, я тоже покурю...
И мы закурили и молчали до самого Шинданда. Я прислушался к себе и понял, что обычного после такой работы приступа кессонной болезни, когда уже в безопасности в твоей крови вскипает отложенный страх, сейчас не было. Меня клонило в сон, - несмотря на поднимающееся солнце, я чувствовал себя попугаем, чью клетку накрыли платком. Хотя мы летели привычным маршрутом - прямо над бетонкой, срезая ее петли прыжками над маленькими горушками и глубокими скальными ущельями, спать воздушному стрелку все же не рекомендовалось, и я взбадривал себя сильнодействующими воспоминаниями. Правда, трудно назвать воспоминанием то, что произошло несколько минут назад - мой пулемет еще обжигающе горяч, как только что вскипевший чайник. Наверное, - думаю я, - ствол ДШК, лежащего сейчас в моей грузовой кабине, тоже горяч, а тело того пулеметчика еще теплое. Я отмотал время на несколько минут назад, остановил в том моменте, когда командир рванул шаг-газ и мы прыгнули, а пули калибра 12,7 миллиметра уже пошли по стволу, и, если бы мы не прыгнули, наша кабина в следующую долю секунды превратилась бы в искореженный дуршлаг, а мы - в разорванные, разбросанные по этому дуршлагу кровавые куски мяса и костей. Представляя эту картинку, я словно умывался ледяной водой и высвобождался из пут сна и некоторое время был внимателен и зорок, - потом все повторялось: необоримый приступ сонливости, просмотр чуть не свершившегося (сейчас я бы остывал там или, наоборот, догорал, раздавленный провалившимися в прогоревшую кабину двигателями), и облегченное пробуждение в холодном поту и снова сигарета... Тихий тем временем спал, откинувшись на закрытую дверь кабины, - автомат на коленях, руки брошены на автомат, один рукав в еще сырых пятнах крови. Мало кто из пехоты может противиться усыпляющей песне вертолетных двигателей, особенно, если нет нужды бодрствовать.
Ведущий пролетел в госпиталь, а мы сели на полосу по самолетному и порулили на свою стоянку. Тихий открыл глаза, когда я затормозил винт. Он потянулся, потер лицо, сказал «спасибо» и вышел в грузовую кабину руководить выгрузкой группы.
Мне даже не дали заправить вертолет. Топливозаправщик опередили - к борту подъехал крытый «Урал» и уазик-буханка. Пока группа Тихого, заполняла кузов - взяли только автоматы, остальное оружие осталось в грузовой кабине, запрыгивали сами, затаскивали пленных духов, - Тихий отвел меня за вертолет.
- Сейчас нас повезут в штаб дивизии, - сказал он, - там уже собрались деятели из политотдела армии, разведотдела, из трех топоров, будут нас пытать...
- Из трех топоров? - не понял я.
- Ну агенты два нуля и три семерки, особый отдел дивизии. Будем писать объяснительные - как, почему, где... Пишите, как было, один хрен, все упирается в того языка, который в госпитале, жив - не жив, все равно, ничего не скажет. Денег мы отдали мало, вот что их в первую очередь волнует. Сможешь прямо сейчас сумочку сховать, чтобы никто не нашел?
Я не смог придумать ничего лучше, чем спрятать сумку в один из двух бардачков на створках. Набросал сверху ветоши, положил машинку для набивки пулеметных лент. Я не расстегивал «молнию» сумки, чтобы глянуть, какие там деньги, из каких купюр сложены пачки, - чтобы прикинуть, сколько там - сто тысяч, миллион афошек? - не расстегнул, потому что вдруг подумал: там, внутри, лежит зажатая денежными пачками простая лимонка, - подозрительно, кстати, тяжелая сумочка для бумажного содержимого, - а кольцо ее привязано к бегунку «молнии». Было бы смешно погибнуть в куче денег, всю грузовую кабину усыплет зелеными бумажками, выбросит в открытые или выбитые иллюминаторы забрызганные кровью...
Я вышел, закрыл и опечатал дверь, дал наказ водителю ТЗ залить через горловину левого подвесного бака под завязку. Экипаж и Тихий ждали меня в темноте «буханки» - майор из особого отдела дивизии сидел рядом с водилой. Старшим по грузовику был незнакомый старлей, наверное, тоже из того же ведомства. Когда все расселись, колонна из двух единиц тронулась. Ехали недолго. Один раз остановились на шлагбауме, открылась дверца, хлынуло солнце, солдат в каске и бронежилете с автоматом на плече, спросил, у всех ли товарищей офицеров есть оружие, «у всех, у всех», - ответил за всех майор, и мы продолжили свой пыльный путь. Темноту салона, где мы сидели на боковых скамейках, пронизывали косые нити света, проникавшего через пулевые отверстия. В этих тонких лучах клубились пыль и выхлопные газы, наполнявшие салон.
- Откуда у них этот газенваген? - вопросил в темноте Тихий. - Так ведь вместо героев можно их тушки привезти...
Я потрогал пальцами розочки рваного металла, вспомнил, что на языке кузнеца эта операция называется высадкой...
- ...Вот и опишите, как проходила высадка, - сказал майор, раздавая нам бумагу и ручки. В кабинете были только вертолетчики - к нам присоединился привезенный от госпиталя экипаж ведущего. Майор рассадил нас вокруг большого стола, попросил не разговаривать, сел во главе стола напомнил: «Пишем: я, такой-то, такой-то, звание, должность...» - и сам начал что-то писать, низко опустив голову. Спецназ и разведка писали свои объяснительные в соседнем кабинете. В третьем кабинете наши особисты и хадовцы допрашивали пленных. Начальству требовались показания всех участников, чтобы, наложив их друг на друга, увидеть схождения и расхождения, выявить светлые и темные места этой истории.
- Им нужна интерференционная картина, - сказал я сидящему рядом командиру.
- А самые умные, - сказал, не поднимая головы, майор, - сейчас отправятся на детектор лжи...
Брал ли майор на понт, не знаю, - вряд ли здесь имелся полиграф, но больше я не шутил. Если и вправду есть, то на вопросе, знаю ли я, где деньги, меня обязательно выдадут мой пульс, пот, электропроводимость кожи и прочие психофизиологические характеристики. Я принялся писать и скоро изложил на бумаге все то, о чем поведал выше. Не упоминал, конечно, о бессонной ночи, коньяке, таблетке, формулировал обтекаемо, используя слова «возможно», «предположительно». Подчеркнул тот факт, что огонь по пулеметчику открыл после сообщения ведущего, на борту которого находился наводчик-афганец, что человек, наводящий ДШК на вертолет с дистанции двадцати метров, не более, не является связником Исмаил-хана, которого было приказано взять живым.
Написав свое сочинение, сдавали майору, выходили по одному, сидели в беседке-курилке, курили, делились, кто что писал, пустили по кругу командирскую фляжку с разбавленным на треть спиртом.
Скоро уже смеялись, даже хохотали, хлопая ладонями по скамейке, по своим и чужим коленям.
- Ты зря подпрыгнул, - говорил я командиру. - Я же хотел отстрелить ему ноги, как раз прицелился!
- Целиться надо было по его пальцам на гашетках, - смеялся командир, - нахер им язык без ног!
- А как он показания бы писал без пальцев-то? - булькал от хохота штурман.
И мы все булькали и корчились, как будто выпили по целому стакану чистого спирта, а не по несколько глотков разведенного.
Пришел командир ведущего и, отхлебнув из предложенной фляжки, сказал:
- А, между прочим, связник оказался без языка. Немой он.
- Язык без языка? - выдавил штурман и повалился от смеха набок на скамейку.
- Не твой он? - хохотал командир, запрокидывая голову.
- Я серьезно, - сказал ведущий. - Ножевое ранение в селезенку, потащили в операционную - не знаю, жив ли сейчас, - и язык отрезан, причем давно...
- А что, - сказал, откашливаясь после смеха командир, - выгодный курьер, лишнего не скажет, писать, скорее всего, не умеет, так что можно было и пальцы отстрелить... - он опять подавился смехом.
Пришли спецназовцы - командиры обеих групп и их замы. В отличие от нас, они были мрачны.
- Дети в подвале играли в гестапо, - сказал Тихий, садясь и закуривая.
- А ты в курсе, что связник был немым? - осторожно спросил я.
- Конечно, - сказал Тихий. - Даже если бы не знал, то когда мой нож воткнулся ему в бок, он так разинул рот, что я увидел, чем он вчера ужинал - кажется, творожком и сухофруктами. Ну и обрубок, естественно, увидел, - с таким коротким языком обычно не говорят...
- Что значит «если бы не знал»? - спросил неслышно подошедший начальник разведки полка, тоже дававший объяснения. - Ты знал его раньше?
- Конечно, товарищ майор, - не оборачиваясь, ответил Тихий. - В школе вместе учились.
- В школе молодого моджахеда, - хохотнул командир второй группы. - Но Тихий вовремя свалил, потому и с языком до сих пор...
Все заржали.
- А не мешало бы подрезать, - сказал начальник разведки. - С таким языком спокойно до дембеля не доживешь. Скажи спасибо, я твою беллетристику скоммуниздил, пока они моргалами хлопали. На вот...
Он достал из нагрудного кармана мабуты сложенный листок, протянул Тихому.
- Сказали «в деталях», написал в деталях, - Тихий забрал листок, положил в карман. - Спасибо, Иваныч...
- А как, все-таки, ты его приколол? - спросил командир ведущего. - Они теперь с тебя не слезут.
- Да где сели, там и слезут, - сказал Тихий. - Он что живой, что мертвый одинаково немой. А подрезал я его и в самом деле случайно. Пошел со стороны сада, там колодец обнаружил, оросительная система, кяриз от реки, значит, неглубоко, и, вероятно, через кишлачок идет. Я про этот кишлак слышал, когда-то приютом поэтов был, давно очень... Короче, спустился я в колодец, а он мне навстречу шлепает. Ситуация патовая, даже матовая, - мне стрелять нельзя, ему можно, коридор прямой, я вижу столб света его колодца, метрах тридцать от моего, он видит мой колодец. Пришлось обратно подтянуться и висеть там, пока не подошел. Слава аллаху, он один был. Я на него свалился, автомат ногами выбил, стали махаться, - здоровый дух, кое как его уронил, но он из моих ножных ножен мой «меч Аллаха» выхватил и давай махать и тыкать в меня. Тут я его кисть поймал, зафиксировал, хотел вывернуть, а он сам вдруг вперед подался, прямо на клинок левым боком - то ли вывернуться хотел и не справился, то ли самоубийством решил покончить, чтобы в плен не попасть... Вот и вся история. Потом мои подоспели, вынули его на поверхность, я по коридору пробежался, до выхода во дворик внутренний, ничего не нашел, вернулся. Портфель с документами у малика был, которого в доме взяли вместе с муллой, начфином, замполитом и начштаба их комитета. А деньги... Вроде, там какие-то деньги тоже были, а, Иваныч? - повернулся он к начальнику разведки.
- Были, да им (майор мотнул головой в сторону штаба) мало показалось. Им, видите ли, источник с той стороны сообщал о сумме в два раза большей... Вы дом хорошо обыскали? - повернулся он к прапорщику, заместителю Тихого, который с группой пленил исламский комитет.
- Все обшарили, всех обшмонали, товарищ майор, - сказал прапорщик. - Даже в бассейн лазили, ну как его, хаус. Там точно курорт - внутренний дворик по периметру усажен красными розами, в центре - тот бассейн, в углу - как раз колодец, из которого по желобу вода в хаус течет и в арык по периметру, вдоль которого розы. А какая автоматика воду наверх поднимает, я не понял. Черпаки крутятся сами - обычно ишак кругом ходит, а тут...
- Я такие механизмы видел в неглубоких кяризах, - сказал Тихий. - Как водяная мельница, колесо с лопастями, бегущая вода крутит, черпаки на ремне, вот и весь фокус...
- Инженеры, ети иха мать, - сплюнул прапорщик. - И крыша над двориком ажурная, хоть и из глины, всегда и свет и тенек, и пахнет там, я чуть не одурел, чесслово, как в Ессентуках у клумбы, что возле грязелечебницы имени Семашко. Нам бы так жить!..
Солнце уже было высоко и палило. Наступало обеденное время, и нас отпустили, пригрозив разобраться до конца.
- Знакомая история, - сказал Тихий. - Какие ордена, когда вы все, что можно, нарушили, убили, украли, скажите спасибо, что мы вас не посадили. В принципе, ничего страшного, все при своих и разбежались. Думаю, больше никого не тронут, живем спокойно...
И мы, набившись в кузов «Урала», отправились на аэродром, чтобы пообедать, поваляться пару часов у бассейна, пережидая жару, и под вечер, но не поздно, чтобы успеть вернуться засветло, отвезти спецназ к месту приписки, в Фарахруд.
После обеда мы с Тихим пошли не в бассейн, а на стоянку.
- Надо проверить, вдруг твой борт обыскали, - сказал Тихий. - Уже известно, что обшмонали бээмпэшки, которые пикап сопровождали, да и сам пикап...
Сумка лежала в бардачке, тряпье на ней никто не шевелил.
- Надеюсь, ты замок не расстегивал? - спросил я Тихого, отдавая ему сумку. - Вдруг там подлянка?
- Не боись, расстегивал, конечно, - усмехнулся Тихий. - Нет, они в деньги взрывчатку не подкладывают, не итальянская мафия, однако.
Я не удержался, расстегнул «молнию», заглянул. Там лежали одинаковые пачки афганей - по сто десяток каждая, перетянутые розовыми тонкими резинками.
- Не больше ста пятидесяти тысяч, - разочарованно сказал я. - Было бы из-за чего шум поднимать. Пять тысяч чеков, годовая офицерская зарплата. Двухкомнатная кооперативная квартира или «семерка» Жигулей. На одного не хватит... А ты как это отхватил? - я закрыл сумку, протянул ему.
- Положи пока обратно, - сказал он. - Дома уже вынесу... А взял я ее не в кяризе. Если ты заметил, я сухой на борт поднялся, даже ног не замочил. У этой галереи всего три выхода - один у самой речки, за зеленкой, в смысле, за садом, - там, прости за игру слов, ждала засада полковой разведки - они все выходы из зеленки перекрыли. Второй колодец во внутреннем дворике, о нем мой зам говорил. А третий как раз между ними, в самом саду, просто для полива. Там тоже хаус, бассейн, но в нем воды сейчас нет, видно, механизм подъема сломался, и заслонка в стене закрыта - такие панно со львами, газелями и птицами на всех четырех стенках бассейна, и не поймешь, что это отверстия для влива и слива. Вот наш гость в одно из них и вылез, хотел уйти в западный слив, та галерея выводит в соседний виноградник, за сотню метров отсюда, а там свищи его... Вот когда он выполз, я ему на голову и спрыгнул сверху. А он каким-то чудом извернулся, ножик с ноги у меня выхватил, разозлил меня, короче. Но я его несмертельно, думаю, в селезенку не попал, ниже маленько, чтобы успокоить. Ну и если быть честным до пределов дозволенного, то вторую сумочку, которая была у немого, я отдал разведчикам. Главную же долю забрал в доме мой зам, ее и вручили начальству вместе с документами. Правильно поделили, не сомневайся...
- Я и не сомневаюсь, - сказал я.
- Только должен тебя сразу предупредить, - сказал Тихий, морщась, - мы добытые деньги на личные нужды не тратим. Так в нашей роте заведено. Все уходит на поощрение доброжелателей - агентов из местных то есть. Они просто так стучать на своих не будут, а вот за деньги - любые, как говорится, капризы... Но казенных у нас нет, приходится работать на самоокупаемости. Если ты настаиваешь, я тебе, конечно, выделю, но немного...
- Я похож на доброжелателя? - обиженно спросил я, хотя и был расстроен, что случился облом с халявными афошками - мог бы купить лишнюю «монтану», минимум. И, чтобы уйти со скользкой темы, спросил: - Лучше скажи, чего ты в объяснительной написал, вдруг очную ставку устроят...
- Да не будет никакой очной и заочной, - засмеялся Тихий. - Они теперь сами озабочены, как все подмести так, чтобы все чисто было, но и им поклевать крошек осталось. А в объяснительной я написал примерно так, как в курилке рассказал - скупо и без ненужных подробностей.
- Тогда про какую беллетристику начраз говорил? - спросил я, показывая на карман «разгрузки», куда Тихий спрятал листок.
- А это я злой поначалу был - им на блюдечке всю верхушку уезда выложили, с планами, агентурой, деньгами какими-никакими, - а они допросы учиняют вместо представлений к орденам. Ладно, Иваныч увидел, когда мимо проходил, - а у него глаз как фотоаппарат, увидел, запомнил, идет дальше и текст увиденный в памяти читает. Прошел три шага, вернулся, пока наш конвоир не видел, забрал у меня листок, в свой карман положил, пошел к своему стулу. Сел, показал мне, что я баран и всех подставляю. Пришлось написать казенным слогом.
- Дашь почитать? - спросил я.
- Да пожалуйста, - Тихий протянул мне сложенный листок. - Можешь по прочтении сжечь...
Я люблю читать написанное людьми, которых я знаю лично. В написанном тексте знакомый, казалось бы, человек вдруг поворачивается какой-то иной стороной. Не темной или светлой, не скрытой до того изнанкой, а невидной в разговорах способностью переводить свое восприятие мира именно в письменный текст. Когда человек пишет в расчете, что его будут читать и перечитывать, когда он понимает, что слово здесь - воробей, оно поймано, он начинает вести себя не так, как в разговоре... В своем тексте человек выглядит так, как он сам себя видит. Мне хотелось посмотреть, как себя видит спецназовец Тихий, спокойно втыкающий нож в селезенку другому человеку, - хотя речь его удивляла меня совсем не спецназовским синтаксисом, но это мог быть отголосок его нежного детства, бабушкиной любви к поэзии, привитой к податливой душе внука. Но что пишет этот человек, держа перо сбитыми на казанках пальцами? - сбитыми, вероятнее всего, о зубы противников, обшлаг куртки которого заляпан чужой кровью? Я развернул листок.
Прежде чем обратиться к стилю и сюжету, я продегустировал почерк и грамотность автора по внешнему виду текста. Объяснительная была написана ровным красивым курсивом - таким шрифтом, как правило, пером и тушью, ясные умом инженеры-конструкторы осуществляют подписи в рамке в правом нижнем углу ватмана с чертежом - вроде: «Главный редуктор» или «Камера сгорания». Конечно, почерк Тихого не был так бездушен - буквы не отрывались друг от друга, и некоторые украшались росчерками и завитушками, впрочем, только подчеркивающими твердую решительность, холодный расчет, уверенность, самолюбие, не переходящее в самолюбование, чувство художественной гармонии... Качества хозяина почерка можно длить, и все они могут оказаться другими. Однако два качества самого текста были неоспоримы. На белом листе писчей бумаги, той, что не в линейку и не в клетку, и на которой строки неопытного писца обязательно ложатся вкривь и тем более вкось, текст Тихого был написан, как по линейке - строки были параллельны верхнему обрезу и друг другу, отступая каждая от предыдущей ровно на высоту букв, которые были весьма, между прочим, невелики, не более трех миллиметров высотой. Особенно впечатлял левый обрез текста, идеально параллельный левому краю листа при отступе около двух с половиной сантиметров, - все выглядело так, будто Тихий не писал, а печатал на некоей машинке с курсивным шрифтом. И печатал без ошибок! Во всяком случае, я не обнаружил ни одной синтаксической или орфографической, разве что он сомнительно использовал тире, но я никогда не был силен в пунктуации, ставил знаки препинания по наитию, на слух и не мог в случае Тихого обосновать свои сомнения.
Итак, беглый осмотр текста показал, что автор его имеет глубокую привычку к письму, и такую привычку не обретешь, конспектируя лекции в военном училище, да и вообще, в учебе. А написано на листке было следующее (могу привести полностью, потому что не сжег и не выбросил сию бумагу, а вложил ее в том Ахматовой и так, в поэме про самое синее море, он доплыл до сегодняшнего дня - даже чернила не пожелтели):

Объяснительная записка
Составлена собственноручно командиром такого-то взвода такой-то роты такого-то отряда специального назначения старшим лейтенантом Камневым А.П. для освещения темных мест в работе по реализации разведданных, имевшей место в одном из квадратов западного Герата 30 саура 1366 года солнечной хиджры, что соответствует 20 апреля 1987 года по григорианскому календарю.

В качестве эпиграфа, раскрывающего тему:
«В дерево, которое не дает плодов, никто не бросает камней» (Муслих ад-Дин Саади).

Как известно, первое, что должен сделать командир группы СпН, получив задание, - собрать самую подробную информацию о месте предстоящей работы. Помимо изучения аэрофотосъемки, нанесения объекта на карту, привязки его к местности, анализа полученных разведданных, работы с макетом местности и пр., командиру не мешает знать историю места, где предстоит работать группе. И, чем глубже он проникнет в историю, тем точнее сможет действовать, поскольку хронологический контекст, в который помещено место (уместная тавтология), не менее важна, чем контекст пространственный. С помощью товарищей из ХАДа, доброжелателей, переводчика моей группы, недоучившегося студента-историка сержанта Джураева, приобретенной в нашем книжном магазине книги «Искусство Персии», я смог создать макет места предстоящей работы в ящике с песком Времени. И свою дозволенную речь я начну, не мешкая, с рассказа о том, как все начиналось, чтобы сегодня закончиться.
А началась эта история в славные времена веселого Байсонкура, внука могущественного Тамерлана, сына ленивого Шахруха и брата звездолюбивого Улугбека. Как всякий любитель виноградного сока с солнечной искрой (тогда здесь делали хорошее вино, а не мутную кишмишовку, как сегодня), молодой принц, сын правителя Герата, был покровителем всяческих искусств - особенно живописи, литературы и танцев. Совершенно естественно, что он любил проводить время среди поэтов и художников, слушая стихи и позируя (см., например, миниатюру «Пьяный принц пристает к индийской танцовщице»), обнимая танцовщиц разных направлений, свезенных со всей империи великого Тимура и из-за ее пределов, несмотря на беспредельность ее. Много славных дел во имя искусства совершил Байсонкур, и одним из важнейших стало строительство маленького подобия райского сада. Здесь, вдали от дворца и отца, среди виноградников, у самой реки, но на таком от нее удалении, чтобы не доставали весенние наводнения и в то же время вода из русла даже в самые сухие месяцы питала два райских сада, названных по книгам мудрого Саади - Гулистан и Бостан (розовый и плодовый сады соответственно), был возведен приют всех искусств, где цвели розы, журчали фонтаны, в тени абрикосов и гранат пировали поэты, соревнуясь в похвалах своему покровителю, ловя сетями плещущихся в облицованных лазуритом Хаусах юных гурий... Короток был век Байсонкура, но дела его продолжали жить, и стоял построенный им дом творчества, названный Саади-Чешма (источник Саади), - нет никаких сомнений в том, что под этой сенью щербетоголосый Навои писал о любви Лейлы и Меджнуна. И текла мимо двух садов река Времени, и ничего не напоминало, что когда-то, согласно точнейшему Фирдоуси, здесь стоял шатер персидского льва Бахрама, чьи старые лучники обратили в бегство вражеских боевых слонов, и те топтали своих хозяев, и ущелье, куда утекала вечная река, было завалено трупами, и вода была красна, как расплавленный металл. Но круг замкнулся - та вода, обогнув вселенную, вернулась, и теперь в нее вступили мы...

Здесь текст обрывался - перо даже чиркнуло, видимо, начальник разведки в этом месте вытянул листок у Тихого.
- Если бы проверяющим твое сочинение был я, то оценил бы его примерно так... - сказал я.- Что это, товарищ старший лейтенант? Я вас спрашиваю! Тут судом офицерской чести не обойдешься, здесь трибуналом пахнет! Стиль вашей объяснительной оскорбителен для армии, чужд ей, как цветок в стволе пушки. Таких поэтов нужно гнать из Вооруженных Сил ссаными тапками, чтобы не распространяли бациллу гуманизма, чтобы не вовлекали в это порочное занятие прочих слабых духом старших лейтенантов!.. Конец цитаты. А уже от себя, от лица прочих склонных к пороку чтения старлеев, спрашиваю: разве может офицер спецназа вот так писать? Я зачитался, я требую продолжения романа!
Тихий улыбался, он был явно доволен моей реакцией. Выдержав паузу, сказал:
- Спасибо за высокую оценку, конечно, но я вынужден разочаровать и суровых проверяющих и слабых духом старлеев. Никакой я не кадровый. Хуже того, по образованию я - филолог, - на нашем потоке среди трех пацанов любимой присказкой было, что лучше дочь ефрейтор, чем сын филолог. А плюс мой в том, что через два месяца у меня, как и у тебя, - неотвратимый дембель, - если, конечно, Аллах раньше не дембельнет. (Он постучал костяшками пальцев по прикладу своего автомата.) Поэтому мне эти расследования всегда были по барабану, мою карьеру ими не испортить, в армии оставаться не собираюсь... Чего молчишь? Не поймал, что ли?
- Кажется, поймал, - сказал я. - Немая сцена, как и полагается. Пытаюсь представить тебя филологом.
- Я и сам его забыл, этого любителя слова, - сказал Тихий. - Придется вспоминать. Когда-нибудь приедешь ко мне, будем пить самогон, закусывать жареным мясом, и я тебе расскажу...
Оценка: 1.8539 Историю рассказал(а) тов. Игорь Фролов : 11-02-2014 21:40:40
Обсудить (118)
06-04-2017 03:56:57, Пиджак в запасе
Я старлея через полгода службы получил, а мой инженер практи...
Версия для печати

Авиация

Ветеран
Лучшие истории 2013 г. из раздела "Авиация"

Аэродром «Северный»
Пятница. 10 часов 25 минут

- «Эрмитаж», 132-й карту выполнил, вырулить для взлета.
- 132-й, выруливайте. Курс взлета 81 градус.
- Разрешили, 132-й.
Ми-8 с бортовым номером 49 «поехал» на полосу аэродрома «Северный»...

Очередной день майора Дуничкина начался на удивление спокойно. Тапки оказались под кроватью, давление в норме, завтрак - горячим и вкусным, а постановка задачи - деловой и быстрой. Единственное, что смущало - это погода. Ветер был не сильный, но плотный. Десятибалльная облачность опускалась все ниже, в воздухе ощутимо запахло дождем...
ВПШГ (воздушная поисково-штурмовая группа -КБ) приехала на УРАЛе. Командиром оказался давешний знакомый Чухинцева. Узрев экипаж разведчик заулыбался:
- О, здАрова авиация! Как жопа? Не болит?
Алексей смущенно крякнул и непроизвольно почесал свою пятую точку. Виктор, поручкавшись с разведчиками:
- ЗдАрома, маньяки. А че ей сделается. Жопа летчика - это два дополнительных полушария, которые есть «Альфа и Омега» авиации.
- В смысле??? - вполне искренне удивляется «разведос».
- А в прямом. Летчиская задница - это шестой орган чувств.
- И?... - спецура слушала майора, окружив его полукольцом.
- И он мне вот подсказывает, что ваше нашествие в Затеречный район Ичкерийской респАблики в такую вот мерзкую погодку требует подготовки в виде дополнительного жертвоприношения.
Разведчики, открыв рот, зачаровано внимали разглагольствованиям доморощенного философа.
- Камлать сейчас будем.
Дуничкин заглядывает в кабину:
- Леха, где мой шаманский бубен?
Правак, озадаченно моргнув, не сразу принимает «правила игры» своего командира.
- Чего?..
- Бубен мой где?!
- Ннне знаю... - Чухинцев, хлопая глазами, постепенно начинает въезжать в тему. - Вроде Макаров брал. Он же по вечерам по тихому шаманит.
Спецура, вертя головами обутыми в сферы, начинает непроизвольно хихикать, догадываясь, что летчики, известные в армейской среде своим неподражаемым трепом, попросту разыгрывают их.
Макаров с видом Булгаковского Кота-Бегемота, «починяющего примус», вертелся по другую сторону вертолета. Естественно, разговор Дуничкина не мог быть им не услышан. Отойдя к рулевому винту, Владимир Андреевич пробубнил указания в «Айком»...
- Ха! Хватит заливать, авиация! А то мы не знаем, что... - ироническое замечание разведчика обрывается. Глаза командира «командос» округляются. Хихиканье остальных «специалистов» тоже сходит на нет. Спецура как-то сразу подтягивается к своему вождю и пялится в сторону домика, откуда к вертолету приближается Валера - правак майора Шершнева. В руках у Валеры был шаманский бубен...

Пятница. 10 часов 32 минуты
Ми-8 N49

- «Эрмитаж», 132-й на первом отход левым по заданию.
- 132-й по заданию выполняйте, «Эрмитаж».
- Леха, давай курс. Погнали наши городских. Блин...
- На курс 20.
- Принял. 20. Включаем вооружение. Стас, главный.
- Главный включен. Оружие к бою готово.
- Принял...

- О-Ф-И-Г-Е-Е-Е-ТЬ!... - слитный выдох представителей ВПШГ шипящим восхищенным шепотом растворился в пространстве.
- Командир, ты че, РЕАЛЬНО будешь колдовать?!
Разведчики недоуменно смотрят на подошедшего правака.
- Витя, Макаров сказал, ты бубен забыл. А возвращаться плохая примета. Я принес. Только свежей вороны нет. Вот, чуток мяса в столовой дали. - Валера отдает «инвентарь» ошалевшему Дуничкину и с невозмутимым видом удаляется. «Рексы», разинув рты, пялятся на пилота...

Пятница. 10 часов 45 минут
Ми-8 N49

- О, гляди. «Чехи» рыбу ловят. Леха, ты видел, когда-нибудь нохчу-рыбака?
- Тока если они фугасами «рыбачат». А вместо реки - дорога.
- ТочнА. Прям лучше и не скажешь. Скока там еще до поворотного?
- Первую минуту считаю...
- Принял... Подержи, я покурю.
- Взял...
- Отдал...

Понимая, что отступать некуда, Дуничкин, приняв «подарок», разворачивается к разведчикам. Те, сбившись в кучу и насторожено поводя стволами автоматов, молча наблюдают за манипуляциями «пилота-шамана». Дабы не уронить авторитет командира, Чухинцев, засунув голову под приборную доску, истерично ржал внутрь себя, для пущей надежности заткнув рот кепкой.
Сделав сосредоточенно-умное лицо, Дуничкин приступил к обряду. Достав из пакета кусок сырой говядины и проковыряв в нем отверстие, майор напяливает его на ствол носового пулемета. Затем, отойдя от вертолета метров на пять, поворачивается лицом на Восток и подымает руки с бубном вверх. Ветер затихает. Над стоянкой устанавливается тишина. Спецура завороженно следит за «шаманом».
Из домика выходит Виталич и, увидев Дуничкина с бубном и замерших в немом восторге разведчиков, тут же выпадает в осадок...

Пятница. 10 часов 55 минут
Ми-8 N49

- Да... С бубном это я переборщил....
- Витя-а-а... Не напоминай. Меня опять «кондратий» сейчас хватит. Нам еще работать.
- Стас, позови старшОго в кабину.
- Ок. Сейчас кликну. За пулемет?
- Нет, за тобой пусть постоит. Уточнить кое-что надо.

Макаров с остальными зрителями в лице наземного техперсонала и свободных пилотов находился в «засаде» в курилке. Дабы не поломать достойно срежиссированную самим собой театральную постановку, Андреич начинает шипеть в сторону Виталича:
- Сссссс... Виталичччььь... Ползи на голосссс...
Ошалев от уведенной картины, Виталич, беззвучно открывая рот и пуча глаза, проходит в курилку к Макарову:
- Ой, бля-я-я-я... У Вити совсем крыша поехала...
Макаров, обхватывая за плечи командира, начинает посвящать последнего в суть происходящего. Через пару минут поняв, что это не умопомешательство Дуничкина, а розыгрыш, Виталич с воплями начинает пинками разгонять зрителей из «партера». Распинав публику, устремляется на «сцену», грозя всеми возможными и невозможными карами экипажу Дуничкина, если они не взлетят через минуту.

Пятница. 10 часов 56 минут
Ми-8 N49

- Звал, командир?
- Да, смотри сюда. Вот Песчаное. От него начинаем крутить. Откуда начнем?
- Секунду, сорентируюсь... Вот. Значит, от Песчаного на Кумли, потом на Буруны N3, затем на Карасу и вот эти сопочки южнее Червленых Бурунов.
- Понятно. Кого ищем?
- Да есть инфа одна... Надо проверить.
- Добро. Начали.

Наблюдая в окно за взлетающим вертолетом Дуничкина, Шершнев задумчиво трет подбородок:
- Слушай, Виталич, а чего это там Виктор как чукча с бубном скакал? И где он его, собственно, надыбал?
Виталич, продолжая строчить боевое донесение:
- Да... Андреич в своем репертуаре... Все без смехуЁчков своих обойтись не может. А бубен... А что бубен? Давеча кто-то из Иркутских бригадиров на борту оставил, вот и приютили у себя. Нам звонили уже, просили поберечь. С оказией передадим. За бакшиш, знамо дело...
- Понятно... Тока скажу тебе, Виталич, неправильно это...
- В смысле?
- Не нужно смеяться над тем, чего не понимаешь. С нашей работой тем более...
- Да ладно тоску нагонять. Нормально все будет... Надеюсь...
- Вот и я о том же...

Пятница. 11 часов 15 минут
Ми-8 N49

- Так, Леха, мы счас где?
- Где-то здесь...
- Че так неуверенно?
- А ты побольше крутись. Я те че, GPS что ли? Шарахаешся из стороны в строну. То сюда, то отсюда... Кругом пески одни. Хер уцепишься...
- Ладно, не шипи. Домой долетим?
- Долетим... Куда мы денемся... О! Смотри, «Нива», бля!!!
- Точняк! Стас, кричи старшОго!
В кабину вваливается старший группы:
- Чего тут у вас?..
- Гля, она?
- О!!! Зашибись!!! Ловим!!!
Ми-8, заложив вираж, начинает ловить автомашину. «Нива» увеличивает скорость.
Разведос с охотничьим блеском в глазах начинает орать:
- А-А-А БЛЯ!!!! Точно нечистые!!! Командир, высаживай нас!!! Счас мы их спеленаем!!!
Вертолет, пройдя над «Нивой», опять закручивает вираж. «Нива» резко останавливается. Из неё выскакивают четверо «партизан» и разбегаются в разные стороны. Видя, что бандюки разделились, старшОй впадает в истерику:
- ДАВАЙ, ВЫКИДЫВАЙ НАС!!! БЛЯ, УЙДЕТ РЕЗУЛЬТАТ!!! - и вываливается в грузовую. Дуничкин сажает машину и из нее мгновенно выпадает часть группы.
- Витя, давай за теми!!!- Охотничий азарт заражает и весь остальной экипаж. Вертолет подпрыгивает метра на три и устремляется за другим бандюком.
В кабину залетает разведчик и, заламывая руки, просится за пулемет. Бортач, показав кукиш, сам усаживается на сидушку:
- Командир! Пройдись над ним!!! Счас мы его положим!!!!
- Мужики, тока живым давайте!!!
Сафари завертелось...

Пятница. 12 часов 30 минут
Ми-8 N49

Крутанувшись над останками горящей «Нивы», вертолет берет курс домой. Чухинцев, уточнив что-то на карте и скорректировав курс:
- Бля, здорово покуражились, да, командир?
- Это точно. Шикарная охота получилась. У нас давно такой не было.
В грузовой кабине разведчики незлобно попинывали троих духов, обсуждая подробности. Вертолет приближался к Тереку...
- Стас, че за кипешь там, выгляни. - Виктор, педалируя машину, смотрит на приближающуюся реку. - Лех, бля, смотри... Прям по Тереку стена стоит... Сука, не хочется на эшелон залазить...
В кабину, опережая указания Дуничкина, заглядывает старшОй:
- Командир, там духи как будто с ума сошли. Их пизд....шь - они не чувствуют. Орут и мечутся как будто обдолбленные. Че делать?!
Виктор, озабоченный приближением неприятного метеообразования в виде пониженной облачности с плотным мелким дождем и ухудшением видимости, отвечает:
- Да выкиньте одного нахер, вон в Терек, остальные заткнутся. Вам и двоих за глаза хватит...
Разведчик скрывается обратно.
- Леха, посчитай, нам топлива при наборе эшелона на Моздок хватит?
Штурман начинает двигать НЛ-10 (штуманская линейка вроде логарифмической - КБ), шевеля губами и делая пометки на НПЛ (наколенный планшет лётчика - КБ). Через минуту выдает:
- В обрез. Тока на один заход.
- Сука... Может, дома сядем, а?
- Давай попытаемся...
Вертолет входит в дождь...

Пятница. 12 часов 50 минут
Ми-8 N49

- «Эрмитаж», 132-й на четвертом 100 посадку.
- 132-й посадку разрешаю. Ветер у земли 100-110 градусов 8 порывы до 12.
- Принял, 132-й.
- Повнимательней на заходе. Что-то птиц много.
-Понял, 132-й...
Одновременно с последней фразой Дуничкина руководителю полетов откуда-то снизу материализуется стая воронья... Спустя мгновения:

РИ-65 (Речевой информатор):
«Борт номер 18049, отказ левого двигателя!»
«Борт номер 1849, отказ левого генератора!»
«Борт номер 18049, опасная вибрация левого двигателя!»

Дуничкин:
- СУКА...
Дальше руки сами делают то, что вбивалось в мозг с училищных времен...
Чухинцев:
- Пиздец...
Махов:
- Хер им всем...
Мельтешение рук в воздухе. Манипулируя АЗС-ами и прочим.

Ми-8 приземляется на одном двигателе и заруливает на стоянку. Выключается. Разведчики выходят из вертолета и замолкают, открыв рты и выпучив глаза. Все остекление кабины летчиков покрыто кровью и перьями. На пулемете, изображая эмблему джинсов «MONTANA», разинув клюв, висит здоровенная ворона...

УАЗ, забрав духов, уезжает со стоянки. СтаршОй, затоптав окурок, протягивает руку Дуничкину:
- Бывай, командир. До последнего думал, что ты прикалываешься с бубном. Но после сегодняшнего...
Дуничкин рассеяно кивает головой, наблюдая за суетой возле 49-го:
- Слушай, а где третий дух??? Вроде двоих увезли...
Разведчик, уже сделавший пару-тройку шагов к своей группе, которая загружалась в подъехавший УРАЛ:
- Ты ж сказал, одного в Терек выкинуть можно... Ну и...
Сигарета из рук Дуничкина выпадает, а глаза округляются:
- Ну ни х... себе слетали за хлебушком...

Оценка - 1,85
Оценка: 1.8431 Историю рассказал(а) тов. voyaka111 : 05-01-2014 21:39:59
Обсудить (0)
Версия для печати

Флот

Ветеран
Лучшие истории 2013 г. из раздела "Флот"

Погусарили...

«Union Jack» - «союзный гюйс. Один из государственных символов Соединенного Королевства Великобритании и Северной Ирландии: комбинированный флаг, состоящий из наложенных друг на друга флагов Святого Георга (Англии), Святого Андрея (Шотландии) и Святого Патрика (Ирландии). Самых маленьких, как обычно обидели и Красного дракона Уэльса на него так и не поместили.
Но и так, без дракона, этот трехсоставной флаг сейчас мне кажется сильно перенасыщенным. А тогда, более 30 лет назад, на левом рукаве моей вызывающе импортной, польской куртки этот флажок мне казался исключительно изысканным. И сам себе я в этой курточке казался неотразимым плейбоем, которого на несколько минут попросили покинуть кабину собственного «Ламборджини», чтобы дать интервью смазливой корреспондентке журнала «Hustler».
А курточку эту я купил 2 года назад прямо у нее на родине, в польской Гдыне, куда на учебном корабле нас занесла курсантская судьба. Недалеко от причала, где навечно пришвартован боевой эсминец польских ВМС времен 2 мировой войны «Bliskawica», в маленьком полуподвальчике, я и мой товарищ Серега, поминутно озираясь, приобрели контрабандный товар.
Наверное, британский флаг, все же не зря был пришит на рукав моей куртки, как-никак, именно этот эсминец, один из лучших в своем классе того времени, действовал под оперативным управлением Британского Адмиралтейства, сохранив при этом польский экипаж и национальный флаг. В знак уважения поляков к своим союзникам.
В этот же погожий осенний севастопольский вечер я совершенно не думал о действиях союзников в северной Атлантике и не спешил на встречу к смазливой корреспондентке, хотя был бы, наверное, совсем и не против. Но были дела и поважнее.
Все тот же мой товарищ Серега, теперь уже лейтенант, попросил об одной, вполне посильной услуге, а отказать своему училищному однокласснику я, конечно, никак не мог. Да и встречался я с ним всегда с большим удовольствием: человек он компанейский, веселый, заводной и остроумный - из тех людей, от общения с которыми всегда подзаряжаешься оптимизмом и положительной энергией.
Исключительно благодаря своим личным качествам и тяге к иностранным языкам попал Серега служить в одно из самых загадочных соединений флота - 112 бригаду кораблей, которые пытались (не очень удачно, правда) маскироваться под рыболовные сейнеры и траулеры. Его «Большой морозильный траулер» с не совсем внятной надписью «ССВ-591» был пришвартован на противоположной стороне Севастопольской бухты и готовился к очередному длительному выходу в море то ли в район Норфолка, то ли мыса Канаверал.
Я переехал на городском катере бухту и через некоторое время уже сидел у Сереги в каюте. В отличие от нас, «вояк» - корабельным офицерам 112 бригады за мужество и стойкость во время пребывания у вражеских берегов полагалось сухое вино, а каюту мой товарищ делил с помощником командира по снабжению. Наверное, поэтому данный продукт питания в их каюте присутствовал практически в неограниченных количествах. Мы совершенно по чуть-чуть, чисто символически продегустировали этого винца и двинулись в город.
Дело в том, что до выхода в море Сергей арендовал себе квартиру, куда в скором времени должна была приехать из Ленинграда его жена. К ее приезду тот подошел вполне основательно и где-то прикупил мешок картошки. Картошку эту привезли и сгрузили на квартире все того же помощника по снабжению. Вот этот-то мешок нам и предстояло транспортировать к новому месту жительства.
Изначально транспортная операция планировалась с применение такси. Но с наличными деньгами были у господ офицеров некоторые проблемы, а свои чековые книжки они как назло позабыли в своих каютах. Притом помощник по снабжению оказался человеком вполне гостеприимным и угостил своих молодых коллег совершенно непревзойденным нектаром, который он лично готовил у себя на кухне все из того же сухого вина, технического спирта (шила) и каких-то заморских ингредиентов. Пригубив этого чудодейственного напитка, и опять совсем по чуть-чуть, мы набрались сил и решили везти картошку в троллейбусе, а там всего каких-то два или три квартала пешком.
С троллейбусом проблем не возникло, и вот уже впереди виден нужный нам дом, а немного не доходя до него сверкает огнями цветомузыки стеклянное здание ресторана «Виктория». На подходе к ресторану мы слегка упарились. Вроде и не очень тяжело, но очень неудобно, мешок на каждом шагу норовит выскользнуть из рук, к тому же с одного края он надорвался, и из него пытаются выскочить наиболее активные картофелины. Нести приходится в одном, строго определенном положении и что-то уже сильно вступило в напряженные суставы, а также поясницу.
"Фу-у, передохнем? Может по кофейку? - Серега показывает на ритмично подсвечивающиеся окна ресторана. Прекрасная идея! Кидаем мешок в прилегающий к дорожке кустарник. Кому он тут может понадобиться, тем более, что стемнело уже?
В ресторане накурено и многолюдно. Выходной все-таки. Справа за длинным столом суровые капразы, все в парадном, сурово произносят торжественные клятвы в адрес какой-то кафедры. На сцене две брюнетки в ослепительно прозрачных нарядах, совершенно не хуже, а то даже и лучше, чем Агнета и Анни поздравляют нас с волшебным новым годом или сообщают о том, что папочке не стоит так напиваться на рождество. «Happy New Year»! До Нового Года почти три месяца, а что такое «рождество» в те времена еще знать запрещено, поэтому к совету «не напиваться» народ относится снисходительно.
На первый взгляд, мест в ресторане нет, и судя по тенденциям, не предвидится. Однако Серега уже шепчется с эффектной дамой в кружевном передничке, все время кивая в мою сторону, и та снисходительно машет мне в сторону углового столика «заказано». Я уже отчетливо понимаю, что одним кофе мы теперь не отделаемся.
Деловито пересчитываем все наличность, что сэкономили от непоездки на такси, и предполагаемой мизерной сдачи. Не густо!
- Так мальчики! Есть только белый портвейн! «Магарач». Чем закусываем?
Я до сих пор полнейший профан в названиях и содержимом ресторанных блюд, а тогда и говорить нечего. Сразу впадал в длительный ступор, сопровождающийся нечленораздельным мычанием. Но сейчас я спокоен - со мной Серега! Тот не глядя листает карту блюд.
- Портвейн? Белый? Телятина с моцареллой имеется?
- Ха! Сыру не подвезли!
- Ну, тогда... антрекот де Пари? ... Говяжьи стейки с соусом из голубого сыра?... Перепела в воловах?
- Сереж! Ты при деньгах что ли? Я же тебе говорю - сыра, нету! Господи - перепела! Возьмите салат из осьминогов. Свежий салат-то! Хлеба и минералки я вам так принесу.
- Да? Ну, тогда..., Валюш, а сколько портвейн? А салат? ... Тогда две портвейна и один салат: « Salada de Polvo»! Во! Только этот салат - в двух тарелках!
- Сержик! А вам, не много ли? Вы мне кажется уже сегодня где-то того... А сегодня вообще какая-то суета непривычная: милиция дважды подъезжала, люди какие-то незнакомые сидят...
- Валь!
- Хорошо, хорошо! Приятные округлости Вали удаляются в сторону кухни.
Салата, конечно маловато. Тем более, что я почему-то на «Керчи» не пообедал, хотя и времени до катера было достаточно. А вот портвейна, как раз многовато. Сержик раскраснелся, и уже во всю флиртует с какой-то дамой от «капразовского» стола. Теперь уже под «Бони-М». «Sunny» в исполнении прозрачных брюнеток ничем не хуже, чем «Happy New Year».
Похоже, что белый портвейн начинает смешиваться в крови с тем божественным нектаром, который мы дегустировали чуть раньше. Кажется, надо освежиться! Спускаюсь на первый этаж, в «комнату для джентльменов». Долго умываюсь. О!. Зеркало: «Ну и рожа! Так вот ты какой: офицер ракетоносного Военно-Морского флота!... Так! Сконцентрироваться!...».
Опять долго умываюсь. Опять концентрируюсь. Из зеркала на меня жалобно смотрит что-то жалкое и бледное. Хорош! Пора картошку нести. Ориентируясь по плиткам пола и стараясь по ним держать равномерную длину шага, выхожу в фойе.
Что-то тут как-то многолюдно и шумно! Визжат женщины. Кто-то кого-то бьет! Трое или четверо бьют одного! Серега!!! Ах, подонки! Великолепным прыжком влетаю в толпу и один из негодяев улетает под лестницу! Знай наших! Кто-то хватает меня за плечо, резкий удар с пол-оборота... Получи! Н-аа еще! Какая-то кувалда обрушивается мне по ребрам... Не могу вздохнуть... Вокруг орут, пыхтят и матерятся... Что-то наваливается сверху... Выворачиваюсь... Куда-то бежим... За кем гонимся? За нами гонятся? Визг автомобильных тормозов. Меня пытаются свалить, им это удается, асфальт больно бросается в лицо, подскакиваю и бью ногой во что-то мягкое, в лицо мне тычется какая-то железяка..., ствол! Ну не может же он вот так выстрелить и убить лейтенанта! Что-то раскалывается у меня в голове, и она разлетается на тысячи осколков... «Наверное, все таки убили» - успевают подумать простреленные мозги, и туловище погружается в спасительное небытие.
...

- Эй! Але! Лейтенант! Да очнись ты уже!... Чеерт! Пааадъеем!!! Тррревога!!! Что-то холодное льется на голову и стекает за шиворот. Пытаюсь осторожно вздохнуть. Первый вздох - он самый трудный. Это знает абсолютно каждый, только успел забыть об этом. Вздохнуть удается только до половины, а потом ниже, в районе левых ребер вспыхивает огонь..., и правых тоже... Если ребра поджаривают, значит какие-то части туловища еще сохранились!
Задерживаю дыхание..., пожар слегка затухает. Какая-то сила вдруг начинает трясти меня за ноги, боль в ребрах вспыхивает с новой силой, но я к своей радости понимаю, что у этого туловища еще существуют и ноги...
- Да вставай ты уже! Командир твой уже приехал! Сейчас разбор полетов начнется!
- А... Что-то огромное, сухое и отвратительное пытается пошевелиться у меня во рту. О! У меня еще есть рот, я его чувствую и еще я что-то слышу!
- А...
- Что, А?
- А где я?
Каждое произнесенное слово троекратно пульсирует в моих простреленных мозгах. Но судя по тому, что я что-то слышу, ощущаю, знаю, что у меня должны быть ноги и ребра, а также произношу какие-то звуки - пуля в мозгах не задела жизненно-важных органов. И они, эти мои мозги пытаются быстро регенерироваться, чтобы заполнить возникшую пустоту. Процесс, кстати, необычайно болезненный.
- Ну как где? В комендатуре конечно! Ты что, не помнишь ничего, что ли?
Собрав всю свою волю, пытаюсь приоткрыть глаза. Глаза то у меня тоже должны где-то существовать! Один точно существует и его удается приоткрыть. Господи! Какой мучительно - белый потолок!
- Давай, вставай! Уже все собрались, сейчас менты приедут, на опознание.
- Трупа?
- Какого трупа?
- Ну, моего, наверное...
- Шутишь? Молодец! Хотя на труп ты сильно похож. Корешок твой - получше выглядит, но и ему досталось.
- А ты кто?
- Я командир комендантского взвода, старший лейтенант Н. Ты, что действительно не помнишь? Ты же мне вчера всю промежность в яичницу превратил, когда мы вас от ментов отбивали! Я чуть выжил! Каратист, хренов!
- И ты меня за это застрелил?
- Ага! Кстати очень хотелось! Это тебя, по твоей бестолковой башке, мой матросик приложил. Иначе никак в машину загружаться не хотел. Вставай уже, пойдем, умоешься и на разбор. Тут из-за вас всю ночь комендатура на рогах стояла. Командующий в курсе. Вы там ментам какую-то операцию провалили, и еще отметелили весь их РОВД неслабо. Так что готовься.
Господи! Ментов отметелили! Комендатура! Командующий! Яичница всмятку! На разбор! Лучше бы он меня вчера на самом деле пристрелил. Или это я еще сплю? Сейчас проснусь в своей уютной «керченской» каютке, выдохну из себя весь этот ночной кошмар, умоюсь и на подъем флага... Напрягаюсь, но вторично проснуться не удается. Только очень сильно болит горло. Такое впечатление, что вчера меня еще и задушили. А впрочем, где не болит? Наверное, просто четвертовали!
Однако сажусь. Пытаюсь встать. Охаю, но стою! Хочется зашнуровать кроссовки..., шнурки отсутствуют, как и ремень на безнадежно порванных джинсах. Старлей ухмыляется: «Пойдем, отдам, а то некоторые после такого дебоша обязательно пытаются удавиться». Хорошая идея, кстати!
Сидим с Серегой перед кабинетом коменданта Севастопольского гарнизона полковника Б. Говорить о чем-то невозможно. К тому же у меня совсем не открывается левый глаз, да и вообще вся левая сторона лица сочится последствиями асфальтовой болезни. Серега неестественно бледен, лицо: опухшее и под тем же левым глазом огромный лилово-черный синяк. Но глаза открыты. Все.
Заходите!
Делать нечего, заходим, пытаясь продемонстрировать зачатки строевой выправки и подтянутости. Явно что-то не получается. Слева направо на нас сурово взирают судьи Военной Инквизиции: помощник военного коменданта майор З., какой-то мужик без формы, с сильно опухшим носом, подполковник милиции, сам комендант гарнизона полковник Б, командир моего корабля капитан 2 ранга М. Вадим Олегович, командир «ССВ-591», тоже капитан 2 ранга, и тот старлей, которому я угодил в промежность. В качестве ведущего выступает лично комендант.
- Ну что «красавцы»! Все пропили, и флот умудрились опозорить? Месяце еще нет, как прибыли, а город-герой уже вздрогнул! Это вас в вашем электронном училище научили так водку жрать? Ну? Чего молчите?
- Так мы водку не пили, товарищ полковник.
- А что пили? Полковник роется в бумагах - Портвейн? Тем хуже для вас! А драку , драку зачем устроили? Ресторан весь в дребезги разнесли. Почти. С какой стати? От портвейна одного? Вот Виталий Николаевич - комендант кивает на подполковника милиции - докладывает, что вы им сорвали спецоперацию, по задержанию опасных преступников. Они с вашей помощью преступника упустили и потери имеют. Вот полюбуйтесь на оперуполномоченного, - комендант кивает на мужика с бесформенным носом - тебя кто бил? Этот рыжий?
- Нет, вот этот - чернявый.
Палец опера упирается в меня. Ужас! Это я такого шкафа? В такую лепешку?
- А второй?
- А второго вообще...как с цепи..., мы его задерживать стали, думали он тоже из этих, то есть сначала мы другого начали задерживать, а этот вмешался, у Леши вот ногу сломал! Если бы ваш комендантский взвод не приехал, не знаю...
- Слушай капитан! Давай-ка членораздельнее! Вот этот ногу вашему сотруднику сломал?
Мычу про себя: «Это он об мои ребра, наверное, сломал!», оказывается, что мычу я это вслух. И все меня слышат. Полковник вдруг улыбается. И опять обращается к капитану.
- А тот первый, которого вы сначала задерживали? И почему вы вдруг решили, что они тоже из этой преступной группы?
- Тот первый сбежал! Из-за этих! А эти мешок какой-то несли, а потом его куда-то дели, и мы подумали..., и еще они за столик сели, заказанный отдельно..., а была ориентировка и информация...и Леша ногу...
- А вы в ресторане засаду, что ли устроили? Всем своим отделом?
- Ну, типа того...
- Ага! И Фокс от вас ушел!
- Какой... фокс?
- Слушай, Виталий Николаевич, - комендант обращается к подполковнику
- ты вот как только от меня выйдешь, отправь своего опера сразу в вытрезвитель. Я тебе очень рекомендую! От него так вчерашним прет, что с ног сбивает. Они у тебя там, в засаде, так пережрались, что лейтенантам этим и не снилось. И если бы в «Виктории», настоящая братва была, ты бы всего своего отдела сегодня не досчитался.
- Товарищ полковник! Давайте не будем отклоняться! Не дело комендатуры оценивать действия милиции. Мы у себя сами разберемся, от кого прет, а от кого нет. Разговор сейчас вот об этих...
- Слушай, Виталий Николаевич! Мы уже с тобой говорили на эту тему неоднократно. Но я тебе еще раз повторю: все, что происходит в этом городе, в том числе и в его милиции - всегда будет делом Флота. Всегда! И моя комендатура для этого существует. Неужели это не понятно?
- Да причем тут милиция? Ваши лейтенанты, без году неделя...
- А притом, что пока ты своему начальству докладывал, руководству города жаловался, что лейтенанты твоим орлам носы и ноги переломали, Командующего ночью беспокоили, я кое-что выяснил. Вот рапорта и объяснительные. От официантки, что «героев» этих обслуживала, от трех офицеров из Черноморского училища, моих хороших знакомых, кстати, от директора ресторана, еще от одного официанта, вот от старшего лейтенанта Н. - комендант потрясает пачкой бумаг - и выясняется, что все несколько иначе было, вот документы..., ты пока жаловался на Флот, я документы собирал. А ты не удосужился!
- Ну, какие документы!? Все и так, на поверхности, напились, влезли не в свое дело, нанесли тяжкие телесные повреждения сотрудникам милиции, неподчинение законным требованиям, опять-же, если бы не ваши комендантские, у меня бы уже был ворох документов...
- Так вот я тебе скажу: твои орлы, пока сидели в засаде - жрали водку! Водку! Которой, официально в ресторане вчера не было! Вот: были коньяк «Ай-Петри», по цене..., да!, та еще цена!..., массандровский «Мускат», портвейн белый «Магарач», сухач за 89 копеек и еще какое-то дешевое бырло. И когда надо было кого-то там задерживать, они все были - дрова! Потому что не меньше чем по бутылке водки выпили! Вот: официант пишет! И это, я тебе скажу - на вчерашние дрожжи! Потому что твои опера - вообще не просыхают.
- Да кто вам сказал...
- Официальный документ сказал! Честные люди сказали! Не любят они вас, почему-то. Вот и сказали. А Леша твой, так нажрался, что со второго этажа по лестнице упал на первый. И жалко, что он только одну ногу сломал! Вот, офицеры училища, официальные рапорта подали, на имя Командующего: как все было на самом деле. Я наверное всю вот эту стопку бумаг, сейчас прямо в горисполком отнесу... А? Ничего нового, они, эти начальники не узнают о твоей службе, однако для прояснения ситуации... Хочешь?
- Ну, товарищ полковник..., мы у себя сами уж, как ни будь..., может..., ну доложить там как-то... ориентировка пришла...ошибочно приняли...а вот офицеры ваши...
- А с офицерами нашими мы сами разберемся! Я тебя уверяю! Самым строгим образом! Они дорогу в ту «Викторию» навсегда забудут. Только и ты помни, если вдруг у тебя возникают проблемы с военнослужащими - сразу мне звони! Сразу! Пока твои костоломы... Ну? Договорились? Вот и ладно! И «Жеглова» своего забери, от греха подальше, никак не пойму , зачем ты его сюда тащил.
И товарищи милиционеры покидают помещение. Носатый что-то шипит в мой адрес, наверное хочет после разбора пригласить на пиво...

Остаемся наедине с Военным Трибуналом, и его Председатель продолжает свою обвинительную речь.
- Я вас, товарищи пьянствующие офицеры, пригласил сюда для беседы с представителями милиции только для того, чтобы вы поняли, в какой заднице могли оказаться, если бы вовремя не подоспел комендантский взвод. Там, в застенках РОВД, вы бы уже сознались во всем и даже в том, что лично по указанию королевы Виктории, полученном в одноименном ресторане, застрелили на Малаховом кургане в 1855 году адмирала Нахимова. И сидели бы сейчас в следственном изоляторе! Поэтому на меня и вот этого старшего лейтенанта, вы должны богу молиться.
Вы еще за свою службу много всяких гадостей услышите о зверствах полковника Б. и его комендатуры. Так и должно быть! Но запомните, раз и навсегда, а также передайте всем своим поповцам, дзержинцам и прочим пушкинцам - о любых контактах или проблемах с севастопольской милицией немедленно должны знать в комендатуре. Немедленно. Иначе ничем уже вам помочь будет невозможно.
Вы что думаете? Они там действительно кого-то ловили? Они там квасили, а когда напились - нашли себе жертву в виде двух стриженных и лопоухих лейтенантов. Глаз у них на таких святых, как вы - наметанный. А флот они не любят, и более того: есть предположение, что подобные спектакли разыгрываются специально и по указанию свыше. Что там творится на уровне министров, мы можем только догадываться. Вы хоть понимаете, о чем я?
- (Хором) Так точно, товарищ полковник!
- Не слышу!
- Так точнааа!
- Другое дело! А что вы перли в ресторан, да так и не донесли?
- ( Серега) Картошку. Я картошки мешок купил, жена приезжает, а мы на боевую...
- Так что же вы в ресторан поперлись? Не могли себе бутылку в магазине купить и картошечки с маслом наварить? А вы поперлись спрутов жрать. Как там официантка излагает... Комендант роется в своей стопке бумаг. - Ага! Вот... «ребята вели себя хорошо...» - Смешно! - «...заказали две бутылки портвейна белого «Магарач» и салат из осьминогов»... один что ли?... слышите, товарищи командиры, чем ваши лейтенанты питаются?
Надеюсь, вы им объясните теперь, как и чем надо закусывать? А картошка ваша, где теперь?
- Там, в кустах осталась...
- Понятно. Директору ресторана подарок сделали, они теперь на этой картошке сильно поднимутся. А жену свою ты чем кормить будешь? Будешь ее встречать без картошки и вот с такой рожей... Кстати! Это ты жену начальника кафедры тактики кадрил? Он мне жаловался! Да, женщина приятная, ничего сказать не могу. Только ее сын в этом году уже старлея получил. Понимаешь гусар?
Сергей Павлович (командиру ССВ) я тебя прошу, до приезда его жены - с корабля лейтенанта не отпускай, ни под каким предлогом. Он у тебя кто? Переводчик? Английский и испанский? Пусть за это время еще и французский выучит. Или португальский... Задание от коменданта! Договорились? А в целом, конечно, когда четверо пьяных бьют одного, есть в этом что-то не совсем правильное. Но это не значит, что самому надо портвейн литрами пить! Ясно? Разведчики - свободны!
Серега со своим командиром пулей выскакивают за дверь. Полковник ходит вокруг меня кругами.
- Так! Теперь ракетчики. Вадим Олегович (моему командиру), а в чем это он у тебя ходит? И какому флоту он вообще служит? Комендант хватает за мой изысканный «Union Jack» и начинает его выдирать, вместе с рукавом. Польские нитки не выдерживают и рукав в конце концов отрывается. Полковник кидает рукав командиру.
- Вот тебе, замполиту своему отдай!
Лейтенант С.! Напрааво! Два шага вперед! Выполняю команду, охаю и хватаюсь за ребра. Полковник подходит к стенду на стене и показывает мне Военно-Морской флаг.
- Вот Флаг твоего Флота, твоего Корабля и твоей Родины! Я надеюсь, что это ТВОЙ ФЛАГ на всю оставшуюся жизнь! И никакой иной флаг, никакой иной державы ты не вправе носить на своей одежде, даже если форма одежды - гражданская! Ясно?
- Так точно!
- Лейтенант С.! За нарушение формы одежды объявляю Вам трое суток ареста!
- Есть трое суток ареста!
- Вот так вот! Я бы тебе еще добавил и за поедание морских гадов, но поскольку также считаю что, когда четверо бьют одного, это в корне не правильно - ограничимся на этом. И вот что, Вадим Олегович, заведи его сейчас в поликлинику, пусть рентген ребер сделают и левый глаз посмотрят, а то будешь свою «Славу» из завода с инвалидами выводить. Свободны!
Через трое суток, для скорейшего «оморячивания» меня перевели на противолодочный крейсер «Москва», который проходил испытания после ремонта и постоянно находился в море. А еще через три недели, при заходе в Главную базу «Москва» на встречных курсах разошлась с «ССВ-591», который уходил к атлантическому побережью США. Корабли поприветствовали друг друга флагами, а у меня сильно зачесалось где-то под левыми ребрами и я искренне пожелал удачи Сергею Павловичу, всему экипажу его корабля, а в первую очередь, конечно, Сереге.

Прошел 31 год. Мы сидим с Сергеем на террасе какого-то ресторанчика не Крестовском острове. Столько лет не виделись! Сидим и вспоминаем. Вспоминаем наших друзей, наши боевые службы, наш Севастополь, и его командира Сергея Павловича, с которым я имел честь служить в дальнейшем, в штабе Черноморского флота.
Конечно же, и ту нашу героическую драку на заре своей офицерской службы, тоже вспоминаем. И ни о чем не жалеем. Выпиваем совсем по чуть-чуть, чисто символически. Не портвейн. Водочку. А закусываем..., осьминогов, или хотя бы кальмаров в меню, к сожалению не оказалось. Закусываем свинными отбивными, котлетами по-киевски с жареной картошкой. А минералку нам симпатичная официантка так принесла, явно покоренная Серегиной галантностью, шириной плеч и неотразимой улыбкой. Он совершенно не изменился. И я подзаряжаюсь его энергетикой и все тем же искренним оптимизмом. Будто и не было этих трех десятков лет. Спасибо Серый! И извини меня, если что-то было не так.

Прошло еще некоторое время, и перед самым новым годом пришло мне по почте новогоднее поздравление в виде красочного приглашения.
«Уважаемый Виктор Георгиевич! 3 февраля 2013 г. В городе-герое Севастополе состоятся торжества, посвященные 30 летней годовщине подъема Военно-Морского Флага на ракетном крейсере «Слава». Торжественные мероприятия будут проводиться на борту гвардейского ракетного крейсера «Москва» (та-же наша «Слава», только переименованная) и в доме офицеров флота. Программа мероприятий... Приглашаем Вас принять участие в торжествах, для чего прибыть на Минную стенку г. Севастополя к 7.30 3.02.13. Форма одежды парадная».
Вот как. И я конечно поеду. Поеду к этому светлому белому городу, который провожал нас в море и ждал долгими месяцами нашего возвращения. К этому морю, которое ласково принимало нас своей волной и провожало дальше, в Средиземку, Атлантику, в Северное и Баренцево моря... Я поеду обязательно! Потому что, когда еще? Когда я еще смогу обняться со своими друзьями, офицерами первого экипажа нашего крейсера? Когда еще смогу пройти по его палубе, на которой оставил свою офицерскую юность и часть своей души? Может быть в последний раз и представится такая возможность.
Но вот что меня волнует. В числе приглашенных, будет конечно и наш первый командир, Вадим Олегович. Теперь уже контр-адмирал. Столько лет прошло! Он меня и не узнает-то. Что я ему скажу? Как представлюсь? Наверное так: «Лейтенант Сергеев, два портвейна и салат из осьминогов». Тогда он точно меня узнает. Обязательно.

Впервые изложил тут:
http://vik-sergeev.moy.su/publ/pogusarili/2-1-0-95

Оценка - 1,82
Оценка: 1.7174 Историю рассказал(а) тов. Виктор Сергеев : 03-01-2014 15:26:09
Обсудить (2)
06-01-2014 01:34:29, Hit282
Трав-лер, отмороженный...
Версия для печати

Флот

Ветеран
Фрол-10 (Заключительная глава)
На перроне Мурманского вокзала стоял старый мичман. Небольшой чемодан меж широко расставленных ног, да картонная коробка с аккуратно прорезанными отверстиями. Вот и весь багаж. Ничто не выдавало в нем главного боцмана сторожевого корабля N.
В чемодане пара тельняшек, бритва с зубной щеткой и полотенцем, десяток пачек папирос «Беломорканал».
А в картонной коробке... . В картонной коробке, как в карцере, свернувшись клубком, лежал корабельный кот Фрол.
Сколько же моряков, игравших ДМБ, он проводил с этого перрона? Сотню? Две сотни? Наверное, гораздо больше. А вот теперь сам играет ДМБ. Старый моряк глубоко затянулся «беломориной», и горько усмехнулся. Не так он собирался оставить службу на Флоте. Он не был тщеславен. И не собирался уходить со службы, но иногда все же представлял, как его торжественно провожают с корабля на заслуженный отдых.
А получилось совсем наоборот. Он провожал свой списанный корабль, уводимый буксиром на разборку. Да, неожиданно появившийся корабельный кот Фрол, вернувшийся с длительной гулянки. Сколько тоски, переходящей в ужас, было в глазах у кота, что боцман на несколько дней ушел в зверский запой. Годами им лелеянный корабль, способный служить еще долгие годы, списали.
В конце концов, боцман взял себя в руки, и оформив соответствующие документы, уезжал на юг. Там у берега Черного моря, в небольшом домике ждала его верная спутница жизни. Как говорил он,- моя старуха.
Фрол ехал с ним. Он, словно понимая всю безысходность, молча влез в коробку и словно впал в транс. Лишь иногда тяжело вздыхая и всхлипывая. Да матерясь по своему, по- кошачьи.
И был долгий путь на юг, сопровождаемый трудностями провоза животных на транспорте. На долгих остановках боцман выносил коробку из вагона, и Фрол несся в кусты для оправления нужды. И так стремглав возвращался обратно, с лету прыгая в коробку. Словно боясь отстать. С грехом пополам доехали. Фрол с интересом осваивался в новой для себя жизни. Цветущие деревья и кусты, цветы, пчелы. Странные птицы, поющие на деревьях. Все было для него в новинку, ведь он многое видел впервые.
Прошло несколько лет.
Старый боцман занимался хозяйством. Дом, есть дом. То крышу отремонтировать, то крыльцо, то забор, то огород вскопать, то подкрасить что-нибудь. Работы не меньше, чем корабле.
Фрол тоже не сидел без дела. Переловив мышей и крыс в доме, он занялся соседскими котами. Ни один кот не смел переступить границу двора. Они стали бояться Фрола больше, чем собак.
Часто по вечерам, боцман и Фрол выходили на берег моря. И сидя на огромном замшелом валуне, подолгу всматривались в морскую даль, Словно ожидая, что на горизонте появится их родной корабль. Ветерок с моря слабо шевелил седые волосы старого боцмана, и играл рыжей с проседью шерстью корабельного кота Фрола. Заходящее солнце отбрасывало длинные причудливые тени их сидящих фигур.
Корабль не появлялся. Да, и не появится. Распилен, расчленен, переплавлен на иглы их любимый сторожевик N.
-Идем, Фрол, домой,- негромко говорил боцман.
И они шли по самой кромке воды, оставляя на мокром песке следы. Боцман в тельняшке, опирающийся на суковатую палку, и прихрамывающий рыжий в полоску кот.
В тот вечер, вернувшись в дом с обхода своих территорий. Фрол увидел сидящего за столом с боцманом незнакомого человека. Он остановился в нерешительности на пороге, пытаясь рассмотреть его. К боцману иногда заезжали сослуживцы. Матросы, офицеры. Многие знали Фрола, знали, что он живет у боцмана, и старались привезти ему какой-нибудь деликатес. Этого с одной звездой на погонах с красной полосой он видел здесь впервые. Но было в этом человеке что то очень знакомое.
Офицер повернулся к двери, и медленно поднялся со стула.
- Фрол! Фролушка!
Стул опрокинулся, глухо стукнувшись о пол.
Длинный прыжок от порога, и в следующий миг Фрол был на груди майора медицинской службы.
ПОНОМАРЕНКО!
Фрол почти обхватив его за шею, громко заурчал, вдыхая знакомый, но почти забытый запах.
Пономаренко, бережно поддерживая кота, нежно гладил его по спине. Глаза блестели от навернувшейся слезы.
Почти неделю он гостил у боцмана. И Фрол не отходил от него. Но вот и прощание. Подняты бокалы.
-За тех, кто в море!
И выпито на посошок. А прощальное рукопожатие на перроне затянулось. Замялся что- то Пономаренко.
-Фрол! Поедешь со мной?
Тело кота подалось ему навстречу....
Но тяжело вздохнув, Фрол подошел к боцману, и сел у его ног.
-Я еще приеду!- крикнул Пономаренко, запрыгивая на подножку тронувшегося поезда.
-До свидания, боцман! До свидания Фрол!- потонуло в гудке тепловоза.
Провожающие с интересом смотрели на эту пару. Человека и кота.
-Пошли, Фрол.
Кот с трудом запрыгнул на плечо боцману, тот согнулся. Фрол спрыгнул на перрон, и они не спеша побрели домой. К старухе. Боцман, тяжело опирающийся на палку, и прихрамывающий рыжий кот по имени Фрол. Старый моряк и старый корабельный кот.
Оценка: 1.7734 Историю рассказал(а) тов. Станислав Солонцев : 20-10-2013 09:10:58
Обсудить (6)
13-12-2013 01:45:47, Notsaint
Слава КЗ однозначно!...
Версия для печати
Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 Следующая
Архив выпусков
Предыдущий месяцДекабрь 2017 
ПН ВТ СР ЧТ ПТ СБ ВС
    123
45678910
11121314151617
18192021222324
25262728293031
       
Предыдущий выпуск Текущий выпуск 

Категории:
Армия
Флот
Авиация
Учебка
Остальные
Военная мудрость
Вероятный противник
Свободная тема
Щит Родины
Дежурная часть
 
Реклама:
Спецназ.орг - сообщество ветеранов спецназа России!
Интернет-магазин детских товаров «Малипуся»




 
2002 - 2017 © Bigler.ru Перепечатка материалов в СМИ разрешена с ссылкой на источник. Разработка, поддержка VGroup.ru
Кадет Биглер: cadet@bigler.ru   Вебмастер: webmaster@bigler.ru   
Отечественные декоративные бордюры отзывы
рольставни.